Глава 39.Фанатики — самая страшная сила

Холодный бетон. Сквозняк тянет пыль по полу. Сквозь разбитое окно льётся блеклый свет, звенят редкие капли воды. В воздухе стоит запах крови. Эл приходит в себя. Голова гудит, тело — сплошная пульсирующая боль. Наручники режут запястья, спина ломит от лежания на полу. Глаза приоткрываются — мутно, двоится. Перед ней — четверо. Ран — с лицом, застывшим между яростью и отвращением. Риндо рядом, не смеётся — впервые. Смотрит, как на дохлую крысу, подцепленную на крюк. Санзу покачивается с ножом в руке, лезвие поблёскивает старой кровью, улыбка — выжженная, как и он сам. И в самом центре — он. Майки. Чёрный. Бездна. На него страшно смотреть. Что-то в нём за гранью человеческого. Он молчит. Глядит в Эл, будто сквозь неё. Будто она уже труп. — Ну что, молчишь теперь? — бросает Ран. — Говори, — шипит Риндо. — Хотя бы соври красиво. Нам будет веселее. Эл поднимает голову. Кровь течёт из рассечённой брови, губа разбита, тело ломит, но голос — спокойный, почти насмешливый. — А смысл? Вы же уже всё решили. Услышали то, что хотели. Вы пришли не за правдой, а за палачом. Плевать, что я скажу. Если после всего, что мы прошли, вы так легко называете меня предателем… значит, вы никогда не знали меня. Санзу шагнул ближе, вскинул нож, но Майки поднял руку. — Не ты, — тихо. Как удар. Он подходит сам. Медленно, размеренно. — Я верил тебе, — говорит он ровно. — Ты была интересной игрушкой. Даже почти человеком. Он наклоняется. Глаза пусты, как будто в них больше нет ни одной живой мысли. — Но никто не обманывает меня. Ни один. Ни одна. Он берёт нож у Санзу. Подносит. И начинает резать — медленно, вдоль, через кожу и чернила. Эл не кричит. Только хрипит, сжимая челюсть. На губах кровавая, живая улыбка. — Ну что ж, — шепчет. — Чёрный импульс, как он есть. Майки отходит на шаг. Смотрит, как кровь стекает вниз по ключице. Поднимает пистолет. — Ты сама просила этого. Прощай, Эл. Было весело. Глухой выстрел. Пуля — рядом с сердцем. Тело дёргается. Потом замирает. Тишина. Капли воды падают с потолка, словно отсчитывают последние секунды. Санзу моргает. Ран и Риндо стоят неподвижно. Майки разворачивается и уходит. Его шаги гулко отдаются в пустом складе. За ним — только холод и тишина. На полу остаётся Эл. С разрезанным знаком. И дырой в груди. Так заканчиваются легенды. Иногда — не в огне. А в тишине предательства. Особняк Bonten, кабинет Коко. Ночь. Слабый свет от настольной лампы бьёт по деревянному столу, где лежит раскрытая папка. Папка — не просто бумажки, а взрывчатка: документы, доказательства, показания — всё на виду. Коко держит в руках конверт, его взгляд насторожен, почти холоден. — Чёрт, — выдыхает он, — всё это... фальсификация. Эл, похоже, не та, за кого нас держала. Он перебирает бумаги, показывает Ханме: — Вот, смотри. Доказательства указывают не на неё, а на Тогуру. Именно он использовал её канал, чтобы подставить. Ханма сидит в кресле, руки сложены за головой. Его усмешка темнеет, глаза блестят: — Ну, сука, и что теперь? Они всех пообстреливали, устроили охоту на ведьму, а виноват кто? Парень в костюме, который сидит и улыбается. Коко нажимает кнопку на телефоне, звонок по внутренней связи — уходит в пустоту. — Никого нет. Все молчат, — говорит он с тревогой. — Это не просто молчание. Это бойкот. Ханма встаёт, подходит к окну, смотрит на город: — Ты знаешь, что самое смешное? Они уже потеряли доверие. Эл стала предателем в их глазах. И кто бы что ни говорил — это рана, которая не заживёт. Даже если она чиста. Он поворачивается, с улыбкой, но без веселья: — Люди ломаются. Или убивают. И в этом хаосе