Ромашковый тизан

      Сказав, что сам доберется до места встречи с Фалько, мой двухколёсный спутник меня покинул. Я осталась одна: сидеть на лавке и ловить депрессняк. Близился вечер. К Хистории я так и не приблизилась, никого из дипломатов не встретила. План-провал.        — Да-а... Не везёт, — заключила я, наблюдая за голубем. Крылатый говнюк клянчил ещё хлеба, таращась на меня одним глазом. Как камера, ей богу. — Эй, Эрен. Вместо этой херни лучше бы сделал что-то полезное.        Голубь обиженно отвернулся. Подняв голову, я обратила внимание на детскую фигурку, маячившую у памятника. Мальчишка лет восьми положил на край ступени три василька, перевязанных ниткой. На контрасте с пышными букетами, которые чаще всего собирали целыми семьями, маленькие, скромно шелестящие на ветру лепестки выглядели удушающе лично.        Глядя на маленькую спину, я не могла не спрашивать себя, что за горе отвело ребёнка от изобилия еды и пестроты ярмарки. Он беден – холщовая рубашка, подшитые брюки, возможно, одолженные «на вырост», но опрятен. Словно бы молился, опустив голову в одиночестве. Словно бы тоже кого-то потерял.        Мои мысли нарушил звук шагов. К памятнику направлялась группа из трёх человек. Это были мужчины в длинных зелёных плащах с эмблемами Разведкорпуса на спинах. Двое были высокими, третий полнее и ниже. Как на подбор – брюнет, блондин и рыжий. Как на подбор, все знакомы.        Несмотря на шатающуюся походку, они подошли прямо к памятнику и стали спиной к лавочкам, потеснив ребёнка и, скорее всего, не заметив меня. С тех пор, как мы виделись в последний раз, я сменила стиль и перекрасила волосы, и всё равно занервничала. Сталкиваться не хотелось.        — Гантер, прикинь, Королева приурочила этот памятник даже предателям, — брюнет припал к кружке чая, запрокинув голову. Когда он повернулся к товарищам лицом, я лицезрела его картошиный профиль и крючковатый нос, явно кем-то подбитый и криво сросшийся с тех пор. — Какого чёрта, спрашивается?        — Лучше бы поставила мемориал тем, кого перерезали собственные соратники, — басом поддержал Гантер, низкий и рыжий. — На худой конец Эрвину Смиту. Зачем делать памятник для всех...        — Памятник, блять, заслуживал Эрен, а не случайные куски мяса! — зло выкрикнул последний, по чьей проплешине на блондинистой шевелюре я сразу определила Карла Фишера. Он был одним из тех, кто стал солдатом во время переворота йегеристов и устраивал «охоту на ведьм». Пока Флок вёл свою войну, тени, вроде Карла, занималась идеологической чисткой: вычисляли несогласных с Эреном и отстреливали на месте. Успев дослужиться до звания офицера, по сей день Карл занимает этот пост и каким-то образом избегает внимания короны. Впрочем, пока что корона намеренно отводит взгляд. — Он пожертвовал всем ради Парадиза, и шёл на всё, чтобы освободить нас от притеснений Марли!        — В этом памятнике смысла столько же, сколько в решении Аккермана выбрать нытика вместо командующего, — второй сплюнул. Голос у него был как у говорящего со дна бочки, а манеры – как у пьяной свиньи. Стоило ему вытащить из кармана самокрутку, уронить её, а потом раскурить грязной, как в голове всплыло имя: Дик Скирк. — Вы, кстати, тоже видели этого ублюдка?        — Да, с ним ещё была та припизднутая баба, — плечи Карла передёрнуло, а я бесшумно расставила ноги и одним движением расправила волосы, чтобы как можно сильнее скрыть лицо. Это всё, на что хватило прежде, чем тело полностью парализовало. — Жаль, что корона прикручивает гайки парламенту. Пригрели змей, что называется. Флок бы никогда этого не допустил.        Дик Скирк затянулся. Пепел посыпался на лепестки.        — Да, ещё бы...        — Тут нельзя курить, — его оборвал детский голос. Я вздрогнула. Нет... Зачем ты это сказал? Проблем ищешь? — Вы запачкаете цветы!        — Э? — демонстративно свысока взглянув на ребенка, Дик с презрением прищурился. — Не видел, что тут кто-то был. Вали отсюда, шпана.        — Вы же офицеры, — мальчик поднял голову, и я увидела его прямой, уверенный взгляд. — Как вы можете?        — Учить нас вздумал? Я тебе леща дам, говнюк, — фыркнул Карл, и пройдя мимо него, тронул носком ботинка один из букетов. — Все эти пережитки прошлого знали, на что шли. Незачем почитать их так, будто это был не их выбор.        — Они не выбирали так умереть! — упрямо сказал мальчик.        — «В память элитному отряду, отдавшему жизни за спасение человечества»... Эй, Гантер, помнишь их? Старый состав сильнейшего калеки человечества. В своё время много шуму наделали.        — Помню-помню, — Гантер ощущался флегматичнее товарищей. Хоть и был рыжим. — Когда-то хотел быть на них похожим. В одиночку зарубили по полсотни титанов каждый.        — Раз работали на старпера-перебежчика, значит и сами были того же поля ягоды, — Карл фыркнул.        — Да... — вздох Гантера прозвучал по-ностальгичному грустно, кисло-сладко. Спустя паузу он усмехнулся: — Подумать только. Когда-то на него равнялись.        — Зачем вообще вспоминать события считай десятилетней давности, в которых участвовали эти сраные предатели, — Карл, кажется, дёрнул губой. — Ни к черту делать их героями. Перевод цветов.        — Замолчите... — голос мальчика, слушающего это молча, дрогнул. — Замолчите!        — А то что? — рассмеялся Карл, скрещивая руки на груди. Мне вдруг стал отвратителен зелёный цвет формы, надеваемый им с гордостью по пять раз в неделю. Дик продолжал сыпать пепел, Гантер спокойно пил чай.        — Я вас ударю.        Трое мужчин небрежно посмотрели на ребенка, а потом захохотали. Перед ребенком, не способным ничего сделать. Меня затошнило.        — Иди домой, маленький предатель, пока я не нашел твоих родителей.        — Если вы не уважаете своих собственных павших товарищей, вы не патриоты! Вы марлийцы!        Карл Форшер замахнулся ногой и пнул букет.        — Мелкий ублюдок!        Стоявшая рядом свеча не удержалась на месте. Она завалилась набок. Искры мгновенно перекинулись на оберточную бумагу.        Наверное, они достали моего сердца. Заморозившая тело, приклеевшая его невидимым клеем к деревянными панелям скамейки, я продрогла от того, как забурлила в венах кровь, раскалившись до кипятка. Я старалась держать голову холодной. Я старалась поступить «как надо», не наживать ещё больше проблем, беречь маску праведности ради дочери. Беречь для определенного дня, определенного случая, особого желания разбить её вдребезги. Но огонь хлестнул плетью. Хлестнул по лицу, по лёгким, прожевал хребет, поглотил целиком и станцевал на костях. Огонь, лизнувший лепестки цветов, задел старые шрамы.        Двое офицеров в военной форме Разведкорпуса, держа в руках стаканы, переполненные чаем до краёв, топчут цветы чёрными сапогами. А третий резким ударом впечатывает ребёнка в землю.        И теперь я встаю, забыв об обязательстве. Забыв о страхе, о нескольких свидетелях, наблюдавших, как память о чужих смертях чернеет под подошвой. Я иду быстро, но держусь на ногах достаточно хорошо, чтобы внезапный удар не свалил на землю. Мне плевать, и это осознание вскруживает голову выбросом адреналина.        — Получай, сукин сын! Тебя дома совсем не учат, так научу я!        — Эй, ублюдок, — на ходу закатывая рукава, произношу я. Карл оборачивается. — Меня тоже научи.        