Уличный чай

***

       Ярмарка встретила меня задорным перебором гитар и ароматом выпечки, осевшим на языке приятным послевкусием. Столпотворение под завязку забило улицы, а предприимчивые торгаши приманили к деревянным будочкам шеренги. Безделушки, подделки, жаренный картофель, блошиный рынок – чего только не найдешь, лавируя между спинами прохожих. Мимо меня то и дело проносились детишки. То ли им нравились витрины, то ли мой кошелек, зажатый в руке, но видела я их раза три или четыре точно.        — Покупайте пиво! Пиво разливное!        — Кому венки? Плетёные венки!        — Вино из одуванчиков! Только сегодня!        — Свежие новости!        Кто-то толкнул меня плечом, поспешив к газетному разносчику. По ощущениям вокруг становилось всё меньше кислорода, свободного места и возможности услышать собственные мысли. Шедший впереди мужчина не удержал в руках барабан. Тот со звоном упал на брусчатку.        Моё желание заткнуть уши переросло в быстрый шаг. Я мигрировала на площадь и расположилась возле фонтанчика, оформленного скромно, совсем без излишеств. Ни тебе писающих мальчиков, ни тебе завитушек. Одни отскоблившиеся чешуйки краски на когда-то чистом парапете. А жаль.        Ветер пробрал до костей, просочившись сквозь шаль. Попытка одеться тепло и по моде провалена. Как женщины моего возраста готовятся к свиданию? В моём мире их ждал либо салон красоты с многочасовыми экзекуциями, либо похоронный комплект из-за отсутствия приличного платья. В юности я поклялась, что ни первое, ни второе не будет меня касаться. Моя обязательность в исполнении клятв привела к тому, что я взяла нить и иглу в свои умелые руки.        Ремень одолжила у подруги. Первым модернизировала подол. Надрезав, сшила края, но вместо того, чтобы стянуть нити, оставила их болтаться. Вышел дивный такой эффект рваности. Руки как-то сами вспомнили, как связать сердечки, так что на светло-коричневой ткани красовалась вышивка орехового цвета.        «Опережаю тренды на триста лет», — подумала я, ловя на себе косые взгляды. Переделывать обувь было не лучшей идеей. Мало того, что на них пялятся, так ещё и могут с минуты на минуту развалиться...        — Сабрина!        Я оглянулась. Тут же забыла про ботинки. На переполненной, залитой солнцем площади сидел Аккерман в инвалидном кресле. С ним был Фалько. Увидев, что я его заметила, мальчишка расцвел и покатил кресло навстречу.        — Давно ждёте? — просиял парень, а я, не особо понимая неподдельную радость встречи, ответила:        — Минуты две?..        — Ну, оставляю его на вас! Если захотите перетащить по ступенькам, будьте осторожны, одно из колес не совсем устойчивое, — он бегло объяснил несколько нюансов, предупредил, как делать не стоит, а потом рта раскрыть не успела, как сделал ручкой. Девчонку, что-ли, где подцепил?        — Эх, молодежь, — пробормотала я под нос, неосознанно теребя юбку пальцами. От чего-то именно сегодня чертовски неловко видеться с капитаном. Наверно, виновата обстановка. Я слишком привыкла к тому, что полумрак скрывал все шероховатости и ужимки. Возможно, привыкла к мысли, что Аккерман оставался рядом исключительно потому, что физически не мог сбежать. Видеть его здесь, без клетки из четырех стен, непривычно, как будто бы даже нереально. Казалось бы, возраст уже не тот, – переживать о подобных мелочах, – но губы предательски подсохли, а кортизол подло коротнул пульс.        — Эй, — окинув меня взглядом с ног до головы, Аккерман задержался на штанах. — За тобой гнались волки?        — Поклонники бывают разными, — скрыв раздражение, натянула я улыбку. — А вас, как погляжу, моя привлекательность сбила с ног?        Он промолчал, и я повезла тарантайку вдоль площади. Чтобы это не походило на прогулку сиделки и инвалида, изредка мы останавливались на особенно живописных местах. Если, конечно, виды старых домов, понатыканных плотно друг к другу, можно назвать живописными.        Время шло. Аккерман походил на изваяние, молчаливое и отстраненное. Я вздыхала, пытаясь придумать, чем бы его достать.        — Как часто вы гуляете по площади?        — Временами.        — Вам нравится праздничная атмосфера?        — Иногда.        — У вас красивый костюм.        — Спасибо.        — Вы мне нравитесь.        — Не ново.        — Я уже схожу с ума.        — Делай это молча.        — Из нас двоих колясочник вы, но подкатываю только я, — ляпнула я от балды, не надеясь на внятный ответ. — Вы совсем не стараетесь поддерживать дух беседы.        Аккерман ответил на удивление развернуто.        — Я жил на поле боя. Не нашлось времени практиковать светские беседы.        Как от меня и просили, я смолкла. Заприметив среди лавок с пряностями тир, я направила тарантайку в сторону фонтана. Призы выглядели заманчиво. Как говорится, если Магомет не идёт к горе – гора идёт к Магомету.        — Хотите пострелять, леди? — продавец оказался мужиком лет сорока, пузатый, усатый и с пивным душком. Ничего не говоря, я бросила на стол пару монет. Рукоять ружья знакомо упёрлась в плечо.        Мне нравилось, куда нужно было целиться. Карикатурные рисунки титанов, в своё время наделавших шуму, были в хорошем состоянии. Несмотря на то, что Эрен освободил мир от титанов, о них по-прежнему помнили и не торопились забыть. Неподвижных целей три: бронированный, колоссальный, женская особь.        Нацелившись на последнюю, я поудобнее подхватила ружье. Думала, что на победу уйдет не больше пяти секунд, но чем дольше взгляд впивался в грубый эскиз, тем чернее становились мысли. Какой она будет, когда я её увижу?        Она наверняка живёт счастливую беззаботную жизнь.        Каждое утро выпивает кофе. Наслаждается белой дымкой, обжигающей нос. Она точно испытывает чувство сонливости по утрам, с трудом выбираясь из-под одеяла. Она ходит на работу в строгом костюме, скорее всего, раздражаясь, что верхняя пуговица воротника перетягивает горло. Испытывает духоту, когда заходит из прохлады в теплое помещение, потеет и пропитывает потом пиджак. Чувствует запахи, вкусы, проживает эмоции. Трахается. Ест. Спит.        Раз за разом. Она открывает глаза каждый грёбаный день.        Когда я её увижу, я тоже об этом подумаю?        Тоже схвачу себя за эту мысль, режущую меня, раздражающую меня, доводящую меня до ледяного холода, до пота, бегущего по лопаткам, до бешенства, до могилы без креста и гроба, до бесстрашия, до поцелуя смерти?        Я перестану колебаться и лишь сожму основание дула покрепче? Так же, как и сейчас, сделаю резкий выдох – и щелкну спусковым крючком? Я буду делать это снова и снова, будто набивая ритм, не замечая ни слёз, ни крови, ни отдачи? Отстреливать по конечности. Отстреливать медленно, чтобы увидеть проблеск жизни на мраморно холодном лице, увидеть последнюю вспышку. Последнюю агонию.        Чтобы от неё осталось кроваво-красное месиво из мяса и раздробленных костей.        — Ого! — я вздрогнула от хлопков, прорезавших мой вакуум. Отвернув голову от целей, я столкнулась с аплодисментами продавца. Он поправил фартук, а потом ткнул на связку игрушек пальцем. — Выбирайте, приз ваш.        Выбор пал на серого кота с черными глазами-бусинами, помещавшегося в ладонь. И пусть сорокалетним тетям любить игрушки не пристало, я сунула плюшевого за пазуху. Настроение немного подпортилось. Не унималось и сердцебиение, и дрожь.        На стол упало ещё несколько монет. Перезарядив ружье, я молча нацелилась на двигающиеся цели в форме кабанов, скачущих друг за другом. Стрелять по деревянным табличкам без лиц и имён проще. Жажда сходит на нет, уступая пустоте холодного расчёта.        Бах, бах, бах. Ни разу не промахнувшись, угодила в яблочко.        — Вы солдат? — не выдержал мужик.        — Я мать, — сухо проронила я, забирая приз. — До свидания.        Повернув голову, чтобы пойти к Леви, я обнаружила, что он уже здесь. Всё это время, откинувшись на спинку кресла, он внимательно наблюдал за мной. Я подбросила игрушку ему на колени, отводя взгляд. Игрушечная лошадка очень сильно напоминала ту, которую когда-то много лет назад в замке на окраине Троста он гладил и подкармливал овсом. Мне так нравился этот маленький бытовой момент, мелькавший на заднем плане. При пересмотре рука тянулась поставить на паузу. Всегда хотелось спросить, давал ли он ей имя, и если да, то какое. Было ли ему не все равно или он просто называл каждую одинаково. Любил ли он животных. Любил ли...        — Убери. Я не тележка.        — Это для вас, — пояснила я, взявшись за ручки кресла. Иронично, что находясь на расстоянии вытянутой руки, приходилось молчать. — Можете выбросить, раз не нравится. Только сделайте это там, где меня нет.        — ... — его голова слегка опустилась, создавая впечатление, что при виде подарка он о чем-то задумался. — В каком году ты покинула Разведкорпус?        — Не помню конкретную дату, — ответила я неохотно. — Точно до возвращения стены Мария.        — А после?        Радуясь, что у него нет глаз на затылке, я усиленно сочиняла.        — Жила то тут, то там, училась разному ремеслу. Когда вернули Марию, застолбила кусок земли и стала собирать ресурсы на отстройку дома... — не то, чтобы это было ложью, скорее, видоизмененной правдой.        — Хорошо стреляешь. Для отставной.        — Вас интересует моё прошлое? — спросила я меняющимся голосом.        — Твои мотивы.        Под ногами похрустывало конфетти.        Музыканты выступали где-то вдали, но отголоски тромбонов разносило эхо. На залитой солнцем улочке, наполненной смехом, мы казались газетными силуэтами, вклеенными поверх писанной маслом картины. Казались единственными, кто не улыбался. Единственными, чья палитра – серый, белый и черный.        Стоило шагнуть на территорию ярмарки, как аромат пряностей ударил в нос. Солдаты военной полиции зазывали людей, предлагая каждому встать в очередь за бесплатной булкой прямиком из королевских запасов. Фестиваль невиданной щедрости сманил всех окрестных зевак, и благодаря длине очереди площадь ощущалась гораздо свободнее, чем полчаса назад. Продавцы, подрасстроившись оттоку клиентов, махали руками. Вязанные изделия, пряники, деревянные игрушки, книги, харчи... Чем только не промышляли люди, прибывшие со всего Парадиза.        — Много военных, — бормотнула я под нос, понимая, что то и дело в разноцветных пятнах одежды проскальзывали знакомые эмблемы на зелёных плащах. Из-за того, что сегодня выходной, даже кадеты и вечно занятые разведчики перемешались с толпой. Их было больше, чем обычно.       