Малиновый чай

***

       Перезарядив ружьё, я неторопливо вернулась на позицию. Мне доставляло удовольствие стрелять с дальних расстояний. Если в моём настоящем теле я могла себе позволить максимум три метра, то в этом прицеливаюсь с сорока. Возможно, это одна из немногих хороших вещей, подаренных следующей жизнью.        Ружьё своим весом прибивало к земле. Несмотря на полезные знакомства, толку в обучении от посторонних было мало. Большинство ограничивалось советами или оскорблениями, завуалированно интересуясь, не занимаюсь ли я чепухой. «Зачем тебе, женщине, знать, какого калибра существуют патроны, что такое ствольная коробка, цевье и полуавтоматика?»        — Ненавижу разговорчивых.        Именно по этой причине вокруг раскинулись холмистые равнины, изрезанные квадратиками полей. Пшеница, ячмень, рожь... Когда посевы вызревают, ими не налюбоваться. Равнины озаряет закат. Трава вьётся, сгибается, вслед за ветром змеится. Я специально первым делом купила стул, чтобы ставить его напротив и смотреть, как солнце закатывается за горизонт. Спереди закат, за спиной тянется черная полосочка леса. До ближайшего села несколько километров. Здесь удобно сажать огород, выращивать травы. Закапывать трупы... Если бы не фестиваль невиданной щедрости во времена, когда стену Мария считали навсегда потерянной, ни один дурак не продал бы настолько чудесную землю за копейки. Кладезь возможностей, из которой я выжимаю максимум. Благодаря кому, спросите вы?        — Напрасно. Разговорчивые люди подают на блюдечке много интересного.        С хитрющей улыбкой я обернулась на голос.        — Поэтому ты так мной дорожишь, господин Флегель? — передразнивать официальную манеру общения селян одно удовольствие, потому что Флегель в ответ морщится, будто ему под нос подсовывают лимон. А потом говорит одну и ту же фразу с одной и той же интонацией:        — Очень смешно, — о. Вот так она и звучит. Словно ему не тридцать, а все восемьдесят.        Зная о том, что двадцати попаданий мало, чтобы утолить мою жажду крови, последние полтора часа он наблюдал за мной с веранды, одной рукой потягивая пиво, а второй заполняя бумажки. Потрясающая работоспособность. Прямо-таки пугающая. На самом деле, я редко видела его таким занятым. Даже в недели праздников, когда посыльные носились беспрерывно, ему удавалось отодвигать дела ради наших встреч. Видимо, въезд дипломатов до сих пор переворачивает рынок: помимо себя любимых они привезли много импорта. Любопытные чертежей, вещи, деньги, драгоценные металлы… Страшно представить, с каких помоек. Нет, серьёзно, откуда они всё это взяли, если от мира осталось поле грязи, пропитанное дерьмом и трупным ядом?        — Жизнь – это БДСМ, а ты забыл стоп-слово... — плечо стрельнуло болью. Тьфу, опять неправильно приложила приклад. И спину что-то ломит... Застреливать человека слишком тяжело. Как ни посмотри, вариант с отравлением выигрывает. Шанс не быть пойманной выше, шанс подобрать яд, который ещё не открыли, тоже. Все были заняты развитием промышленности, так что медицина не продвинулась далеко, а благодаря марлийским волонтёрам подавно обросла суевериями в некоторых областях. Это может быть на руку. Полная раздумий, я направилась к дому.        — Пробило на философию? — проводил он меня, поднимающуюся по ступеням, хмурым взглядом. А потом бахнул стаканом по столу: — Чёртовы чинуши!        Пиво выплеснулось, добавляя на скатерть новые пятна.        — Требуют отчётов, а я всё ещё разгребаю убытки от фестиваля! Ещё чуть-чуть – и партнёры взбунтуются, почему их часть задерживается, — с усталостью он захлопнул записную книжку. Ему не жарко в костюме? — Как тут посчитаешь, когда полиция затрахала все мозги? Работают из-под палки, а потом вешают штрафы за задержку...        — Бюрократы, — согласилась я, бросая ружье на стол. Задетый прицелом стакан звякнул. Флегель машинально отодвинул бумаги. На закрытый портсигар приземлилась пачка пуль. Я плюхнулась в плетёное кресло, радуясь, что в тени воздух посвежее. — Как там наша оранжерея?        — Да... Об этом, — он взял любимый кожаный портсигар, но достал оттуда отнюдь не сигары. Развернув упаковку, он положил на салфетку её...        Светло-коричневую. Маленькую. Ароматную. Хрустящую палочку корицы.        — О... — я аж привстала. — Оно готово?        — Пробная партия готова, — Флегель усмехнулся. — Мы это сделали.        Первую секунду я осознавала. Вторую, третью, пятую – охуевала. В шестую дико вскрикнула, и, не сдержавшись, взмахнула кулаками.        — ЕС! — счастливее игрока, выигравшего в лотерею, счастливее бабки, ушедшей на покой до полного отказа органов, счастливее титана, урвавшего свой лакомый кусочек человечинки, я буквально взлетела. — Отлично! Ура! Наконец-то! Чай! Да будет чай! Чай с корицей!!!        Мы выращивали саженцы четыре гребаных года! Как нужно срезать кору, в какой сезон, в какое время суток, как долго сушить и как правильно хранить, чтобы сохранить масла – это масса информации, которую перепутать как пить дать легко. Учитывая, как много я поставила на это дело, я локти кусала по ночам. Да, за годы сотрудничества мне удалось наработать репутацию, благо, память не подводила... А вдруг бы подвела?        — Рано радоваться, — осадил Флегель, зыркнув исподлобья. — Без рекламы это просто мусор.        — О нет, мой дорогой, — загадочно ответила я, а потом захихикала. Очень многообещающе захихикала. — Мы с тобой оба знаем, что Королева устраивает не только собрания военных, но и чаепития, чтобы увеселять аристократов. Если Королева получит корицу и рецепт великолепного чая... либо великолепной выпечки... и расскажет, что это эксклюзивный товар Ривз... как думаешь, как быстро вырастет спрос и как быстро вырастет цена на предложение?        — Я не в таких отношениях с королевой, чтобы дарить ей подарки, — саркастично хмыкнул он, а потом сощурился, заметив выражение моего лица: — Есть план?        — Есть, — я подробно изложила свой разговор с Хисторией. Цепляясь за какую-то идею, Ривз вертел что-нибудь в руках, и чаще всего этим «что-нибудь» оказывалась сигара. Со временем я это заметила и стала считать хорошим знаком.        Лет в двадцать мне казалось, что чем человек старше, тем сильнее отдаляется от прежних версий себя. Отчасти это правда. Флегель уже не тот хулиганистый амбал, раскуривающий в тайне от папки сигаретку. Да и на дурачка давно не похож: пропала неуклюжесть ребёнка, примерившего взрослый костюм. Время смыло с лица юность, прорезало на лбу глубокие складки. Потушило в глазах блеск. Неуверенность, нервозность, разочарование, гнев... Он не взрывается, не выплёскивается. Уже не вспыхивает, как вулкан, если что-то идёт не по плану или кто-то переходит границы. Просто смотрит как на дерьмо, стряхивая с сигареты пепел.        И всё же. Мне невооружённым глазом заметно, когда в нём пробуждается интерес.        — Оставлю это на тебя, — наконец изрёк он, щёлкая зажигалкой. В нос врезался колючий, чуть сладковатый запах табака. — Что твой капитан? Ещё не стер последние колёса?        — Я хорошо бегаю.        — Ты-то? — не сдержал Ривз смешка. — Ты бегаешь хуже больной лошади.        А потом отвернулся к окну:        — Что ты в нём нашла... — Ворчание сопровождалось тяжёлым вздохом. Можно подумать, что после нашей встречи он поедет пить в одиночестве. Хотя мне больше верилось, что боль разбитого сердца притихнет в ласковых руках проституток... Ладно. Не буду шутить. Негоже ворошить дела минувших дней.        Мы полюбовались зеленью полей в тишине. В какой-то момент среди желто-зеленого затесалась чёрная точка. Более того, она приближалась. Стремительно.        — Вот чёрт. Нашли даже в глуши, — покачала я головой, когда силуэт стал узнаваемым. Это местный почтальон несётся на кобыле. Похоже, новой. Рада за него. Давно нужно было выделить ему финансирование.        Мужчина соскочил с седла, едва кобыла притормозила у порога. Легко так, воздушно. Вроде немолодой, а выносливость – ого-го.        — Наконец застал вас на месте! Пришла телеграмма, — он вытащил из сумки конверт. Я похлопала по карманам и развернулась, чтобы зайти в дом и поискать кошелёк, но Флегель уже вложил посыльному в ладонь пару монет. — До свидания. Храни вас Йегер!        — Ага... — неуверенно кивнула я, провожая почтальона взглядом. Мы с Флегелем переглянулись. — Уже чувствуешь, как тебя хранит Йегер?        — Чувствую. Запах убытков.        Его всё ещё злил фестиваль. Формально только компания Ривз несла ответственность за происходящее, ведь именно она занималась организацией, приглашала торговцев, утверждала товар... Но нужно понимать, что это многоступенчатый процесс. В нём принимали участие не только Ривз и корона. Военная полиция занималась проверкой документов ещё на стадии набора торговцев. Именно они должны были предоставить список торговцев с сомнительной репутацией или запрещенкой. Дополнительно это утверждала администрация Троста. Неизвестно, почему на радикалов закрыли глаза, из-за взятки или солидарности, но этот инцидент случился.        Случился не в то время и не в том месте. На день Свободы Парадиза, который для одних – свобода от войны, для других – насмешка над смертью Эрена, убитого прежде, чем Гул Земли подарил «настоящую свободу». Мне нужно говорить, каких мыслей придерживаются радикалы? Рабство выживших – самое безобидное, что они предлагают. А что случается с открытыми противниками? В лучшем случае оскорбят, в худшем – прикопают. И в такой обстановке на компанию Ривз навесили ярлыков, буквально вынудив прямо осудить разжигание большей ненависти. Ну и отхватить за это от радикалов.        Спасибо, что тут ещё не научились отменять.        — Посмотрим, — пройдясь по краю конверта ножом, я осторожно извлекла бумагу. Кто мог написать на этот адрес?        «Дорогая мисс чайный мастер,        я очень рад, что мы можем обмениваться письмами. Забронированные чаепития отменялись в последний момент, и я хотел принести вам извинения лично, но не застал на работе. Мне сказали, вы уехали на территорию Мария. Надеюсь, природа вдохновит вас на новые сборы.        У нас всё хорошо. Мы, я и моя девушка Габи, приехали как сопровождающие Леви, поэтому не участвуем в переговорах. Даже так, мы ощущаем давление. Если наше присутствие доставляет неудобства, пожалуйста, сообщите об этом.        Извините, что пишет не Леви. Он сильно заболел и ещё не оправился. Если вы не будете заняты, приходите навестить его сразу после возвращения. Адрес указан на обратной стороне бумаги. Буду очень благодарен.