никто не останется невредим. Коко кивает, будто подтверждая: — Надо действовать быстро. Пока Майки не ушёл слишком далеко. Пока они не превратились в фанатиков без разума. — Фанатики — самая страшная сила, — вздыхает Ханма. — Им плевать на всё, кроме своего ритуала уничтожения. И сейчас этот ритуал — они сами. Свет лампы на мгновение меркнет, бросая комнату в полу-тень, предвещая хаос. Дверь особняка тихо зашумела — три силуэта вошли внутрь. Ран, высокий и властный, с кулаками, сжатыми до белых костяшек. Риндо — угрюмый, с жёстко сжатой челюстью. Санзу — всё тот же, но без привычного веселья, улыбка теперь больше напоминала тень, чем эмоцию. Никто не говорил. Не было привычных язв, смеха, саркастических фраз. Только гул шагов по пустым коридорам — гул, в котором слышалось не сожаление, а злость. — Эл была частью игры, — сказал Ран после долгой паузы. — Но, похоже, не той стороны. — Или мы просто не поняли, в какую игру играли, — тихо добавил Риндо, глядя в пол. Санзу фыркнул. — Поняли бы — не были бы живы. Все трое знали: Майки ушёл. Уже двое суток. И каждый понимал, что это не бегство. Это передышка перед бурей. Никто не произносил это вслух. Особняк встретил их холодом. Воздух — тяжёлый, густой. Пустота, которая не похожа на скорбь, а больше — на похмелье после бойни. Кухня особняка. Запах кофе и дыма висит в воздухе. Холодная лампа, пятна на столешнице. Коко и Ханма сидят, молча следя за тем, как трое заходят внутрь. — Вы вернулись, — произнёс Коко, не поднимая глаз. — И что? — бросил Ран. — От этого что-то изменится? Ханма откинулся на спинку стула, руки скрестил. — Изменится, если мы перестанем притворяться, что всё было по плану. Санзу бросил взгляд на него, лениво, с усталостью, которую не прикрыть. — План был у Майки. У нас был приказ. Коко усмехнулся — сухо, без тени улыбки. — Приказ, под которым подписались все. Даже ты, Санзу. Риндо ударил кулаком по столу. — Она была не врагом! Чёрт, она держала нас, пока мы разваливались. А мы… — …мы поверили в то, что выгодно, — закончил Коко. — И сделали, что умеем лучше всего. Уничтожили. Повисла пауза. Санзу смотрел в окно, где за стеклом шёл дождь. Голос его стал глухим, будто говорил не он. — Я не сожалею. Просто… странно. Слишком тихо без неё. — Тишина всегда после выстрела, — хмыкнул Ханма. — Привыкай. Ран поднял взгляд, мрачно, отрывисто. — Если выяснится, что это был подставной слив — я сам сдеру кожу с тех, кто это устроил. Тусклый свет бьёт в лица Рана, Риндо и Санзу, когда Коко кладёт перед ними раскрытую папку — документы, лог-файлы, доказательства. — Это всё… — тихо начинает Коко, — указывает на то, что Эл не предатель. Ран сжимает кулаки, взгляд становится острым, словно лезвие. — Почему никто нам не сказал раньше? — вырывается у него, голос горький и полный злости. Риндо не может сдержать гнева: — Мы убили... за ложь, которой не было. Санзу смотрит в пол, зубы сжаты, его холодная маска трескается. — Всё это время мы думали, что предали нас. А теперь? Теперь она мертва… Потому что мы не поверили. Буря эмоций нарастает в каждом из них — от злости на тех, кто молчал, до бессилия перед безвозвратной утратой. Ран резко встаёт: — Этого нельзя было допустить. Мы убили её своими руками. Санзу резко поднимает голову, голос громкий, резкий: — И теперь... теперь нет пути назад. Тишина падает, как молот. Ран Я смотрел на эти бумаги, на доказательства. Все улики — не против Эл. Значит, всё это время… я был слеп? Я позволил подозрениям превзойти доверие. Она — единственный свет в этом дерьме, и я… я просто закрыл глаза. Теперь она ушла навсегда, а я остался с этой чёртовой