Молочный улун

       Моё настроение испортилось, стоило утру настать, а глазам открыться от выразительного крика владелицы.        — Сабрина, подъем! ТЫ ПРОСПАЛА! — мисс Барбара, обладательница прелестного имени, гаркнула в ухо так, что я подпрыгнула и стукнулась с ней лбами. Она хлестанула меня по лицу полотенцем. — Ты дура? Вставай, солнце давно зашло! Сегодня среда!        Словосочетание «сегодня среда» магическим образом подняло меня с кровати. В одной футболке я заметалась по комнате, наобум собирая сумку. Благо, места было немного – три шага в одну сторону да пять в другую, – и прятаться ключам было негде. Разве что под кроватью.        — Батюшки, — видя, как я суечусь, женщина отступила, чтобы не мешаться. Обладая широкой костью, она справлялась с этим очень хорошо, но сегодня, кажется, какой-то особый праздник. — Чего ж ты так метушишься? Али где пожар?        — Пожар, — согласилась я, засовывая башку под кровать. Где ебучий хлеб?!        — Ты что-ли за своим инвалидом так торопишься? — уперла руки в боки Барбара со вздохом. — Нет бы мужика нормального нашла, ты ж баба молодая! Постареет, мешки да ведра тебе-то таскать!        — Найму раба.        — А кто в старости подаст стакан воды?        — Усыновлю ребенка.        — Та шо ж ты будешь делать, — всплеснула та руками. — Негоже с калекой шастать, кто ж тебя защитит, кто дом поставит?        — Да ладно. Зато не сбежит, — хихикнула я и воспряла духом, увидев хлеб где-то там вдалеке. За окном раздались голоса, а потом какой-то шум. Открыв ставни, мы увидели, как по улице длинной колонной маршировали солдаты. Их чёрная форма вызывала во мне примерно такую же реакцию, что и у еврея при виде нацистов. — В честь чего такая пьянка?        Бара поправила белую косынку, потом свой выразительный бюст и махнула рукой как гильотиной – я еле успела отшатнуться.        — Так эти ж наши, марш устраивают! В честь свободы Парадиза! Шоб им пропасть, — покачала головой она. Шум продолжался всё то время, что я собиралась, и дополнился гулом барабанов, детскими воплями и песнопениями. Несмотря на то, что всё было усеяно ленточками, картина меня тревожила. Я уже застегивала штаны, как Бара предупредила: — Ты там аккуратнее по улицам, никуда не вляпывайся. Не хватало ещё, чтоб тебя опять посадили.        — Как посадят, так и отпустят, — кивнула я, машинально провев рукой по ключице. Стоит вспомнить, как шрам начинает ныть, а в груди тугим клубком стягивается ненависть. — Спасибо, что переживаешь. Вчерашний суп был очень вкусный, сегодня готовлю я.        Видимо, не каждый день я обещаю что-то готовить, потому что домовладелица расцвела. Мы очень тепло простились, и вылетев из дома в восемь, я старалась думать только о том, как было бы хорошо бежать мимо залитых солнцем улочек, а не распихивать чужие спины руками, вдыхая пот, духи и мерзкий запах перегара.        Может, он не приедет? Как вообще можно приехать, когда всё кишит бывшими йегеристами? Чем дольше думаю, тем глубже сомневаюсь. Не то, чтобы мы с хозяином бара сходимся в мировоззрениях, так что не удивлюсь, если он налакается и с пьяну что-нибудь отмочит... А что, если что-то уже случилось, пока меня нет? Я не протиснулась – я протолкнулась через людей, прижатых друг к другу так плотно, что издалека их можно спутать с единым организмом. Под недовольные крики я перлась напролом. Чей-то локоть прилетел мне в спину. Выдох. Потом подножка – я перецепилась, налетела на какого-то мужика, которым оказался офицер.        — Глаза раззуй!        — Нахрен иди! — ответный крик тут же затерялся в рёве толпы. Стоило оглянуться, как открылся вид площади, наполненной военными. Там, на деревянной сцене, какой-то усатый мужик в форме зачитывал имена. Ясно. Праздник совместили с днём памяти. Не вслушиваясь, я продолжала проталкиваться вперёд. Сколько не кричи, сколько не плачь – знакомых имён не услышишь. От этого нутро сжималось сильнее.        Чем больше поворотов отдаляли меня от площади, тем тише и просторнее становилось вокруг. Прохожие проходили мимо, слетаясь на парад как пчелы на мед. Через десять минут центр остался позади. Можно вздохнуть с облегчением.        — Я пришла! — я выбила двери бара, мгновенно привлекая внимание десятка пар глаз. Несмотря на то, что какие-то посетители успели нагнать дыма табака, привкус пива в воздухе ощущался меньше обычного. И какого лешего капитан заезжает сюда каждую неделю... Неужели мой чай настолько хорош?        — Сабрина! — кажется, от рявка вздрогнули даже стены. — Живо тащись вниз! Клиент тебя уже заждался!        Я прошла мимо шефа, который сидел за одним из деревянных столов вместе с каким-то мужичарой. Держали они здоровенные кубки, в половину руки длинной и в кулак шириной. Пиво пенилось и струйками стекало по стеклу.        — О какая, — скалился мужик, вливая в себя пойло. — Шлёпнул бы по заднице, да прошлого раза хватило... Везёт тебе на красоток, Карл!        — Оста-авь её, — протянул шеф, с усмешкой закидывая локоть на спинку стула. — Она любимый персонал капитана Леви.        — Ого-о, — заржал мужик. Хуже лошади, честное слово. — Этот угрюмый коротышка живой? Я думал, он пару лет как помер!        — Да не, — взмахнул шеф кубком, а потом хохотнул: — он и его отряд бывших разведчиков-предателей вернулся два месяца назад из Марли. Представляешь, хватило наглости прийти с миром!        — Да ладно? Они ж стольких перед уходом перебили, — выпучился мужик. Шеф взорвался:        — Ты живёшь в подвале?! Весь город об этом гудел! До сих пор, вон, шушукаются! Газеты почаще читай! — последующий диалог прошел сквозь меня. Какого черта я не пью? Почему не прихватила цианид? Отравить бы всю таверну, начав с этого мудака... О, что это на костяшках? Порезалась? Чёрт, и где угораздило...        — Шевелись, — подогнал меня бариста, заметив, как я возилась, шарясь по полкам в поисках бинта. Быстро вытащив из шкафчика поднос, он одной рукой разложил посуду, а второй залил горячую воду в заготовленный чайник. — Карл сегодня языкастый. К нему не лезь.        Я украдкой взглянула на парня. На вид Вимсу лет двадцать. Высокий, худой и с вытянутым лицом, похожим на перевернутый треугольник. Его щенячьи глаза омрачает глубокая складка между бровей: практически всегда он насупленный, как обиженный пятилетка, и разговаривает чаще всего гнусаво, из-под губы.        — Спасибо, — тихо сказала я, набрасывая черный рабочий халат. — Как твоя мама?        — Нормально, — кивнул Вимс. — Уговаривала не идти на работу в этот день.        Бросив «понятно», я ощутила укол сочувствия. Дело в том, что мать Вимса оказалась матерью одного из погибших сторожил Разведкорпуса – Майка Захариуса. Как бы сильно не гнобили разведчиков в настоящем или в прошлом, она разделяла ценности, за которые они боролись. По словам Вимса, она перенесла смерть старшего сына стойко, и молилась за сохранность его живых товарищей, когда заварушка с дрожью земли стала набирать обороты. Учитывая, сколько людей не хотели, чтобы титаны останавливались, её можно назвать удивительной. Остаться верной своему мнению вопреки всему способен не каждый.        Для неё то, что имя Майка забыто – личное оскорбление.        Это чувство, которые мы разделяем.        — Сможешь передать от неё благодарность? — вдруг спросил Вимс. От неожиданности я перестала завязывать пояс.        — За что?        Вимс, надевая поверх бесформенной рубахи фартук, вздохнул:        — За то, что благодаря хлопотам капитана за кладбищем ухаживают.        — Ладно, — кивнув, я подхватила поднос и юркнула вниз. Каморка, оборудованная под чайную, была полуподвальным помещением. Спускаться приходилось по лестнице. Зачем-то я каждый раз считала ступени (как будто их количество могло измениться), вот и сегодня насчитала семь. Интересно, какое число капитан считает удачным?        Стукнув пару раз, я открыла дверь.        Это место хорошее тем, что кажется отрезанным от мира. Есть я, мои руки, несущие поднос, и два полукруга обуви, выглядывающие из-под халата. Есть полутьма комнатушки, стены цвета запечённой глины, прохлада. Хлопок закрывающейся двери. Полированная мебель и мужской силуэт, обдаваемый свечением лампы, после моей просьбы поставленной шефом вместо свечи. И больше никого. И ничего.        — Здравствуйте, мой дорогой клиент, — я водрузила поднос, радуясь, что шеф не заметил, что я подставила под ножки стола дощечки. — Как сегодня ваше настроение?        — Паршиво, — Аккерман посмотрел на меня исподлобья, отложив на стол газету. На нём были те же самые вещи, что и всегда: чёрные пиджак, брюки и туфли. Ему удавалось выглядеть хорошо, но не слишком строго. Ни разу за все время, что он появлялся, я не видела его в белой рубашке или галстуке, либо с застегнутым до конца воротом. Видно, ценит комфорт. — А ты, умолявшая о встрече, опаздываешь в первый же день.        — Я провинилась, — честно призналась я, а потом игриво улыбнулась: — Хотите меня наказать?        Мужчина, кулаком подпиравший подбородок, поморщился.        — Что, слишком тороплю события?..        — Отожмись тридцать раз. — Старый недовольный дед, фото в цвете.        — ...Угощу вас за счёт заведения, — просияла я ярче начищенной монеты. Пока чайник прогревался, Аккерман опередил меня и сам взял коробок. Листья внутри приятно зашуршали, волнуясь между железными стенками. — Удивлена, что вы приехали. Надеюсь, вам удалось добраться без происшествий.        — Без происшествий... Как же, — пробормотал Аккерман под нос. Глубоко втянув запах, он отметил: — Приятно пахнет.        — Это молочный улун, — обжигая чайник кипятком, пояснила я. — Конкретно этот сорт с жасмином. У него плотный маслянистый вкус, но мягкое послевкусие. Травянистые ноты вызывают ощущение, что ты лежишь на цветочном поле. В основном, из-за бодрящего эффекта на востоке его принимали в начале дня.        Завершив первый пролив движениями, доведенными до автоматизма, я наполнила светло-зеленым напитком пиалу. В дорогих чайных набор меняли в зависимости от сорта, подбирая по настроению, выдержке и типу листьев. Например, для улуна отлично подойдёт фарфор. Стойкий, элегантный, хорошо раскроет аромат. Керамика, из которой состоит здешний набор, благодаря толстым стенкам долго нагревается, долго остывает и не даёт чаю запариваться. Это не плохо, просто меняет вкус. Неплохо бы подкопить на будущее.        — Откуда тебе известно о чайном искусстве? — кажется, впервые за всё время Аккерман обратился ко мне. — Не припомню, чтобы клан Азумабито распространялся о своей культуре.        — У меня богатое прошлое, — пожала я плечами. — Сказываются годы учёбы.        — Вот как, — он поставил пиалу. — Ты из аристократии?        — Так, странствующая торговка, — или чертовка. Кому как. — А вы, мой капитан, уже пристрастились к какому-либо чаю?        — Чёрный с бергамотом по-прежнему выигрывает.        — Тогда какой понравился меньше всего?        — Тот, что льют, заговаривая зубы, — положил он руку на деревянный подлокотник кресла. А потом, пощупав его подушками пальцев, едва заметно вздрогнул. Я воочию лицезрела знаменитое капитанское «чистоплюйство»: Аккерман вытащил из кармана платочек и стал протирать поверхность. На платке остались красные пятна. Это что... Кровь? Страшно представить, чья она.        Моё внимание внезапно привлекло то, в какой позе капитан сидел: спина вытянута по струнке, плечи совсем не расслаблены. Нет ощущения, что тело растеклось по креслу и обмякло. Он будто готов встать в любой момент. В чём дело? Ему неудобно? Спинка коляски хоть и ровная, но пластичная и обитая кожей. Может, привычка? Или что-то беспокоит?        — Могу попросить вашу ладонь? — подняв голову с лёгкой, вежливой улыбкой, я встретилась с настороженным молчанием. — Сделаю массаж. Восточный.        Вру. классический. Другой делать не умею.        Готовая к отказу, позвякивая и постукивая посудой, я готовилась к следующему разливу. Но краем глаза наблюдала. Аккерман посмотрел сначала на меня, затем на свои руки. Задержав на них взгляд, слегка нахмурил брови, видимо, взвешивая «за» и «против». А затем, не говоря ни слова, подал левую ладонь, ту, у которой все пальцы.        — Не помню, предлагал ли мне кто-нибудь массаж.        — Всё бывает впервые, — коснувшись его руки, я незаметно вздрогнула. Тёплая. Живая. Кожа, полосованная мелкими порезами и шрамами, была совсем не такой, какой я её представляла в юности. Она была грубой, похожей на одну большую мозоль. Под ней тянулись мышцы, переплетались нервы и циркулировала по венам кровь. Я взяла, начав аккуратно, осторожно, словно боясь обжечься. Не страшно, если одернет. Страшно, если целиком куда-то исчезнет.        Аккерман следил. Обхватив запястье, словно кусок хлеба, я разгладила его большими пальцами. Медленно, неторопливо. Затем стала рисовать невидимые круги на пальцах, массируя каждый от костяшек до самых кончиков. Рука постепенно становилась пластичнее, поддаваясь мне, как пластилин, тающий в ладони. Чувствовать её свободной приятно. Когда я перешла на массирование ладони, где плотным движением будто хотела втереть что-то в кожу, мужчина спросил:        — Почему ты, обладая редкими навыками, живёшь в такой дыре?        — Рядом военный пункт. Здесь ты в курсе всех новостей.        Я плохо помнила конец истории, поэтому было не понятно, где находился Леви и остальные ребята. Узнав, что они за пределами Парадиза, я также выяснила, что попасть туда невозможно, если ты гражданский. Возвращаться в солдаты показалось слишком опрометчивым: вторая жизнь на дороге не валяется. Оставалось притаиться там, где я точно о них услышу. Конечно, есть ещё пара веских оснований, однако эти – самые простые и понятные. Правда, было неожиданностью, что капитан сюда вернулся. — Не больно?        — Нет, — хмыкнул капитан. Когда-то мне казалось, что я больше никогда тебя не увижу. Как хочется сказать это в лицо, а слова застревают в горле. — Что у тебя на руке?        — А... видно, порезалась в толпе. Все как с ума посходили, — напоследок я решила размять суставы, смещая их относительно друг друга. — К слову. Мать Майка Захариуса передает вам благодарность за могилы.        Рука слегка сжалась.        — Его семья в порядке? — я кивнула. — Вот как. Это радует.        Тут он резко перевёл тему:        — Ты служила в Разведкорпусе?        — М-м-м... — кхм, ну, «служила» – сильно сказано... — Какое-то время.        — Сабрина Бортман, значит... Где-то я тебя видел, — так, Сабрина, не кусай локти, не бегай глазами, этот жук легко выведет тебя на чистую воду... Боже, я так надеялась стереть те пятьдесят оттенков стыда... Не вспоминай меня, умоляю... Нет, по идее, он не должен? Подняв архивы, он не найдет имя и фамилию владелицы тела, а если кто из местных проболтается – я сильно изменилась внешне, нет доказательств, что я – это она.        У неё были длинные волосы и прямой пробор, а я отпустила челку, остригла несколько прядей впереди, чтобы они закрывали уши, подрезала волосы чуть выше лопаток. В моей молодости такую прическу называли «прической принцессы». Стиль одежды я тоже изменила. Она любила платья, а я одеваюсь на манер современности: брюки, рубашка, лёгкая накидка. Молчу про то, что темпераменты кардинально разные. Девчушка была серьезной и тихой, а я вечное шило в жопе... Нет, проблем точно не будет.        — Это все сильнее походит на допрос, — улыбка выросла на моей физиономии, и я гнусно захихикала: — мой капитан, вы хотите встречаться со мной?        Аккерман цокнул, высвобождая руку из моей хватки.        — Я слишком стар для этого дерьма.        — Чем морщинистей изюм, тем он слаще... — тихо произнесла я, думая, что он, будучи немного оглохшим, не услышит. Услышал. — Хе-хе...        Устала считать, который раз он на меня так смотрит. Удивительная смесь непонимания, ступора и щепотки отвращения.        — Мерзость. Где ты взялась на мою голову?        — Прямиком с небес, — в меня прилетел платок.        — Вытри кровь и катись к черту.        — Чтобы я катилась, вам придется ползти, — рану я действительно протёрла, хотя кровь уже превратилась в корку. — Платок можно оставить себе?        — Избавь меня от своего существования, пока я не сделал это первым.        — Ладно, постираю и верну.