Часть 13

      Неделя, прожитая в оцепенении, в пассивном ожидании, стала для девушки своеобразным чистилищем. Она металась между омерзением к предложению Мэн Яо и леденящей душу логикой его доводов. И по капле, через боль и сопротивление, эта логика начала перевешивать. Она начала склоняться к той страшной истине, что свобода — даже та, что заключается в возможности дышать без страха, — требует жертв. И что ее тело, возможно, последний козырь, который она может разыграть. И судьба, будто поджидавшая этого шаткого решения, явила себя в одну из таких ночей.       Дверь в ее спальню распахнулась без стука, заполнив пространство гнетущей, знакомой аурой. На пороге стоял Вэнь Жохань. Он был облачен в роскошный бордовый халат, расшитый золотыми узорами, его распущенные волосы были темнее ночи за окном. Он вошел с грацией хищника, уверенного в своей территории, и его появление было так внезапно и властно, что у Джейн перехватило дыхание. Она не знала, что его визит — дело тонких, ядовитых усилий Мэн Яо, который за ужином в кабинете Господина вскользь, под видом шутки, обронил: «Ваша жемчужина, Господин, теряет свой блеск в одиночестве. Боюсь, без солнца вашего внимания даже самый редкий цветок может увядать». Этого намека, как щелчка по больному самолюбию, оказалось достаточно. — Ну что, как моей заморской диковинке живется в новых покоях? — его голос был низким, обволакивающим, с притворной, почти насмешливой заботой. Он остановился в паре метров от нее, его горящий взгляд медленно, с наслаждением скользнул по ее фигуре, очерченной тонким шелком ночного халата. — Не одиноко?       Она не успела найти уместных слов, не успела надеть маску заискивающей радости. Он сделал один стремительный шаг — и вот она уже была прижата к краю кровати, его руки, словно стальные тиски, сомкнулись на ее плечах. Он навис над ней, заслонив собой свет, и в его глазах плясали темные огни торжества и голода.       Увидев, как ее глаза расширились от неподдельного ужаса, как кровь отхлынула от лица, он тихо, низко рассмеялся. Звук этот был сладким и опасным, как яд. — Мне подчиняются кланы, — прошептал он, его губы почти касались ее кожи. — Я заставляю трепетать целые народы. Я могу поставить на колени любого… но вот одну хрупкую женщину, что сводит меня с ума, я приручить не в силах? Неправда ли, забавно?       Он удерживал ее без усилия, его сила была подавляющей, не оставляющей пространства для сопротивления. Он наклонился еще ниже, и его губы коснулись ее уха, а дыхание обожгло его. — Скажи мне, жемчужина моя, — его шепот был подобен шелесту ядовитого растения, — ты боишься меня? Я… омерзителен тебе?       В этом вопросе звучала не потребность в утешении, а жажда признания своей власти, даже если эта власть основана на страхе и отвращении. Он хотел слышать правду, чтобы насладиться ею, чтобы еще раз доказать себе, что может обладать не только телом, но и самыми сокровенными, темными чувствами в ее душе. И в этот миг, прижатая к ложу, с его тяжестью на себе и его дыханием в ухе, Джейн поняла, что бегство окончено. Пришло время шага вперед. Даже если этот шаг вел в пропасть.       Джейн закрыла глаза, чувствуя, как границы между ее телом и его волей растворяются. Воздух, который она втягивала в легкие, был густым и тяжелым, словно пропитанным дымом от его власти. Он всегда видел ее насквозь. Лгать сейчас было бы не просто бесполезно — было бы оскорбительно для его проницательности, и он бы немедленно это ощутил как вызов. Ей пришлось бы играть в самую опасную из игр — говорить правду, но облачить ее в такие одежды, что он смог бы принять ее. Она открыла глаза, и ее взгляд, затуманенный искусственно вызванной влагой, встретился с его пылающим взором. — Государь… — ее голос был тихим, с хорошо отрепетированной дрожью смирения. — Ваша невежественная наложница… просто не была готова. Я боялась… своей неискушенностью разочаровать того, чье величие не имеет границ.       Он низко засмелся, и этот звук, казалось, вибрировал в самом воздухе. Но затем, к ее изумлению, его хватка ослабла. Он не просто отпустил ее — он медленно, с театральной плавностью, соскользнул с ложа и опустился на одно колено перед ней. Его алые глаза, горящие в полумраке, смотрели на нее снизу вверх, но в этом взгляде не было ни капли смирения. Это был взгляд хищника, избравшего новую, изощренную тактику. — Не этого ли ты хотела, моя жемчужина? — его бархатный голос обволакивал ее, как ядовитый нектар. — Так страстно желала увидеть, как повелитель кланов опускается перед тобой на колени? Увидеть мое… унижение?       