Он не успевает ответить. Его нос целуется с моим кулаком так, что разносится хруст. В следующую секунду я врезаю коленом в пах, отталкиваю и использую единственный неплохо выученный приём – подсечку. Прежде, чем стоящий рядом Дик успевает опомниться, мои пальцы влетают ему в глаза. Его ослепило на мгновение, но этого хватило, чтобы выхватить пустой глиняный стаканчик и с размахом разбить о его голову. Осколок остался в руках. Времени на радость не было: Дик взревел, с горящими глазами накинувшись на меня. Я успела несколько раз увернуться, на третий мне не повезло. Пытаясь перехватить летящий удар, я не распознаю обманку и получаю удар в живот. Это присаживает меня на добрые несколько секунд. Понадеявшись, что это поубавило мой пыл, он приготовился бить снова. Зря: я была трезвее и остроумнее, поэтому, подхватив с земли немного трухи, швырнула ему в глаза.        — Ебанутая баба! — он пытался проморгаться. — Карл! Гантер, черт тебя!        Гантер хотел скрутить меня в бараний рог. Мысль об этом совершенно не впечатляла. Мои фокусы потихоньку заканчивались, а ребёнок, откашливаясь на земле, смотрел на меня сверкающими, полными надежды глазами. Ударить в грязь совершенно не хотелось, но я вот-вот прилягу рядом с ним. Я набрала в рот побольше воздуха.        — Полиция! Полиция! Пожар! — это всё, что приходило на ум, и тут я вспомнила про сидящих вокруг стариков, притихших, как мыши в мешках круп. — Чего вы стоите! Вам всем что, фиолетово?        Будто серые тени без лиц и имён, они отвернулись в разные стороны. Зря я на них отвлеклась.        — Прошлого раза тебе не хватило?! — меня попробовали схватить со спины. Я лягнула Кларка ногой, а потом прыгнула на ногу. Он не оценил вес моего тела. Пусть я смогла выпутаться, Дик уже поджидал с прямым ударом. Я отшатываюсь. Кулак проскальзывает, задевая скулу. Боль на миг обжигает половину лица. — Ты забыла, кто здесь закон?!        Вот теперь точно всё.        — Не трогайте её! — ребёнок вскакивает, бежит к офицеру, его пинком в грудь отшвыривают от нас. Я начинаю брыкаться с новыми силами. Я царапаю, бью, впиваюсь зубами, как сорвавшаяся с цепи гончая.        — Чёртова сука! — меня рывком хватают за воротник и поднимают над землёй. В ту ночь Карл смотрел на меня как на заносчивого муравья, бегущего по штанине. Сегодня, закрывая собой гранит памятника, переливающегося от лучей солнца, он смотрел на меня теми же глазами, мерцающими среди теней зловещим огнём. — Грёбаная предательница, я отправлю тебя туда, куда мы кинули всех твоих дружков, которых ты покрывала. На грёбаный тот свет! И этого паршивца я отправлю туда же...        Я плюнула ему в лицо. Каждый чёртов раз, стоило увидеть эту чёрную форму или отмороженные, по-звериному колючие глаза, шрам на ключице начинал ныть. Нестерпимо, будто я снова там и меня снова полосуют ножом в одиночной камере. Казалось, на коже опять скапливалась кровь, бежала по груди, оставляя алые полоски. И я убеждалась, что это пот, лишь проводя по коже рукой. Убеждалась, что теперь на острове действительно живут демоны, которые не прочь поточить о других свои острые зубы. Как злит, что во мне нет силы – одна глупость без отваги.        Чувствуя на языке железный привкус крови, я зажмурилась. Он хочет швырнуть меня на землю с таким размахом, чтобы о плиту я сломала спину...        Но не успевает.        — Довольно.        Незнакомый женский голос заставил Карла остановиться. Несмотря на мелодичность, тон у неё поставлен.        Мои ноги внезапно ощутили землю. Меня поставили на место и даже отряхнули. Я распахнула глаза. Опешила я так же мгновенно, как и ошалела.        