В метрах пятидесяти от нас разбилась временная трибуна. На ней во всю глотку вещал командир полиции, пришедший на замену Найлу Доку. Они удивительно похожи, и я даже гадала, не оставил ли он после себя внебрачного сына.        Речь была излишне торжественной. Ничего полезного, кроме того, что после семи выступит Королева. Эта новость меня особенно заинтересовала, как и толпу, взревевшую от восторга: предыдущего короля считали чуть ли не богом, потому что в глаза не видели.        Неплохо. Раз информатор не соврал о появлении Райс на Дне свободы, значит, что и о её хобби бродить в толпе под видом крестьянки говорил правду. Скорее всего, Леви приехал ко мне сразу после встречи с ней, поэтому шанс на знакомство мизерный.        «Тем не менее, не равен нулю».        Внутренний голос, как обычно, нашёптывал старые идеи. В чем-то он определенно был прав: нельзя полагаться на один план, который ещё и практически невыполним. Нужно что-то ещё. Отличный вариант – пойти по указке информатора, в будки, которые Королева вроде бы посещала в прошлом году. Но насколько этот говнюк на моей стороне – другой вопрос. Нет, Флегель отличный парень, и по счастливой случайности у меня в долгу... И всё-таки, сочтя интерес к Королеве нездоровым, он мог на меня донести. И тогда повяжут меня за вопросики, и поднимут архивчики, и будет мне расколбас... Нет, спасибо, аривидерчи.        «Ты же не хочешь ей вредить».        Да, но план дерьмо, потому что свяжись я через Хисторию, меня будет проще вычислить.        «Определилась бы для начала, где хочешь это сделать».        Да, верно. Где...        — Сабрина, — вдруг позвал меня по имени Леви. Я опустила голову, поняв, что совсем про него забыла. Палец его лежавшей на подлокотнике руки указал на ближайшую будку.        — Что там?        Неужели он захотел что-то сам? Восторженная я выдала «как прикажете» и свернула левее. Лавировать между людьми получалось легко, некоторые расступались сами. В глаза бросилась мимо проходящая женщина с косынкой: зыркнув сначала на кресло, затем на шрам Аккермана, она скривилась, а потом показательно заставила сына отвернуться, как будто везла я не ветерана, а груду мертвых тел.        — Какой ваш любимый цвет? — напоследок кинув на косынчатую презрительный взгляд, спросила я невпопад. Помедлив, капитан ответил:        — Белый.        — Ого... Неожиданно, — фанаты предполагали, что зелёный. — А почему?        — Ассоциирую с чистотой. — Какой простой ответ для такого сложного человека...        Нас прервал торговец, одетый в рубашку и брюки.        — Покупайте сувениры! — он взмахнул рукой, демонстрируя усыпанный игрушками стол. Будка, которую хотел видеть Леви, кишела духом йегеризма. Точнее, того, во что йегеризм перерос.        Визуально стол делился на несколько рядов. На первом стояли вырезанные из дерева шкатулки. Шестеро, как наглядный пример, были открыты. В них, будто в маленьких деревянных гробах, в измельченном сене лежали куклы, набитые камнями. У каждой разный цвет волос: у одной копна угольно-черная, у другой – светло-желтая, будто пожелтевшая бумага, и выразительные пуговки голубого оттенка. Вне зависимости от мелочей, всех их объединили плащи. Все насыщенного травяного оттенка.        — О, миледи, вас заинтересовали очищающие наборы? Вы можете обрести их всего за пару монет, — услужливый торговец расплылся в улыбке. Приняв молчание за интерес, залился соловьём: — В этот прекрасный праздник свободы мы с вами должны помнить всех, кто против неё шел! Это миниатюрные образцы предателей, бросивших наш славный Парадиз. Если вы мечтали убить их, покалечить или сжечь, набор вам точно пригодится.        — Хах... — я почувствовала, как что-то липкое и холодное проступает на пояснице. — А что это?        — О, это... — он поднял со стола образец игрушки. У неё голова была «выбритой». — Куколки для повешения! Эшафот в подарок.        Эшафот представлял из себя сбитую из деревянных деталей конструкцию, точь-в-точь повторяющую настоящий. Рядом, точно картина на выставке, красовался альтернативный вариант – плоха. По соседству лежало несколько мишеней: скорее всего, их покупали. На каждой черной краской отпечатан портрет. На одном из них я узнала одноглазую женщину в черной повязке. Художник хорошо прорисовал очки.        — Почему здесь изображена предыдущая главнокомандующая Разведкорпуса? — стараясь держать тон ровным, осведомилась я.        — По известным данным, она предала корпус и убивала своих же товарищей, — рассматривая меня своими крысиными глазками, заявил торгаш. — С ней многие хотят поквитаться.        — А почему здесь командующий Эрвин? — ткнула я пальцем в одну из кукол. — Он погиб до войны с Марли.        Неряшливый для местной моды костюм сыграл на руку. Объяснения прозвучали из уст торговца снисходительно: я казалась несведущей.        — Видите ли, многие были недовольны случившимся в Стохесе...        — И вы решили на этом заработать.        — Так... Вы будете что-то покупать?        Я ещё раз посмотрела на торговца. За густой черной бородой проступала усмешка. Рожа картошиной, комплекция на порядок крупнее моей. Толку от драки не будет. Ничего, не долго лыбу давишь. Ублюдок.        — Подайте вон тот жетон.        На «кассу» выложили металлический жетон с синей лентой. Удивительно похожий на реальный. На нём тиснением выводилась надпись: «За чистоту Парадиза».        По венам пробежался холод. Будто кто-то опрокинул ушат ледяной воды, меня пробрало. Вдох. Стиснула кулак до побеления костяшек. Выдох. Стиснула второй, чтобы ногти впились в ладони. Вдох. Я пристально изучила медаль, глядя на неё сверху вниз. Выдох.        — Позвольте уточнить, сэр, — растягивая вежливую улыбку, я зажимаю железку между пальцами. — Сегодняшняя ярмарка организована Королевой и согласована с компанией Ривз. Не припомню, чтобы ваш товар был официально зарегистрирован. Как насчёт того, чтобы военная полиция просмотрела ваши документы?        Как и ожидалось, торгаш глазом не моргнул. Он вытащил откуда-то снизу бумажку и бросил, показательно оскорбленный, на стол. Лениво мазнув её взглядом, я сменила тон.        — Вы не до конца понимаете, с кем говорите.        Натянутой струной повисла тишина. Музыка и шум померкли. Весь мир, кажется, сузился до меня и широкой фигуры, скрестившей руки на груди. Уже не впервой смотреть так кому-то в глаза.        — Статья послевоенного времени «О государственных регалиях». Незаконное изготовление и сбыт предметов, имитирующих воинские регалии, карается крупным штрафом и конфискацией, — показательно прокручивая жетон между пальцами, декламировала я. Об этом законе относительно недавно писали в газетах. — Вы также нарушили закон послевоенного времени о подстрекательстве к ненависти. Оскорбляя личность ветеранов, награждённых лично Королевой, вы выражаете несогласие с решением Королевы. Следовательно, вы выступаете против короны. А это уже тянет на решетку. Мне продолжать?        — Не знаю, кем будешь, деточка, но свали-ка ты по-хорошему, — торговец показал истинную сущность и смахнул любезность. Переносицу прорезали глубокие складки, лицо потемнело. — За мной стоят большие люди.        — Правда? — подняла я брови, чувствуя, как нутро заливает стужа. — Я свалю. Но мой друг был бы не против с ними познакомиться. Ты не против, если я приведу его сюда? Знаешь, он любит держать рынок Троста под контролем. Ему наверняка будет, что с тобой обсудить.        Маска ублюдка дала первую трещину. На его лице проскользнула злость.        — Отдайте товар, он не продаётся.        — Если мой друг внимательно посмотрит на вашу бумагу, то точно найдет там пару нарисованных печатей, — я блеснула глазами, в которых застыл лёд. — Скандал окажется достаточно интересным, чтобы слава дошла аж до Стохеса. А может, и до Королевы? Как считаешь?        Продавца перекосило.        — Ах ты... — он резким движением схватил меня за руку, на что я отреагировала жёстким ударом ребром ладони по изгибу локтя. — Сука!        Я приготовилась к защите, схватив со стола мишень. Но прежде, чем на меня полетел кулак, кто-то рявкнул со спины:        — Стоять!        Торгаш, увидев кого-то позади меня, побледнел. Увидев позади себя двух офицеров, я с открытым ртом прибрала мишень. За ними в инвалидном кресле подкатился капитан. Его выражение было куда мрачнее моего.        — Чего встали? Проверьте их.        — Так точно, сэр! — полицейские заторопились. Просмотрев документ, они сверили его с образцом, который, видимо, носили с собой для подобных случаев. — Пройдёмте с нами, уважаемый...        — Эй, эй! Куда вы меня тянете! — взятый за белы рученьки, торгаш наконец забегал глазками. — Я просто продавец! Вы не имеете права!        — Заткнись, придурок...        Мы с капитаном молча наблюдали, как один офицер надел наручники, а второй ударом ноги опрокинул стол, высыпав товар на землю. Будку завесили какой-то тканью, деньги из кассы ссыпали в мешок. Арест занял несколько минут, но этого хватило, чтобы люди успели обратить внимание. В конце концов мужика скрутили в бараний рог и силком оттащили с площади. Перед уходом оба неохотно признали:        — Приносим извинения, это наш недосмотр.        На что Аккерман прожёг их взглядом:        — Выполняйте свою работу как следует. Иначе я позабочусь о том, чтобы вас пинком вышвырнули из полиции.        На том и порешили. Солдат как ветром сдуло. На месте витрины остались одни грубые ткани. На плечи навалилась тяжесть. Пересуды звучали всё громче, свербя назойливым зудом в ушах, и мне уже становилось не по себе. Радости не было.        — Я устала, — сказала я то ли капитану, то ли себе.        — Пойдем отсюда, — качнул головой он, разворачиваясь.        — Вовремя вы позвали полицию, — нутро, сжатое до грецкого ореха, постепенно распрямлялось.        — Поговори он ещё немного, и я бы встал с кресла, — ответил мужчина сарказмом. — Ты знала, что он нелегал, с самого начала?        — Нет, положилась на логику, — Флегель никогда бы не одобрил профанацию. Тем более ту, что порочит Ханджи. — Надеюсь, эти придурки его повязали, а не набили карманы по новой.        — Не думай об этом.        — Не могу, — набила бы рожи.        Аккерман повернул кресло, увидев, что я не иду за ним.        — Я же сказал, что позабочусь об этом.        Я непонимающе замерла.        — Да? — со скрипом до меня дошло, и я сдвинулась с места. — Тут неподалёку парк. Отдохнём там.

