Глава 40. Ты разрушила нас.…и этим освободила.

Простынь в комнате Майки пахла ею — чем-то спокойным, немного мятным и странно тёплым. Это было единственное место, где он, чёртов лидер, убийца, фантом прежнего себя, мог просто... спать. Её голос в голове: — "Ты опять тут? Не надоело нарушать моё личное пространство, Сано?" Пауза. Улыбка. — "Ладно, иди сюда, спи. Только не храпи." Он сжал зубы. Никакого "иди сюда" больше не будет. В гостиной особняка тишина была угнетающей. Коко впервые за долгое время не листал графики. Он просто сидел в кресле, глядя в одну точку, с сигаретой, которую не прикурил. В пальцах замятый край визитки Эл: «На случай, если решишь торговать совестью. Я дорого беру.» Он не мог поверить, что её нет. Санзу стоял, красные глаза — не от слёз, а от того, что внутри рвёт. Он качался вперёд-назад. — "Она бы не хотела, чтобы он сдох. Она бы не хотела..." — бормотал он. Он винил себя. Не досмотрел. Не спас. Не защитил его — Майки. Он не кололся. Потому что, если нырнёт, может не вынырнуть. Рядом, на диване, Риндо валялся, уставившись в потолок. На коленях планшет — открыта переписка с Эл. "Санзу опять курит в кабинете, и теперь пахнет как будто тут подожгли Бейрут." — Перечитывал он, как молитву. — "Скучаю, блин," — шепчет вслух, голос хриплый. Он резко закрыл планшет. — "Если бы я тогда... просто скинул локацию. Или сказал. Или..." Поздно. Ран молча сидел на подоконнике, глядя во двор. Он грел в ладонях зажигалку — ту, что Эл назвала "очень мужской игрушкой". Он вздохнул и резко бросил зажигалку в стену. Никто не реагировал. Какучо, стоя в дверях, опирался на косяк. — Никто не знает, как Майки, — сказал он глухо. — Он в её комнате, — бросил Коко, не глядя. — Один? — А как иначе. И всем было понятно — что-то надломилось. Навсегда. Зал Совещаний. Новые Правила Зал совещаний. Впервые — без неё. Стол тот же. Стулья те же. Чашка с едва заметным сколом пустует. Воздух звенит. Её стул — пуст, как чёрная дыра посреди комнаты. Майки входит последним. Лицо — камень. Пустота в глазах чуть приглушена, но не исчезла. Он опускается во главе стола, смотрит на пустой стул одну долгую секунду — и переворачивает страницу. — Кто виноват? — его голос ро́вен. — Тогуру. И все, кто с ним связан. Кто работал. Кто возил. Кто разговаривал на улице. Кто был близок. Найти всех. Тишина лопается. Коко подаёт вперёд папку Эл: — У нас есть ядро: личные связи, прокси, финпотоки и два резервных «почтовика». Начинаем с сети: родня, любовницы, водители, курьеры, адвокаты, врачи, айтишники, риелторы, нотариусы. Поднимаем их в граф до третьего колена. Я соберу карту за 12 часов. Ран коротко: — Улица — моя. Я беру Риндо и людей. Рестораны, караоке, бары, шейв-бары, автосервисы. Поднимаем «смотрящих», «дворников», таксистов. Каждого, кто хоть раз слышал фамилию Ибуки. Кто шептался — тоже наш. Риндо щёлкает телескопом, не раскрывая: — Заберём языки. Пара открытых уроков на улицах — и все заговорят. Без шума не обойдётся. Санзу отталкивает папку к себе, улыбка тонкая, безрадостная: — Разрешение на чёрную работу. Без суда. Но первых троих — живыми. Мне нужен путь к Тогуру, не только его труп. И я хочу того, кто держал его гостевую учётку. Майки кивает: — Первых троих — живыми. Остальные — по ситуации. Ханма вытягивается в кресле, усмешка с хрипотцой: — А я заберу шум. Пустим слухи, что Тогуру уже пообещал сдать половину города. Паника делает людей разговорчивыми. Я люблю, когда шёпот превращается в крик. Майки поднимает взгляд. Пустой стул опять в центре внимания. Он говорит чётко, без пауз, будто диктует приговор: Санзу рвёт тишину: — Когда найдём — что с ним? Майки долго не отвечает. Смотрит в точку, где