Глава 26. Гонка на выживания

События той ночи обернулись полным хаосом, но не тем, который планировала Эл. Пока Коко и Ран спешно грузили истекающую кровью Эл в машину, чтобы доставить её к «своему» врачу, Майки просто самоустранился. Он не спустился, не отдал ни единого приказа. Он заперся в комнате, оставляя разбитое окно и кровавый след как доказательство своего провала. Следующие несколько дней, пока Эл лежала в частной клинике, полностью контролируемой Bonten, Майки не выходил. Он не спал и не ел. Он рухнул под тяжестью собственного безумия, потеряв свой якорь и свою последнюю иллюзию контроля. Какучо и Коко взяли управление на себя. Какучо обеспечил внешнюю безопасность и лояльность, а Коко — финансовую стабильность. Они действовали холодно и эффективно, понимая, что их собственная жизнь теперь зависит от того, как быстро они восстановят баланс Майки. Майки заперся в комнате. Он не спал четыре дня. Тело отказывало, но разум не давал пощады. Он сидел на полу у разбитого окна, глядя на пятно крови на траве, которое уже смыл дождь. Он не чувствовал ярости. Ярость была опустошена, как перегоревший предохранитель. Остались лишь холод и вакуум. Пустота. Вот всё, что я чувствую. Это не должно было закончиться так. Я хотел… я хотел просто… чтобы она замолчала. Чтобы она признала, что она моя и что мои правила абсолютны. Она была условием. Я знал, что она не боится меня, не так, как другие. Она смотрела на меня, как на логическую задачу, как на сбой в системе. И это бесило. Это бесило больше, чем предательство. Я дал ей всё. Одежду, работу, безопасность. Я дал ей то, что мне никто не может дать — умиротворение. И она осмелилась торговаться. Она осмелилась указывать мне на мою слабость. Я хотел показать ей физику. Просто факт. Я тяжелый. Я могу сломать. Но когда я швырнул её, когда стекло разбилось, и я увидел, что она падает… Я не почувствовал победы. Я почувствовал провал. Я не сломал её волю. Я сломал свой единственный инструмент для тишины. Теперь нет покоя. Я знал, что это вернется, но я сам вырвал его из себя. Я сам разрушил конструкцию, которая давала мне передышку. Я сделал то, что не смог сделать Санзу. Я уничтожил ценность. Что я за король, если не могу контролировать самое важное? Если я не могу контролировать собственный гнев? Пусть она умрет. Тогда всё будет просто. Наконец-то тишина. Но если она выживет... если она вернется... Она никогда не простит. И она будет мстить. Она слишком умна для простой мести. Она ударит туда, где будет невыносимо больно. Я сам дал ей абсолютное оружие. Это не моя победа. Это её первый ход в игре, которую я начал. Прошла неделя. Эл вернулась из клиники. Она была бледной, но стояла прямо. У неё был гипс на руке, по телу — синяки, но в глазах — ослепительная, холодная ясность. Майки, всё ещё на грани истощения, вышел ей навстречу. Он не извинился. Он смотрел на неё, как на призрак. — Ты вернулась, — его голос был хриплым от бессонницы. — Ты не убил меня, — ответила Эл, её голос был тихим, но режущим. — Это твоя ошибка, Майки. Она прошла мимо него, направляясь в свою, теперь уже разбитую, комнату. — Я не твой друг, и не твоя игрушка. Я твой самый дорогой враг. И я здесь, чтобы заставить тебя заплатить за каждый синяк, за каждое слово и за разбитое окно, которое ты должен оплатить. Она повернулась к нему. — Ты больше не получишь от меня тишины. Эл вернулась из клиники, но не вернулась к подчинению. Её синяки и гипс были видимыми трофеями в войне, которую Майки начал и проиграл. После холодной, режущей конфронтации, Майки рухнул от изнеможения, и его уход в забытьё был ей нужен. Она решила, что достаточно страдать. Хватит сидеть в роскошной тюрьме, играя в его игру. Ей был нужен настоящий воздух, а не воздух, отфильтрованный его контролем. Пока Какучо и Коко лихорадочно пытались стабилизировать Bonten, а Майки погрузился в тяжёлый, бессознательный сон, Эл использовала свой шанс. Она знала слабые места в охране лучше любого из них. Накинув тёмный плащ, чтобы скрыть гипс и синяки, она больной, но целеустремленной походкой проскользнула через служебный выход. Никто не ожидал, что сломанная, раненая