Невзрачная парочка, сидевшая на скамейке, стояла перед нами. Девушка невысокого роста в сером плаще до пят откинула капюшон, демонстрируя белокурые волосы, собранные в пучок. Она обладала мягкими чертами лица. А вот выражение у неё было строгим, прожигающим больше, чем насквозь.        — Так вы ведёте себя перед Королевой? — ярко-голубые радужки в её больших-больших глазах потемнели до ночного неба.        — Ваше Величество! — бросив меня, все трое тут же поклонились. Осев на землю, я закашлялась. Не в силах отвести от неё взгляд. А кто это у неё за спиной? Телохранитель? — Мы просто выполняем свою работу.        — Молчать. Я всё видела. Вами займусь позже, — холодно пресекла она. Минуя их, расступившихся в поклоне, она протянула мне руку. Вот тут я не просто опешила – я охуела. — Сможете подняться?        Она святая?        — Спасибо... — я тут же мотнула самой себе головой, слегка звенящей, и осторожно приняла помощь. Ладонь Королевы была белой и нежной. Казалось, от неё исходил свет. — А мальчик?        — Мальчик в порядке, — её телохранитель, оставшийся анонимным, помог мальчишке встать на ноги. И того как ветром сдуло. Я была готова прослезиться. — А вы целы?        — Ну... — в ушах неприятно шумело, живот саднило, кровь в некоторых местах подтекала. Утром проснусь в синяках. — Сойдёт.        Королева, одетая в самую неприметную одежду на свете, своим появлением шокировала до глубин души. Сейчас, когда она так рядом и так близко, я не могла упустить её.        — Спасибо за вашу помощь, — искренне поблагодарила я, сделав полупоклон.        — Это моя обязанность. Отведи их к старшему офицеру королевской полиции, пусть он им займётся, — кивнула телохранителю Хистория. Тот кивнул. Такие смелые псевдо-«разведчики» тут же скисли. Мы проводили их взглядом. А потом она обратилась ко мне: — Вы рискнули жизнью, чтобы защитить ребёнка и этот памятник. Это я должна благодарить вас.        — Мы с этими ребятами на ножах. Когда йегеристы устроили переворот, я спасла одного из разведчиков старой закалки, — подразумевая под старой закалкой несогласных, я посмотрела себе под ноги. Подошвы отвалились. — Она упала ночью прямо возле дома, где я жила, вся изломанная и израненная. Была похожа на мою дочь. Я не смогла пройти мимо. Правда, забыла затереть кровь на входе... Меня потом продержали в их обезьяннике несколько суток. Они считали, что я могу прятать у себя кого-нибудь ещё.        Хистория, сохраняя сдержанность, спросила:        — А что стало с разведчицей?        — Застрелили.        — Вот как. Странно, что вы не ненавидите меня. В то время именно я бросила все дела Парадиза на самотек, — она сложила руки вместе в аристократичном жесте. Боже, когда успела так похорошеть? — Возможно, этим памятником я хотела искупить вину.        Наш медленно складывающийся диалог прервал мальчик. Он объявился перед нами абсолютно решительно.        — Королева... — вдохновенно начав, в конце всё же стушевался. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы выпалить: — Это вам!        И протянуть цветок. Синий, как её радужки.        — А это вам.        Неожиданно досталось и мне. Клубный василёк.        — Спасибо... — я присела рядом и заглянула ему в глаза. — Береги себя. В следующий раз нас поблизости может не оказаться.        Кивнув, он выдал смущённое «хочу быть как ты!!!» и сбежал. На этот раз точно. Я поднялась. Королева нежно гладила лепестки, глядя ему вслед.        — Как мило, — впервые за несколько минут она улыбнулась. Плечи расправились, с неё словно бы сошло три слоя льда. — В детдоме, в котором я провожу свободное время, много таких же светлых детей.        — Знать бы, есть ли у этого мальчика семья...        — Узнаем, — она кивнула. — Спасибо вам за помощь. Мне пора.        — Ваше Величество... — окликнула я её, ступая навстречу. — Моя дочь служила в Разведкорпусе и была частью сто четвертого кадетского корпуса. Она погибла на пятьдесят седьмой миссии. Я пыталась получить хотя бы её нашивку, но мне отказали даже в её личных вещах. Теперь столько воды утекло, что никто не хочет поднимать архивы. В день памяти у меня нет того немногого, что осталось от моего ребёнка.        Услышав знакомое название «сто четвертый», Хистория приподняла брови. Меня нервно потрясывало, и это было заметно.        — Мне больше не к кому обратиться. Кларк Фишер и другие житья мне не дадут, так что, возможно, это единственный шанс для меня восстановить справедливость. — Я поклонилась. — Пожалуйста, помогите.        Пожалуйста, возьмись за это дело. Ты не оскотинилась, не озлобилась. У тебя приют и ты до сих пор любишь своих товарищей. Имей человечность. Прошу...        — Речь... случайно не идёт о Еве? — Королева помедлила, о чем-то вспоминая. — Еве Браун?        Не верится, что кто-то произнес её имя.        — Да, о ней, — чересчур быстро подтвердила я, боясь, что если подниму голову, то она развернется и уйдёт. — Вы знали мою дочь?        Хистория помолчала, а потом... засмеялась.        — Конечно, она была моей лучшей подругой! — яркая улыбка, озарив меня рассветным солнышком, тут же погасла. — Она была одной из немногих, кто знал все мои секреты. Мы все её очень любили. Правда, временами Ева была очень грустной. Говорила, что скучает по семье.        Глазные яблоки щипнуло. Кажется, какой-то невидимый ниндзя режет лук. Я поджала губы, но этого было мало, чтобы подавить чувства, и пришлось прикусить щеку до острой, режущей сердце боли.        — Я рада... — голос совсем пропал. — Очень...        Так рада, что она не была одна.        Заметив выражение моего лица, Хистория Рейсс очень по-человечески кладёт руку на моё плечо. Тяжесть королевской ладони словно возвращает меня с небес на землю.        — Я дам тебе рекомендательное письмо. Расскажешь о ситуации Армину Арлерту, действующему главнокомандующему Разведкорпусом.        — Действующему? — пробормотала я удивлённо.        — Да... Технически он всё ещё занимает свой пост, — она с усмешкой отвела взгляд. Видно, проблем с этим возникло немало. — Сейчас Арлерт занимается скопившейся за годы документацией, дипломатией и налаживанием отношений между Парадизом и оставшейся частью человечества. Вопрос погибших входит в его зону ответственности, поэтому он найдет на тебя время.        Частью? Ну-ну. Скорее, щепоткой.        — К тому же... Вряд ли он забыл, как Ева подбивала к нему клинья, — её пробрало на хи-хи. Ева??? Боже, как много вещей мне хочется с тобой обсудить... Говорила же: зачем тебе фембои, бери Жана... Ох... Горбатого могила не исправит... — Что ж, была рада знакомству. Правда, я так и не узнала твоего имени?        — Сабрина Бортман, — оттарабанила я, выпрямляясь. — Лучший и единственный чайный мастер во всем Парадизе, историк, знаток восточных культур. Буду рада помочь вам. С удовольствием организую для вас чайную церемонию любого уровня сложности.        — Запомнила. Ожидай письмо через несколько дней.        Мы пожали друг другу руки. Крышесносящий успех.