она обычно оставляла чашку. Потом — поднимает глаза: — Живым. Сначала — правда. (Пауза, тяжёлая, как удар) — А дальше — расплата. Гулко щёлкает выключатель настольной лампы — свет падает ровнее. Совещание кончено, начинается охота. Коко уже идёт первым, набирая номера и поднимая сеть. Ран швыряет куртку на плечо, Риндо достаёт перчатки. Ханма смеётся вполголоса и исчезает в коридоре, оставляя за собой обещание бури. Какучо уносит схему, впечатывая имена в память. Санзу задерживается на долю секунды — бросает взгляд на пустой стул и шепчет так тихо, что слышит только он. Кабинет Майки, утро, следующий день. В комнате тихо. Странно тихо. Ни шума бумаги, ни шороха одежды — только редкое цоканье часов, врывающееся в глухую атмосферу предельного напряжения. За длинным, тёмным столом сидит вся верхушка: Санзу — молчаливый, с потухшим взглядом, но пальцы под столом подрагивают. Коко — облокотился, будто расслаблен, но зубы стискивает с такой силой, что скулы ходят ходуном. Риндо и Ран — сидят рядом, не обмениваясь даже взглядами. Один беззвучно крутит перстень, другой глядит в пустоту. Ханма — улыбается уголком губ, но в глазах нет ни веселья, ни безумия. Только пустота. Майки — во главе стола. Чёрная рубашка, собранные волосы, лицо будто высечено из камня. Ни эмоции. Ни дрожи. Только молчание. Командное, опасное. И в эту гробовую атмосферу с фальшивой лёгкостью влетает Тогуру. Дверь распахивается без стука. Он заходит с развязанным галстуком, улыбкой на лице и фразой на языке: — А чего так серьёзно? Умер кто-то? Он не видит Эл. И это его будто радует. — Что, наконец-то избавились от нашей маленькой тени? — усмехается и бросает папку на стол. — Я ж говорил, от неё одни проблемы. В этот момент тишина становится тяжелее свинца. Ни один мускул не дрогнул. Ни одна бровь не поднялась. Майки медленно поворачивает голову. Его глаза впиваются в Тогуру, как два лезвия скальпеля. Он не произносит ни слова. Просто смотрит. Но этой тишиной будто режет кожу до кости. Тогуру продолжает, не замечая: — Давайте, перейдём к делам, у меня тут пару схем нарисовалось. Можем— Резкий звук. Санзу встаёт. Медленно. Холодно. Его стул отодвигается со скрипом, будто скрежет металла по гробу. Его взгляд пуст, но губы шевелятся: — Схемы, говоришь? Он подходит к нему. Тогуру делает полшага назад. — Э, Харучио, ты чего? Коко подаётся вперёд. — Ты пришёл в кабинет того, кого предал. — Ты пришёл в комнату, где она больше не появится. Потому что из-за тебя она лежит в земле. — И ты усмехнулся. Ран встаёт. — Мы нашли всех, кто тебя покрывал. Всех, с кем ты работал. Всех, кто хоть раз тебе руку пожал. Все — мертвы. — Остался только ты. Тогуру делает ещё шаг назад, нервно оглядываясь. — Подождите, вы чё… серьёзно? Из-за неё? Она же... она... Риндо перебивает, хрипло, будто изнутри всё горит: — Она не была предателем. Тишина. Он замер. Ханма шепчет почти весело: — Добро пожаловать в ад, братец. Майки встаёт. Спокойно, без лишних слов. Подходит ближе. Лицо — безжизненное, как мраморная маска. — Ты когда-нибудь чувствовал, как ломаются кости внутри тела, прежде чем ты понял, что упал? Тогуру: — М-Майки, послушай— Майки: — Нет. Теперь послушай ты. И удар. Без предупреждения. Никаких эмоций — только холодная, хирургическая точность. Удар в солнечное сплетение, второй — в колено. Тогуру падает, захлёбываясь воздухом. Майки наклоняется. — Ты не просто предал её. — Ты сломал единственное, что удерживало нас от полного мрака. Санзу берёт нож. — Я позабочусь о том, чтобы он не умер быстро. Майки: — Нет. — Он умрёт. Но не сразу. Он будет видеть, как мы выжигаем всё, что связано с его именем. Тогуру лежит на полу. Весь в крови, кашляет, зубы