Ваш клиент,

Фалько».

       Письмо кончилось. Я перевернула бумагу. Действительно. Адрес.        — Милый мой Флегель, — выдохнула я, глядя на цифры. Флегель поднял бровь. — Отель «Алая роза» находится в Тросте?        Чёрный дым окружил его. Кивнув, он пригубил пива.        — И это не твоя точка?        — Нет, — ответил хмуро. — Конкурентов, черт бы их побрал.        — А не знаешь случайно, почему его построили именно в Тросте?        Где-то полгода назад этот отель объявили последним писком архитектурной моды, заявив, что его отстроили на основе привезенных из-за моря чертежей. Слетаются туда исключительно богатые птицы. Я бы сказала, зажратые. Однако с тех пор о нём ни сноски, ни упоминания. И я почему-то свято верила, что он находился в Сина – поближе к элите и к королеве.        Подумав немного, Флегель сделал последнюю затяжку.        — Деньги больше не вращаются вокруг знати. Акцент сместился.        — То есть, торговцы стали богаче аристократии? — уточнила я.        — Не совсем. Изменились приоритеты, по которым выбирали места. Трост – торговый город между Синой и Марией. Вдобавок, с хорошо развитым чёрным рынком... А на кой черт тебе это?        — Мне нужно вернуться в Трост.        — Что? — нахмурился он, а я уже шагнула в прихожую, чтобы занести ружье. Дохнуло прохладой, сыростью. Приезжала я сюда редко, и то летом, поэтому ценное хранила далеко не на самом видном месте. Паранойя – враг человека. Количество тайников, раскиданных по округе, тяжело сосчитать. Ненадолго заперев входную дверь, первым делом я двинулась к печи: заложить в трубу травы, уже обработанные и тщательно упакованные. Они – главная причина, по которой я безмерно благодарна Ривзу: коллекционирование ядовитых растений насторожит и коллегу-травника, но он относился к этому спокойно. Более того, привозил их сам. Как-то раз на мой День Рождения он привёз ядовитую лягушку, найденную во время командировки. Её яд до сих пор красуется дома в пузырьке.        Дальше я проверила, не тронута ли паутина. В шкафу находилось двойное дно, в котором среди вороха мусора лежали документы. Прямиком из чёрного рынка, родимые. Без них начать заново тяжелее, чем без денег.        Тайник на антресоли оказался нетронутым, и с облегчением я вернула ружье обратно под пол. Потом придвинула туда кресло и намела пыли. Вот так. Можно идти...        — Сабрина, — Ривз всё так же сидел за плетёным кофейным столиком... Вот только смотрел иначе. С силой вдавливая сигару в пепельницу, он тяжело произнес: — Для йегеристов ты лёгкая мишень. На тебя уже наточили зуб.        Я остановилась. Рука, протянутая к дверной ручке, замерла.        — Не ввязывайся в неприятности. Пережди переговоры.        Что-то маленькое и забытое шелохнулось на дне моей души. Иссушенной временем, раздробленной гневом и жаждой. Неисчерпаемой, заполнившей внутри меня дыру, которую не забыть, не зашить, не перекрыть воспоминаниями.        — Тебя волную я? Или деньги, которые ты потеряешь без моих знаний?        — Всё.        Раньше его раздражал мой цинизм. Раньше... Когда? Сколько лет назад? Пять? Семь? Эти пять или семь лет, а может, и восемь, а может, все десять, кажутся такими далёкими. Как и Флегель, который существовал тогда, семь или десять лет назад. Как и я, ещё надеявшаяся отыскать Еву. Спасти ребят. Вернуть «дом».        — Я не знаю, какого чёрта ты одержима Аккерманом и в какое дело ввязалась по юности. Это не моё дело, — я слышала его низкий прокуренный голос, не в силах пересечься взглядом. — Но не руби сгоряча.        Мной двигала мысль, что вокруг ничего нет. Оглядываться вокруг – словно проводить рукой по гладко-белому мрамору. Взгляду пусто. Пальцам не за что зацепиться. Ни любви, ни тревоги, ни привязанности. Никого и ничего. Лишь маленькое окошко в маленькой гладкой комнате из четырех стен. Я жила, веря, что больше не нащупаю шероховатостей.        — Спасибо, — сглотнула я. — Ты тоже береги себя.        В моём мире слишком много трупов, и ты не должен стать одним из них.