виной. Больно. Гадко. И злость... Она словно яд во мне, заставляет гореть изнутри. Если бы только я мог повернуть время назад... Риндо Я всегда думал, что сила — это контроль, что страх — это инструмент. Но что теперь? Страх уничтожил нас. И я не могу избавиться от ощущения, что я предал не только её, но и себя. Эл была больше, чем просто союзник. Она была нашим якорем, но я не удержал этот якорь. Теперь — пустота. Чёрная, холодная. Я пытаюсь заглушить боль, но она кричит во мне, не давая дышать. Санзу Предатель? Лжец? Я в этом не верил, но страх сжигал мой разум. Я позволил этому страху управлять мной, управлять нами. Она была частью нас, частью меня. Теперь её нет, и никакие слова не вернут это обратно. Чёрный импульс внутри меня разрывается на куски — не от ярости, а от пустоты. Боль — это единственное, что осталось. А я... я так и не смог её защитить. В комнате снова повисла тишина — тяжёлая, вязкая, как дым. Никто не говорил о сожалении. Никто не хотел его чувствовать. У каждого была своя версия правды, и все они вонзались друг другу под рёбра. Эл больше нет. Но ощущение, что её тень всё ещё здесь — на стуле, у стены, в запахе кофе. Все сидели в полумраке, слова словно застряли в горле. Каждый смотрел на другого, но никто не решался начать. Ран первым нарушил молчание, голос сдержанный, но слышна усталость: — Нам нужно сказать Майки. Правда не может ждать. Риндо кивнул, но глаза были полны сомнений: — Он сейчас не тот, что был раньше. Чёрный импульс… он может взорваться. Мы должны быть готовы. Коко, обычно спокойный и рассудительный, тихо: — Я попробую поговорить с ним первым. Он слушает меня больше, чем других. Ханма, улыбаясь своей зловещей улыбкой, но без юмора: — Или нам просто придётся ждать, когда он сам поймёт. И молчать до последнего... если хотим остаться в живых. Тяжесть висела в воздухе. Сказать Майки — значило открыть ящик Пандоры. Не сказать — значило жить во лжи. В этот момент Майки заходит в зал. Всё спокойно. Слишком спокойно.Лицо — камень. Только в глазах пустота. Бездна, в которой сдохла даже ярость. Он садится во главе стола. Говорит буднично, как будто вернулся с отпуска. — Нам нужно пересмотреть делёж прибыли по линии Ниигаты. Я хочу убрать Кацудзи из системы логистики, он налажал. Контакты с Сэйрей — под вопросом, у них утечка. Пауза. Никто не отвечает. Он продолжает, будто не замечает. — Санзу, свяжись с китайцами. Риндо, подготовь мне отчёт по второму кварталу. — Что с вами? Молчание. Тишина глухая, как в гробу. Все сидят, опустив взгляды. — Вы чё, в трауре по кому-то? Или я умер и никто мне не сказал? — Голос Майки вдруг стал злее, резче. Ран отводит взгляд. Санзу стиснул зубы. Риндо слегка шевелится, но язык будто к небу приклеен. Только Коко шевелится. Тихо кладёт на стол папку. Белую, плотную. Без подписи. Только отчёт и факты. Майки смотрит на неё. — Это что? — Ровно. Никто не отвечает. Он открывает. Листает. Глаза бегают по тексту. Медленно. Очень медленно. Тишина давит. Часы где-то на стене тикают слишком громко. И вот — стоп. Он замирает. Руки на столе. Взгляд — мимо букв. Он дошёл до сути. Он понял. «Она… не предала. Всё, что мы сделали… Мы сломали её. Мы уничтожили свою. Они знали. И молчали. А я… Я приказал...» Он поднимает глаза. Медленно. Смотрит на каждого. Как будто в первый раз. В лице не злость. Не ярость. Отчаяние. Тихое, убивающее. — Она... была... не виновна? — сдавленно спрашивает Майки. Снова тишина. Никто не смеет даже кивнуть. Майки взрывается, встает так резко, что стул падает назад с грохотом. — ТЫ. ЧЁ. МНЕ. НЕ. СКАЗАЛ?! Он бросает папку в сторону Коко. — ВСЕ ВЫ! БЛЯТЬ! БОЯЛИСЬ?! — ОНА БЫ МОГЛА БЫТЬ ЖИВА! Он замирает, прижав кулак к столу. Дышит. Тяжело. Лицо бледное. Вены на шее. Зрачки сужены, будто он вот-вот вытащит пистолет.