пленница решится на побег, когда её охрана так напряжена. Её цель была проста: забыть. На короткое время, просто перестать быть объектом, стратегией. Она выбрала самый шумный, самый переполненный клуб в Роппонги — место, где громкая музыка и анонимность были лучшей маскировкой. Эл нашла уединённый столик в полумраке и заказала самый крепкий напиток из тех, что смогла придумать. Алкоголь не принёс ей веселья, но дал необходимое оцепенение, которое заглушило физическую боль и жгучую обиду. Она сидела одна, глядя на танцпол, чувствуя себя призраком среди ярких огней. Через некоторое время к её столику подошёл парень. Он был обычным, что было невероятным облегчением после окружения Bonten. Приятное, открытое лицо, без хищного блеска в глазах. — Простите, — его голос был мягким, без настойчивости. — Я не хотел мешать, но вы сидите тут так долго одна... Можно присесть? Кажется, вы ищете передышку, и, честно говоря, я тоже. Эл устало кивнула. — Передышка, — повторила она. — Именно. Он сел. Парень не приставал, не делал неуместных комплиментов и не спрашивал о её синяках. Он просто хотел поговорить о погоде, о музыке, о бессмысленных, нормальных вещах, которые стали для Эл далёким, почти забытым миром. Они говорили долго. Парень оказался человеком, который просто хотел выпустить пар после тяжёлой недели. Для Эл этот разговор стал небольшим, невинным отдыхом — моментом абсолютной свободы от цепей, которые были не только металлическими, но и психологическими. Она могла говорить о чем угодно, не опасаясь, что каждое её слово станет стратегическим просчётом или новым рычагом давления. Она пила свой крепкий напиток, слушала необременительную болтовню и впервые за долгое время позволила себе забыть о Майки, о мести и о разбитом окне. Тем временем, в особняке воцарился новый, абсолютный хаос. Майки проснулся и обнаружил пустую комнату. Эл исчезла. В этот раз его реакция была не яростью, а ледяным, смертельным ужасом. Он не просто потерял якорь — он потерял свой единственный путь к функциональности. — Найти её! — Майки приказал, его голос был резким и лишённым сна. — Я не хочу, чтобы её трогали! Я хочу, чтобы она вернулась. Целая. Коко и Какучо знали, что этот поиск был гонкой со смертью. Если Эл найдёт кто-то другой, или если она заговорит, Bonten рухнет. И они бросили все ресурсы на поиски. Санзу, узнав о побеге и о том, что Майки находится в кризисе, воспринял это как личный вызов. Он не искал, чтобы вернуть её. Он искал, чтобы убить её, как уничтоженный вирус, который угрожает его Королю. Эл нашла свой короткий отдых. Но она не знала, что её час анонимности подходит к концу, и её отсутствие стало самым большим хаосом в истории Bonten. Свобода была коротким, горьковатым глотком виски. Эл переоценила свои силы. Раненое тело, только что пережившее падение со второго этажа и недели стресса, не могло выдержать ни алкоголь, ни напряжение анонимности. Она сидела за столиком, её слова становились всё более размытыми, а взгляд — стеклянным. Наконец, мир вокруг неё померк. Эл отключилась прямо за столом, гипс на руке и следы недавних травм совершенно не способствовали незаметности. Парень, представившийся Куро, не запаниковал. Он действовал спокойно и расчётливо. Как оказалось, Куро был не офисным работником, а очень влиятельной фигурой в финансовом мире — человеком, который привык к кризисам и не задавал лишних вопросов. Куро не знал об Эл ничего, кроме её имени. Но он видел, что она в беде и что её травмы не случайны. Куро аккуратно вывел Эл из клуба. Он быстро осознал, что больница — не вариант, учитывая её состояние и подозрительные синяки. Вместо этого он отвез её к себе домой, в роскошный, но тихий пентхаус — место, где анонимность была гарантирована. Там Куро вызвал частного врача, которому полностью доверял. Врач осмотрел Эл, обработал раны, убедился, что не произошло внутреннего кровотечения, и диагностировал полное истощение на фоне недавних серьёзных травм. Куро уложил Эл в гостевой спальне. Он не имел никаких дурных намерений. Его интерес был исключительно профессиональным и человеческим. Он видел в ней не просто раненую женщину, а