Его рука, сильная и горячая, плавно скользнула вниз и подхватила ее пятку. Прикосновение было одновременно властным и невероятно нежным. Затем он наклонился, и его губы, мягкие и обжигающие, коснулись ее кожи в самом уязвимом месте. По телу девушки пробежали предательские мурашки, волна непроизвольной реакции, которую она не могла подавить. Он знал, что делал. Он был виртуозом в этом — в искусстве смешивать подавление с мнимой самоуничижительностью, боль — со странным, извращенным наслаждением.       И в этот миг, пока ее разум пытался осмыслить этот перевернутый спектакль, в голове у нее, словно удар молнии, пронеслась крамольная, неуместная мысль: « Делал ли он тоже самое для своей покойной жены?»       Эта мысль была одновременно леденящей и просветляющей. Она видела в этом не интимную ласку, а часть арсенала его власти — инструмент, который он, возможно, использовал и раньше, чтобы сломить, подчинить, привязать к себе. Он не стоял перед ней на коленях как поклонник. Он стоял на коленях как завоеватель, доказывающий, что может завладеть ею даже через эту иллюзию подчинения.       И она поняла, что это — и есть тот самый шаг. Тот самый момент, когда бегство заканчивается. Не тогда, когда он берет ее силой, а тогда, когда она позволяет ему убедить себя, что это — ее победа.       Ее дыхание стало прерывистым, превратившись в серию коротких, тихих вздохов, которые она тщетно пыталась контролировать. Он был внимательным зрителем на этом спектакле ее смущения, его алые глаза, словно раскаленные угли, отмечали каждую смену выражения ее лица, каждый предательский румянец, проступающий на коже. Его губы, мягкие и безжалостные, продолжали свой путь. После пятки — внутренняя сторона колена, нежный, скрытый изгиб, где пульс стучит так же громко, как испуганное сердце. Поцелуй был долгим, влажным, заставляющим мурашки вновь пробежать по ее коже. Затем его рот переместился на коленную чашечку, жесткий выступ, который он коснулся с почти ритуальной нежностью, прежде чем начать медленное, неумолимое движение вверх по бедру. Его губы скользили по ее коже, словно писец, выводящий невидимые иероглифы владения. Каждое прикосновение было одновременно лаской и посягательством, стирая границу между наслаждением и нарушением. И когда он достиг мягкой, бледной кожи внутренней поверхности бедра, он остановился. Не предупредив, без тени жестокости, но с абсолютной уверенностью, он вонзил зубы в нежную плоть.       Боль была острой, стремительной, но почти тут же сменилась жгучим, пульсирующим онемением. Она ахнула, ее тело вздрогнуло, но его руки, лежащие на ее бедрах, не позволили ей отстраниться. Когда он отпустил, на коже остался багровый, четкий отпечаток его зубов. Метка. Свидетельство того, что даже в этой иллюзии ее превосходства, когда он стоял на коленях, именно он отмечал ее как свою собственность.       Ее щеки пылали огнем, в котором смешивались стыд, ярость и нечто иное, незнакомое и пугающее — смутное, темное возбуждение. Ее разум, острый и аналитичный, кричал о профанации, о насилии. Но ее тело, преданное ею самой, реагировало иначе. Кровь горячей волной приливала к местам его прикосновений, а в низу живота загорался тот самый трепетный, постыдный жар. Почему? — металась она в панике. Почему я чувствую это, глядя на него сверху вниз? Почему эта иллюзия власти над тем, кто поистине всемогущ, так опьяняет?       Он не двигался дальше. Его губы снова заскользили вниз по бедру, к колену, затем снова вверх, выписывая замысловатые, медленные круги, намеренно избегая самого сокровенного, самого жаждущего ее центра. Он дразнил, подогревал, доводил до исступления каждым прикосновением, каждым горячим выдохом на влажную от волнения кожу. И тогда ее осенило. Он ждал. Он, Вэнь Жохань, повелитель Безночного города, намеренно затягивал эту пытку-ласку, чтобы сломить не ее тело, а ее волю. Он ждал, когда ее собственное тело, ее собственная плоть предадут ее и заставят ее — умолять. Чтобы она, сгорая от стыда и этой новой, жгучей потребности, сама попросила его положить конец этой мучительной неопределенности. Он хотел не просто взять ее. Он хотел, чтобы она отдалась. Чтобы ее последнее сопротивление было сметено не его силой, а ее же собственным, неподконтрольным желанием. И в этом осознании заключалась новая, еще более глубокая бездна унижения. И одновременно — странное, извращенное освобождение. Игра была названа. Теперь ей предстояло решить, готова ли она сыграть в нее до конца. — Государь...       