Но громко отодвинув стул и тяжело вдохнув, он посмотрел на всех безжизненными глазами — пустыми, как выжженная земля. Ни слова. Ни объяснений. Просто шагнул в сторону выхода, двинулся к лестнице. Каждый шаг — будто гвоздь в пол. Дверь скрипнула, хлопнула. Через минуту его силуэт уже растворился в потоке холодного ветра на крыше. Крыша была пуста. Только ветер, тянущийся с верхушек токийских зданий, и безмолвие, оглушающее сильнее любой истерики. Майки стоял, уставившись в небо. Без куртки, без слов, без… Эл. Он даже не знал, как сюда поднялся. «Ты ведь предупреждала, да? Прямо смотрела в глаза и говорила: "Проверь, Майки. Я не предатель. Если не веришь — проверь". А я? Я смотрел, как ты задыхаешься и даже не моргнул. Даже не…» Слёзы стекали по щекам, но он не вытирал их. Пусть капают. Он заслужил это. Он был пуст. Внутри ничего не шевелилось. Ни злость, ни привычный холод, ни даже отчаяние — только сухая, режущая мысль: Я убил её. Убил ту, кто не предал. Убил свою силу, свою игру в равного. Я убил солнце. Своими руками. Медленно. Жестоко. Тупо. — Тупо... — прошептал он. Голос сорвался. Грудь сжалась. «Она не просила прощения. Не умоляла. Даже когда мы ломали её. Потому что знала — не за что. А я... я не захотел знать. Потому что если бы узнал — пришлось бы признать, что ошибся. А мне нельзя ошибаться, я же… Майки, да? Босс. Призрак, чёрт побери. А теперь?.. Теперь я просто убийца. Безразличный, как камень. Только вот впервые этот камень треснул.» Он опёрся ладонями о холодный бетон, наклонившись вперёд. Дыхание сбивалось. — Эл… — хрипло выдохнул он. Только имя. «Ты умерла, а с тобой умер и я. Просто моё тело ещё двигается.» Он знал — спустится вниз, и его будут ждать виноватые глаза. Майки шагнул назад от края крыши, но затем снова подошёл к самому краю. — Я хотел справедливости. — Тихо. — Я верил, что она... — Его голос ломается. — А она просто хотела жить. Просто жила. Он сделал шаг вперёд. — Может, там… я наконец увижу их всех. Эмму. Баджи. Шиничиро.. Позади стоявший санзу резко оттолкнулся от стены, схватил его за руку. — Не смей, чёрт тебя дери! — Глухо, срываясь. Майки оборачивается, пустой взгляд. — Ты же сам говорил, я — центр всего. Если центр гниёт, всё рушится. зашипел Санзу, сквозь зубы. — Она бы разнесла тебе лицо за эту сентиментальщину. — Его голос дрожит. — Она была не о мести. Она жила назло. Она рвала нас в клочья, чтоб вытащить хоть кого-то из этой вонючей ямы. И ты думаешь, убиться — это то, чего бы она хотела? Майки молчит. Губы дрожат. — Ты не один, понял? Ты нас всех втоптал туда. Мы все были соучастниками. Все. — Он всё ещё держит его за руку. — Так если хочешь искупить — страдай с нами. — Шепчет. — Живи. Подавленные, они возвращаются в особняк. Майки заходит в её комнату. Осматриваясь. Ложится на кровать, которая вроде как его успокаивает. Это то место, где он мог уснуть рядом с ней, где он не чувствовал ничего, кроме успокоения. А теперь тут пусто. Она не зайдёт и не накричит, какого хрена он опять тут. Она не обнимет и не скажет спать. Она больше ничего не сделает. И теперь её нет. Потому что он не услышал. Потому что не увидел. Потому что убил. Он сжал пальцы, как будто пытаясь выдавить из них искупление. Но внутри только пустота. Бездна, которая теперь была его постоянной спутницей. Он лёг обратно на кровать. Бессильно. Не из желания отдохнуть — из чувства вины. Кровать пахла ею. Плакать он не мог. Он умер вместе с ней. Только тело ещё не догнало.