в осколках. Но жив. Майки развернулся и вышел, не сказав больше ни слова — он уже подписал его приговор. — Унесите, — говорит он спокойно. — Вниз. Санзу подхватывает: — Подвал — это красиво. Там уютно. Там… музыка. Он хихикает, хватает Тогуру за шиворот, как тряпичную куклу. Подвал. Тёмный. Сырой. Каменные стены. Один прожектор. Стул посреди комнаты. И ремни. Тогуру привязан. Обнажён по пояс. Тело дрожит. Он что-то бормочет, молит, угрожает, сбивается. Бессвязно. Но никто не слушает. Потому что уже поздно. Санзу Он первый. — Ты знаешь, как звучит человеческое тело, когда ты режешь не вены, а нервы? Он не ждёт ответа — и с улыбкой делает надрез на плече. Длинный. Медленный. Тогуру кричит. Санзу поднимает палец ко рту и говорит: — Тише. Ты не на кастинге. Это уже твоя роль. Риндо Он берёт металлический стержень, разогревает его на газовой горелке. — Мне всегда было интересно, насколько крепок позвоночник у крыс. — Проверим. Он прижимает раскалённый металл к пояснице Тогуру. Крик — оглушающий. Ран смеётся: — Даже Эл так не вопила, когда ломала локоть одному из твоих людей. Память у нас хорошая. Ран Он подходит спокойно. Бросает перед Тогуру фотографию — обгоревшая, почти неразличимая. Это один из тех, кого Тогуру сдал. — Ты помнишь его? — Нет? Ну ничего. Он достаёт плоскогубцы. — Зато твои пальцы, я думаю, вспомнят. Щёлк. Один. Щёлк. Второй. Крики глушит смех Рана. Коко Он не прикасается. Он садится напротив. — Я позаботился о твоей семье, Тогуру. — Жена — банкрот. Сын — исключён. Дочь — на мели. Дом — в ипотеке, уже продан. Он наклоняется ближе, голос ледяной: — Ты не просто умрёшь. — Ты умрёшь бесполезным. И всё, что ты когда-либо строил, сотрётся, как мел с доски. Ханма Он даже не пытается быть жестоким. Он играет. Берёт кнут. С хрустом разматывает. — Я думал, ты будешь вести себя героичнее. А ты, оказывается, такой милый подонок. Он делает десять ударов подряд. И улыбается, будто рисует ими картину. — Ну давай, закричи по-другому. Сделай это… музыкально. Финал Он почти без сознания. Все отходят. Кто-то вытирает руки, кто-то заливает рану дезинфекцией — чтобы не сдох слишком быстро. И вот, входит Майки. Медленно. Без слов. Он смотрит на него. — Хочешь знать, почему ты проиграл? Тогуру едва дышит. — Потому что она дала нам не страх. — А выбор. Майки берёт пистолет. Прикладывает к лбу. Долгая пауза. И шёпот: — А ты выбрал быть ничтожеством. Эхо После Казни Особняк. Ночь. Все разошлись. Камеры выключены. Подвал пуст. Но в воздухе — не тишина. А эхо. Слова Майки, прозвучавшие в кабинете после казни Тогуру, висели в ночи, как приговор всему, что было раньше: — Всё, что нас сдерживало, — мертво. Теперь... мы — свобода. Сломленная Клетка Санзу стоял на крыше. В одних штанах, под дождём, с сигаретой. Он смеялся в голос. Слишком громко. Ветер уносил крик. — Теперь будет весело, сестрички. Правда… не вам. Коко. Перед ним — список бизнесов. Один из них — детский фонд. Другой — инвестиции в частные армии. Он выбирает второе. — Добро — не окупается. А страх — всегда в цене. Ран и Риндо. На улице, ночь. Под ногами — трупы. Они обмениваются взглядами. Ран поправляет манжету: — Скучал по настоящей жизни, брат. Риндо: — Я тоже. Ран: — Ну что ж, начнём? Ханма. На шоссе, за рулём угнанной машины. На лице — маска из чужой крови. Он орёт в ночной воздух: — Токио… …а ты соскучился по безумию?! Майки. Один. Сидит в своём кабинете. Перед ним — телефон. Он смотрит на фото: Эл смеётся. И шепчет: — Ты разрушила нас. …и этим освободила. Он опускает голову. Они не просто изменились. Они вырвались из клетки, которую она держала запертой. И теперь мир увидит, что происходит, когда кошмары теряют поводок.