Этот единственный слог сорвался с ее губ не мольбой, не протестом, а выдохом полного капитулирования сознания перед телом. Звук был влажным, сдавленным, рожденным где-то в горле, перехваченном стыдом и желанием. Ее щеки пылали багровым пожаром, а шелковый халат, окончательно утративший всякую претензию на защиту, сполз с одного плеча, обнажив хрупкую ключицу и плавный изгиб плеча. Бледная кожа мерцала в тусклом свете, как перламутр, выброшенный на берег после бури. Он добился своего. Он сломал ее сопротивление, не грубой силой, а изощренной алхимией прикосновений, превращающей отторжение в ответный трепет. Но он ли?       В самый пик этого унизительного торжества, когда ее тело трепетало под его руками, а разум тонул в хаосе, ее внутренний взор, острый и незамутненный, выхватил из тьмы другой образ. Пара янтарных глаз, узких и проницательных, подобных глазам лиса, наблюдающих из густой тени. Тот, кто был всегда неприметен, чьи поклоны были безупречны, а улыбка — натянутой маской. Мэн Яо.       Ощущение было жутким, леденящим душу. Внезапно, с мучительной ясностью, она осознала, что они оба — и она, и могущественный Вэнь Жохань, чье дыхание обжигало ее кожу, — были всего лишь марионетками в игре, ниточки от которой тянулись к тому, кто стоял в тени. Это он, своим ядовитым шепотом, направил главу клана в ее покои этой ночью. Это он, с своей вечной, подобострастной ухмылкой, расчистил сцену для этого спектакля власти и подчинения. И он наблюдал. Не физически, но его незримое присутствие, его холодный, расчетливый интеллект витал в воздухе, заставляя ее чувствовать себя вдвойне обнаженной — не только перед тираном, но и перед его теневым архитектором.       Какую цель он преследовал? Укрепить ее положение, сделав ее более полезной? Или, наоборот, привязать её собственного хозяина к ней еще сильнее, чтобы затем, в нужный момент, дернуть за ниточку и наблюдать падение? Она не знала. Но она знала, что ее нынешнее унижение и ее мнимая «победа», завоеванная ценой ее тела, были частью его замысла. Они оба танцевали под невидимую дудку этого вежливого, незаметного кукловода.       Ее мысли, острые и отчаянные, были грубо прерваны. Вэнь Жохань, внимательно следивший за малейшими изменениями в ее лице, должно быть, уловил мимолетную тень отрешенности. И в ответ его палец, уверенный и властный, скользнул вниз, к самому эпицентру ее смятения, к тому влажному, пульсирующему ядру ее стыда и желания. Он провел им по ее сокровенной плоти, собирая с нее физическое доказательство ее предательства — ту самую влагу, что кричала о ее телесной капитуляции громче любых слов.       Она издала непроизвольный, глубокий стон, когда он убрал палец. Ее глаза, широко раскрытые, в ужасе и омерзении к самой себе, наблюдали, как он поднес его к своим губам. Его взгляд поймал ее взгляд, и на его лице расцвел довольный, хищный оскал, полный торжества и презрительной снисходительности. Медленно, с демонстративным, почти ритуальным наслаждением, он провел языком по кончику пальца, слизав с него все её иследы.       Он вкушал не просто ее плоть, но и ее унижение, ее вымученное возбуждение, ее сломленную волю. И в этом мгновении, глядя в его пылающие алые глаза, Джейн с ужасом понимала, что, возможно, самый опасный хищник был не здесь, перед ней, а там, в тени, с глазами цвета старого меда и вечной, загадочной улыбкой на устах. И ее будущее зависело теперь не только от милости того кто заточил её, но и от непредсказуемых планов его самого верного и самого опасного слуги.       