***

       «Если зайдёте в бар до субботы, чай за счёт заведения».        Удивительно, но он пришел. Не в пятницу, а в крайний срок услуги «чай за счёт заведения» – в субботу. Я готовилась в спешке, доставая недавно заказанную банку мёда, свежие мяту и мелиссу. С лимоном повезло хуже: несмотря на то, что волонтёры сделали его доступнее, стоил он достаточно дорого и покупался нечасто. На обычных рынках лимонов не сыскать – их выращивают на юго-восточном побережье Парадиза и поставляют на заказ. Не поступай клиенты, заказывающие церемонии редко, но с большим размахом, шеф никогда бы не согласился на такие траты. Гораздо проще вручную замешивать сироп из облепихи и лемонграсса, который разошелся по острову куда быстрее – его легче выращивать.        Запрос «домашнее чаепитие» можно интерпретировать по-разному. Я подошла к задаче творчески, вспомнив про обычаи русских чаепитий. Хоть про самовар, гвоздь программы и сердце культурного стола, здесь не слышали, удалось вырулить ситуацию обилием тарелок и красивенькой скатертью, за которой пришлось сгонять домой. Помимо скатерти, повезло прихватить блины с баранками, которые очень кстати настряпала Барбара. В кладовой, среди солений и брошенного шефом хлама, я присмотрела старючий, расписной сервиз, достаточно аляповатого вида. Благодаря нашим (моей и бариста) жертвам, вода была нагрета, местность проветрена, а стол сервирован за рекордные сорок минут. Вдобавок я успела по-быстрому сварганить ручной аналог чайных пакетиков. Много ума не надо – сшить заранее заготовленную ткань. Прости, чайная баба, получишь новое платье в другой раз.        — И откуда ты достала это? — первым делом капитан Леви оценил моё творение, разложенное на барной стойке. Я приняла его кислую рожу как комплимент. Чайная баба, она же сущность в виде куклы, накрывала чайник своим великолепным подолом из ваты. По принципу термоса, чай в таком чехле заваривается быстрее и дольше хранит тепло. Изначально они появились в Великобритании, и по сути своей, носят скорее декоративный характер... Но наивные аристократишки об этом не знают, так что я подкармливаю их байками про то, что они отгоняют злых духов, или что такое приобретали одинокие сердца для задушевных прогорклых печалью бесед с самими собой... Словом, развивала фольклор. Им смех, мне – чаевые. — Выброси.        — Ага. Щас, — сколько ночей я угробила на эти отвратительные узоры, сколько искала нитки, колола пальцы... Мне кажется, разгорись тут пожар, первым делом я побегу за куклой, потому что сгореть в огне лучше, чем второй раз вышивать.        Леви смерил меня испытывающим взглядом, как бы напоминая, с кем веду диалог. Точно. Деликатно кашлянув, я завела профессиональную шарманку:        — Для сегодняшнего чаепития был избран тизан, травяной настой. Основой я выбрала ромашку. Важно отметить, что ромашка не зря используется знахарками и докторами. Она богата витамином С, помогает при переедании, отравлении, гастрите, полезна для профилактики проблем с желудком, кишечником, почками и мочевым пузырём. Её также используют как спазмолитик. Главной причиной выбора стало то, что ромашка повышает настроение, успокаивает и снимает бессонницу, — я подготовила чашку и блюдце, поставив бесшумно на угол стола. — Сухие листья мелиссы усиливают эффект. Свежая мята даёт душистый, глубокий аромат, лимон – кислинку, а мёд не только улучшает вкус, но и помогает травам раскрыться по-новому.        — В настое нет чайных листьев?        — Верно, поэтому называть отвар «чаем» не совсем корректно, — приятным шёпотом из устья чайника полился настой. Одной рукой поддерживалась медная, железная поверхность дна, а второй – крышка, чтобы не намочить случайно ткань куклы. — Традиционно питье переливают в блюдце и едят вприкуску с сахаром. Дворяне накрывали стол дважды в день, используя самовар – специальный чайник с топкой внутри, наполненный углями. Часто стол накрывали на белой скатерти, в фарфоровой посуде.        Я осторожно подложила платок под блюдце, надеясь, что не поставлю на скатерти пятно.        — Купцы уставляли столы бубликами, пирогами и остальными вкусностями для долгих бесед. Сегодня мы с вами взяли всего понемногу, ведь отвары чаще всего предпочитали простые люди, которые не могли себе позволить особые сорта чайных листьев. И у них не было самовара.        Представляю свою хлеборезку, если бы он у нас был. Вимс дрался бы на ножах за отказ от роли переносчика. Самовар бы летал по лестнице и участвовал в пьяных разборках шефа. Возможно, он был бы на голове шефа, когда нам задерживали зарплату.        — Получается, — Аккерман, потянувшись за блюдцем, скосился на куклу. — В этой культуре чай настаивают?        — Да, в отличие от восточного метода проливов, — я услужливо разложила из подноса яства. Благодаря упрашиваниям, шеф достал белые керамические тарелки, совсем новые и подходящие под настроение. Оставшись довольной сервировкой, я села на стул, подготовленный специально для сегодня. — Главное в таком чаепитии – душевность, гостеприимство и разговор. Угощайтесь!        Возможно, Леви сочел всю еду пластмассовой, потому что не прикоснулся ни к баранкам, ни к блинам. Больше всего его заинтересовал тизан. Он редко вытаскивал вторую, покалеченную руку, но в этот раз поддержал ею низ. Аккуратности ему не занимать. Его губы едва коснулись поверхности.        — Кто тебя разукрасил? — глаз капитана нагло нарушил мои личные границы, почти просверлив дыру в моей физиономии взглядом. Мне очень пекло отвернуться или сказать какую-нибудь гадость: скула болела, кожа немного разбухла, а руки и без того ныли, будто таскали тяжести весь день. С утра не присела, ещё и разваливаюсь, как старая бабка.        — О, мой капитан, вы волнуетесь за меня? — Когда я уходил, ты была в порядке. Сегодня ты еле ноги переставляешь. Что вчера произошло?        — ...Вы впервые сказали больше трёх слов! — я посмотрела на него, не скрывая искреннего восторга. — Подождите, не тратьте весь дневной лимит! Я не успеваю радоваться        Аккерман звякнул блюдцем, поставив его обратно. Это что, пассивное раздражение?        — Завязывай.        — ... — Тц. — Было дело... Подумаешь, ввязалась в потасовку. Мелочи. Почему вас это интересует?        — Потому что ты оказалась там по моей инициативе, — видя только его израненную, слепую половину лица, можно лишь догадываться о выражении второй. — Ты единственный чайный мастер в Парадизе, но безрассудно рискуешь.        Неосознанно я сжала ручку чайника. Как-то странно прозвучало. Он, случаем, не прятался где-то за углом? Вот так слова, которые могли бы растрогать, прозвучали настолько опасно, что пересушило горло.        — Это не было безрассудством, — нашла в себе силы отрезать я. — На моём месте вы бы поступили точно так же.        — Почему ты так считаешь?        Потому что когда все вокруг радостно улыбались Энни, ты был тем, кто не улыбался. Именно ты никого не простил, и именно ты был тем, кто даже так помог Габи выстрелить в Эрена. Один из немногих, кто несёт память в себе, кто олицетворяет её своим существованием. Ты знаешь, что такое боль, и знаешь, что бывает, когда болью воспитываются дети.        Я погасила улыбку.        — Если бы ребёнок защищал память о ваших товарищах перед тремя офицерами, вы бы позволили им забить его ногами?        — Защитив его, я бы закрепил в нём убеждение, что за свои слова можно не нести ответственность. Рано или поздно он опять полез бы на рожон.        — Вы так считаете?        — Да.        