жертву очень опасной игры, которая, возможно, стоила его внимания. Он спасал, потому что мог, и потому что его деловое чутье подсказывало, что эта женщина — невероятно ценный актив. Он оставил её одну, лишь поставив рядом воду и обезболивающие. Тем временем, побег Эл привел Bonten к полному коллапсу. Майки, не спавший уже пятые сутки, находился в состоянии острого психоза. Его приказы были непоследовательными и опасными. Коко и Какучо знали, что у них есть всего несколько часов, прежде чем Майки окончательно сорвётся и начнёт уничтожать всех подряд. Они бросили все ресурсы на поиски. Санзу, получивший полную свободу действий, не искал. Он охотился. Он считал Эл вирусом, который нужно сжечь. Он искал её в тех местах, которые ассоциировал с «предательством и грязью». Эл спала, не зная, что её случайный спаситель, Куро, не только спас её от смерти на улице, но и неосознанно вовлёкся в самую опасную игру в Токио. А её анонимный отдых может закончиться смертельным столкновением в его собственном пентхаусе. Комната для совещаний, обычно стерильная и холодная, напоминала эпицентр психологического взрыва. За окнами только начинало брезжить серое, беспокойное утро, но внутри особняка царила абсолютная, бессрочная ночь. Санзу Харучиё нервно грыз спичку, его глаза лихорадочно бегали. Каждое движение было резким, его психопатия усилена бессонницей Майки. Он не мог найти Эл, и эта неудача делала его бешеным. Он видел в ней не пленницу, а заражение, которое нужно было немедленно выжечь. Ран Хайтани сидел на краю стола, хохоча — низким, чистым смехом, будто кто-то включил комедию в самый неподходящий момент. — Гениально! — Ран поправил свои косы. — Эта сучка, с пробитой головой и сломанным пальцем, просто ушла! Это же лучшая шутка года! Он сам её выкинул, а теперь... теперь мы все умрем, потому что он не может уснуть без своей игрушки! Риндо Хайтани, невозмутимый как скала, пил чай, будто всё происходящее было рядовой рутиной. Он методично проверял телефон, готовый к действию, но в его глазах читалось напряжение: он знал, что их жизнь висит на тонкой, бессонной нити Майки. Ханма Шууджи сидел на полу, прислонившись к стене в позе дзен, его тонкая фигура была абсолютно расслаблена. Он наслаждался чистым хаосом, который, наконец, вырвался на свободу. — Что, Ран? Твой новый ошейник сбежал? — прохрипел Ханма, улыбаясь. — Не переживай. Она не захочет говорить. Если она расскажет, её найдут наши и убьют. Если её найдут, её тоже убьют. Классика. А в это время, в своём офисе-бункере, который он не покидал, Коко (Хаджиме Коконой) молчал. Он не молился о спасении, он молился о данных. Он лихорадочно проверял банковские переводы, устраняя малейшие следы, которые могли бы привести к Эл, чтобы Санзу не успел её убить. Коко знал: Эл должна выжить, чтобы Майки не убил их всех. Внезапно Майки вошёл в комнату. Он не шел. Он плыл — медленно, на грани падения. Глаза его были ледяными провалами, в которых отражалась пять суток бессонницы. Он подошел к центральному монитору и уставился в него, словно пытаясь силой воли заставить Эл появиться. Он выдохнул. Это был не вздох облегчения, а финальный, смертельный вердикт. — Делайте, что хотите, — его голос был низким и плоским, без тени эмоций. — Но к утру — она должна быть здесь. Он обернулся, его взгляд был острым и опасным, направленным в пустоту. — Ханма, — он указал на него. — Проверяй аэропорты, порты, железнодорожные вокзалы. Она могла использовать свои старые каналы. — Ран и Рин — камеры наблюдения, вся сеть, все трафики. От Роппонги до Кабуки-чо. Она где-то там. Найдите её. Пусть люди прочешут город. Каждый бар, каждый отель. Майки остановился, переводя взгляд на дверь, за которой прятался Коко. — Коко, ты отслеживаешь все её старые контакты. Если она купит новую SIM-карту или попытается вывести хотя бы один йен, ты должен знать об этом первым. Майки снова посмотрел в окно на место, где лежала Эл. — И главное. Если кто-то из вас её тронет, я убью его медленно. Я сам верну свой покой. С этими словами Майки исчез. Оставив четверых лидеров Bonten в состоянии абсолютной, смертельной паники. Охота началась.