Мысль, слабая и запоздалая, промелькнула в затуманенном сознании — остановить, оттолкнуть, вернуть себе крупицу контроля. Но в тот же миг его язык, обжигающе горячий и влажный, коснулся самого ядра ее стыда и желания. Это было подобно удару молнии, пронзившему ее сокровенную тьму ослепительным, болезненным светом. Глаза ее непроизвольно закатились, веки сомкнулись, не в силах вынести ни его пожирающего взгляда, ни этого слишком нового, слишком яркого ощущения, что разрывало ее изнутри. Мир сузился до темноты под ее веками и до того огненного вихря, что бушевал внизу живота.       Его руки, железными обручами сомкнувшиеся на ее бедрах, не позволяли ей ускользнуть, закрепляя ее в этом унизительном и сладостном распятии. Он преклонялся перед ее телом, как перед алтарем, но это было поклонение охотника, вкушающего свою добычу. И сквозь полуприкрытые ресницы, в миг прояснения, она видела его — его алый, полыхающий взгляд, пристально наблюдавший за каждым ее вздохом, каждой судорогой. И с каждым ее сдавленным стоном, с каждым непроизвольным выгибом спины, он издавал низкий, одобрительный гул, что вибрировал прямо в ее плоть, в ее кости, становясь частью ее собственного экстаза.       Она забылась. Разум, этот последний оплот ее «я», отступил, смытый волной чистой, животной чувственности. Опустив взгляд, она видела его — Повелителя клана Вэнь, того, чье слово значило жизнь или смерть, — стоявшего на коленях между ее ног, служащего ее наслаждению. И в этом заключалась извращенная, ошеломляющая пирамида власти: он, всемогущий, на коленях; она, пленница, венчающая его темя. Но эта иллюзия была мимолетной. Она читала в его взгляде не служение, а торжествующее владение. Каждая клетка его существа жаждала просто взять, покорить, но он избрал этот путь — путь, где ее собственное тело становилось его союзником в ее же порабощении.       Ее рука, ища опоры в этом плывущем мире, опустилась на его голову, пальцы впутались в шелк его темных волос. Они были неожиданно мягкими, прохладными, последняя призрачная связь с чем-то иным, кроме всепоглощающего огня. И когда долгожданная волна наконец нахлынула, сокрушительная и безжалостная, разрывая ее на тысячи сверкающих осколков, он не отстранился. Он удержал ее в этом вихре, не давая ей вынырнуть, заставляя ее изведать экстаз до самого дна, до последней капли, пока ее тело не обмякло, разбитое и полностью опустошенное.       Он медленно оторвался, и его лицо, залитое ее влагой, было картиной первобытного торжества. Он довольно окинул ее взглядом — распахнутую, дрожащую, покоренную. Затем, с обманчивой обыденностью, он достал из складок халата шелковый платок и тщательно вытер лицо, стирая с себя ее следы, как стирают пыль с драгоценности.       Она чувствовала себя разбитой. Не просто уставшей, а оскверненной до самых глубин души. В этом акте, в этой отдаче, пусть и вымученной ее же предавшей плотью, она переступила некую невидимую грань. Теперь она была не просто пленницей в золоченой клетке. Теперь она была частью грязи, что копилась в стенах клана Вэнь, частью его разлагающегося великолепия. Он навис над ней, его тень снова поглотила ее. —Ложись, — приказал он коротко, поправляя свой халат.       Сам он отошел к окну, в его проем, где вечно горели огни Безночного города — символ его амбиций, что никогда не знали покоя. Он стоял, опираясь о косяк, его силуэт был неподвижен и полон скрытой мощи. С дрожащими, не слушавшимися руками, Джейн сделала то, что должна была. Привела себя в порядок, вновь став хоть сколько-нибудь собранной. Затем, повинуясь приказу, легла на бок, отвернувшись к стене, пытаясь стать меньше, незаметнее. Она услышала его шаги. Он лег рядом с ней, его массивное тело погрузило ложе. Воздух снова наполнился его запахом — сандалом, властью и едва уловимым теперь оттенком ее собственной плоти. — С этого дня я буду ночевать здесь, — произнес он в темноту, его голос был лишен ласки, это была констатация факта. — Пока ты не привыкнешь к моему присутствию.       И в этих словах она поняла все. Черта была перейдена. Необратимо. Иллюзии рассеялись. И тот маленький шелковый мешочек, что лежал в углу, перестал быть отвратительным предложением. Он стал необходимостью. Единственной нитью, которая могла хоть как-то отделить ее будущее от воли этого человека. Ценой своей души она купила себе место в его ложе. И теперь ей предстояло заплатить еще одну цену, чтобы это место не стало для нее могилой...