***

       Кто бы что ни говорил, парк, построенный на наши налоги, на редкость приятный. Кабаки, которые были здесь раньше, всё равно не могли похвастаться хорошим пивом.        Я присела на краю лавки, поближе к Аккерману, припарковавшемуся рядом. По дороге нам повезло попасть на разлив чая, поэтому глиняные кружки, предложенные под залог, грели руки. Тень деревьев приятно обдавала прохладой. Вечерело.        В трёх шагах от моих ног шнырял голубь. Явно дикий – крылышки у него были белые, с тёмными крапочками. Посматривал он на меня с надеждой и лёгкой укоризной, демонстративно клевая землю. Ему дважды повезло: во-первых, я купилась; во-вторых, в кармане штанов завалялся кусок хлеба. Впервые моя забывчивость принесла кому-то пользу.        — Что тебя связывает с компанией Ривза? — О... Не в бровь, а в глаз.        — Так вы слышали...        — У меня хороший слух.        И что на это отвечать? Наглую ложь? Правду-матку? «О, ничего особенного, Ривз всего лишь разок подогнал мне болтовку»?        — Братская дружба, — лаконично объяснила я. — А что вас связывает с тем мальчиком, Фалько? Сын сбежавшей жены?        При том, что ни один мускул на его лице не дрогнул, он издал то ли фырк, то ли подобие смешка.        — Эта мелочь заделалась мне в няньки... Мы не родня.        — ...Очень мило.        Больше слов не нашлось. Моё внимание сместилось на окрестные красоты. Парк представлял из себя ромб, очерченный живой изгородью. Вдоль них россыпью тянулись колокольчики, яркие, фиолетовые. В самом центре, подчёркнутый гранитной плиткой, стоял постамент. На нём фигура, прижавшая кулак к сердцу, переливалась бронзой. Бесполая и безликая, она скрывала внешность капюшоном. Казалось, что накинутый на её плечи плащ вот-вот оживит ветер, и края затрепещут, как крылья птицы, выпущенной в безоблачное небо. Всё в ней было прекрасно. Слеплено с любовью. Оттого в сердце щемило.        Даже сегодня, в день памяти, цветы сюда заносят крайне редко. Кроме нас на соседних скамейках сидело несколько стариков да невзрачная пара. Сколько бы раз не объясняла себе, что это нормально, всё равно не могу это принять. Как можно так быстро и легко забыть? Как будто так и должно быть. Как будто то, что смерть была выбором, стало поводом для общества принять её как должное.        Надо бы на днях поднести букет. Увидь она меня со стороны, как бы отреагировала? Наверное, расхохоталась бы и сначала не поверила, что девчонка перед ней – её собственная мать. Она бы присвистнула, просветлела... Первым делом бы сказала: «Это же шанс начать новую жизнь!». А потом, когда я бы возразила, упрекнула: «Вот и крутила бы романы, а не страдала хернёй». Да... Яблочко от яблони. Мы были так похожи и не похожи одновременно. Вечно мчалась куда-то вперёд, бросая меня позади.        Вот и сейчас, бросив меня позади, ты умчалась куда-то, где я больше тебя не увижу.        Словно читая мысли, капитан заметил:        — Разговорчивости в тебе поубавилось, — и взял со скамейки кружку. — Обдумываешь лапшу поубедительнее, чтобы сбежать?        — Как же, — ну-ну, сбеги от вас... — Задумалась о своём, о женском. О ружьях.        Я опустила глаза. Дно кружки, залитое чаем, напоминало тёмную-темную планету, на которой ничто не умирает и ничего не растёт.        — О чём вы думаете сейчас?        Аккерман медленно, осторожно закинул здоровую ногу на ногу, приобретая расслабленный вид. Локоны его чёлки, острые, как кошачьи клычки, перебирал ветер.        — О чае. Ты способна по вкусу определить сорт?        Он, задумчиво смотрящий вдаль,       завораживал.        — Теоретически, да...        Завораживал каждым сантиметром.        — Тогда что это?        Я могла бы смотреть вечно на то, как неровные бугорки шрамов слегка двигаются в такт его губам, как маленькая мимическая складка возле уголков то появляется, то исчезает. Как между бровей разглаживались глубокие складки, словно бы окаменевшие за годы войны.        — М-м-м... Чай неправильно хранили. Так что это – цветная вода.        Пока он задумчиво смотрел на памятник, поднося кружку пятерней, я любовалась им.        — Ясно.        В который раз.        — Вне зависимости от того, что заставило тебя вмешаться в тот цирк, это было правильно.        В этом разговоре оба нечестны. Оба это знают.        Оба хотят спросить то, что не могут. Сказать то, что нельзя. Что ты пытаешься выяснить? Почему подпускаешь ближе? Как далеко разрешишь зайти?        — Спасибо, что позвали, — я искренне улыбнулась, подумав, что не зря когда-то выбрала жизнь. — Если зайдёте в бар до субботы, чай за счёт заведения.