Рукам стало холодно. В груди – до проступающего пота жарко. Одно воспоминание возвращает в гнев, перемежающийся с отчаянием. Последние дни медленно, но верно распаляют меня, словно ветер, дующий на угли. Сколько не говори, что внутри нечему гореть, когда ты хорошенько пропитался бензином – хватит искры, чтобы поджечь. Сколько капель бензина я отхватила за период ярмарки? Возьмём шире. За период жизни здесь? Боясь, что прокушу зубами не бублик, а капитанскую шею, я нагло стянула тарелку со связкой.        — А я считаю, что он был готов к последствиям, и поставил честь мертвых выше, потому что с того света сложно себя отстоять. Не находите? — ощерилась я, а потом положила баранку в рот и щёлкнула челюстью, раскусывая её пополам.        Леви взглянул на меня. Его лицо ничего не выражало. Ни раздражения, ни одобрения, ни несогласия. Взглянул так же, как взглянул бы на улицу, на небо за окном или на домашние тапочки. Бесстрастно.        — Мёртвым нет никакого дела. Отстаивать их честь – это выбор живых, — затем взял чашку заполнить блюдце самостоятельно. Движения были простыми и спокойными. — Мир достался слишком дорогой ценой. У многих, кто знал погибших, уже не то положение, чтобы воевать.        Не сдержав кривой усмешки, я хмыкнула. Злость распирала меня изнутри, но капитан не был тому причиной. Капитан прав. Чертовски прав. А я, в какой-то момент потерявшая всё, потеряла здравомыслие, которое дало бы признать это вслух.        — Да, мир достался слишком дорогой ценой. Моей дочери ради него пришлось бесславно умереть. Вот уж у кого действительно не то положение, чтобы воевать, — послевкусие сухих, хрустящих баранок окончательно поблек. По ощущениям в рот насыпали земли. — Тот, кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь. Защита мёртвых для меня всегда будет целью, оправдывающей средства.        Мы замолчали. Погорячилась или нет – всё равно. Безразличие накрыло так же внезапно, как словесность накрыла Аккермана, до сего дня выдававшего от силы пару предложений за сеанс. Наверно, продвижение плана «А» вскружило мне голову. Хистория наверняка приведет меня к Армину, а Армин – к цели. К выполнению плана «С» я тоже близка как никогда. Чем быстрее доберусь до цели, тем быстрее смогу обдумать следующий этап. Закончить дело. А дальше... Продам дом на территории Мария и уеду. Начну заново.        Да. Заново.        — Сегодня ты говоришь как живой человек, а не как оживший картон, — нарушил тишину Аккерман. В чайнике ещё плескался тизан, поэтому я наполнила им опустевшую чашку. — Задел за живое?        — Нет.        Когда я наливала, то не заметила, как рукав скатился вниз. Чёрные ссадины, поломанные ногти и мелкие порезы слишком заметны, и не всегда плохое освещение может их скрыть. Вот и сейчас мрак, разбавленный мягким мерцанием свечей, не помог. Мои руки были чересчур близко. Капитан видел одним глазом чересчур хорошо.        — Принеси аптечку.        Я повела бровью, но все же сгоняла за небольшим чемоданчиком. Раскрыла на полу, рядом с каталкой, и вопросительно уставилась на него снизу вверх.        — Обрабатывай, — попивая чай, приказал Аккерман.        — Вас?        — Руки.        — А можно в таком же тоне что-то романтичнее? Например, «раздевайся»? Или хотя бы «подчиняйся»?        Он перевёл взгляд. Я все ещё таращилась на него. Уже с издевательской улыбкой.        — Продолжишь в таком духе – эта встреча станет последней, — процедил Аккерман сквозь зубы, явно сдерживаясь, чтобы не пнуть меня здоровой ногой.        — Неужели вы убьете меня? Я себе завидую. А я могу выбрать способ убийства?        — Заткнись уже. Не заставляй жалеть.        — Да ла-а-адно вам, — я по-чеширски улыбнулась. — Неделю назад вы сами были не против меня покалечить, а сегодня уже беспокоитесь. Если завтра попросите что-то на грани приличного, я совершенно не удивлюсь-...        Ай! Всё-таки пнул. Подлец.