***

       По словам Фалько, чтобы избежать проблем, дипломатов поселили в элитном гостевом доме, арендованном лично Королевой. Это огороженная местность, в некоторых местах охраняемая особенно тщательно. Мои подозрения, что это не защита, а заключение, разбились, когда выяснилось, что покидать пределы отеля постояльцам позволено в любое время дня и ночи. Трехэтажное, с роскошным внутренним двором, облитое лепниной фасадом здание в форме буквы «П» после моей хибары выглядело до выкалывания глаз помпезно.        Мы миновали ворота. Я мазнула взглядом двух охранников возле парадных дверей. Несмотря на старания, у них не получалось скрыть скуку. Отлично. Значит, местечко тихое.        Пройдя по тропинке, Фалько поздоровался, представил меня. Нам открыли – я прошла внутрь, обращая внимание, что двери открываются внутрь и закрываются после щелчка.        — Мы живём на первом этаже, в самом ближайшем номере, — пояснил парень, минуя вестибюль. Палитра благородно белого, красного и золотого создавали впечатление, что здесь правда отдыхают сливки Парадиза: чиновники, торговые монополисты, высокопоставленные военные, аристократы. Пол, выложенный мраморной плиткой, блестел. Развешенные вдоль картины радовали глаз. Кое-где мелькали оригиналы. Авторов я знала, однако сегодня искусство интересовало меня мало. Напротив входа, в конце вестибюля, красовалась прямоугольная арка, открывающая вид на лестничную клетку. Помимо этой точно существовали другие... Мы завернули налево, в коридор. Пока Фалько искал ключи, я отошла на пару шагов дальше. В самом конце виднелась точно такая же арка. Бинго. В каждом крыле есть лестница. Значит, их три. Раз есть лестницы, то есть запасные выходы.        Визуально номеров около десяти. На первом этаже их приблизительно двадцать. Значит, всего под шестьдесят. На ресепшене хранится учётная книга, охрана расставлена по периметру на улице. Надо придумать, как узнать, кто в каком номере. Можно предположить, что Армин на третьем: в целях безопасности высокопоставленных лиц селят дальше от входа. Зуб даю, что у них с Энни как минимум один этаж. Как максимум – номера впритык друг к другу.        — Вот мы и тут, — звякнув ключом, парень отворил дверь с номером «1» в ромбовидной рамке. Я впорхнула в узенький коридорчик первой. Дохнуло запахом дерева, будто мебель завезли совсем недавно. — Капитан, к тебе гости!        Никто не ответил. Фалько повесил пиджак, снял туфли и аккуратно поставил в угол. Свои раздолбайки я скинула куда небрежнее, и повесив на вешалку шаль, осмотрелась. Прямо как в современном номере, коридорчик состоял из шкафов, компактно умещенных в стену.        — Может, спит, — сказал парень, и увидев на моём лице беспокойство, слегка улыбнулся. — Ты не беспокоишь.        — Я думала, у Леви железное здоровье... Почему он заболел?        — В последнее время он часто чувствует себя не важно. По словам врачей, ослабел иммунитет... Но на мой взгляд, проблема глубже. Это как-то связано с его моральным состоянием, — воздух в комнате будто потяжелел. Силуэт парня выцвел, как портрет, брошенный на солнце. — Возвращение на Парадиз ударило по нему сильнее, чем кажется. И причина, по которой я послал телеграмму, в том, что...        Подойдя поближе, Фалько перешёл на едва слышимый шёпот:        — Мне кажется, он хотел тебя видеть.        Была бы у меня вода, я бы подавилась.        — Чего? — охренела я, тоже шёпотом. Парень, прежде чем ответить, воровато огляделся.        — Говорил, что хочет чай, а когда принёс ему чашку, он к ней даже не прикоснулся, — вещал он, косясь то и дело на комнату. — Два раза спрашивал, заходил ли я зарезервировать столик на следующую неделю. Я ему доказывал, что лучше поправиться, а он отмахнулся. Стал на своем, хоть убей. Не хочет лечиться, говорит, само пройдет, а сам не встаёт с постели, — парень покачал головой. — По-моему, твоё присутствие его взбодрит.        — М-м-м... — кидает на поле боя как пушечное мясо... Ну, понятно. Я продемонстрировала вязаную сумку, набитую ингредиентами для чая. — Значит, прихватила не зря.        — Я оплачу...        — Не надо, — остановила я жестом. — Покажи, где вскипятить воду. Нужен поднос, чайник и чашка.

***

       Напротив двери маленький читательский уголок, состоящий из деревянного шкафа, кресла, кофейного столика с подсвечником. Облитый дневным светом, он казался изумительно уютным. Хотелось сесть, пригреться, почитать роман. Под окнами чернели радиаторы – зимой тут тепло.        — Ле-... — начала я, но тут же прикусила язык.        Он спал. Или делал вид, что спал. Длинные ресницы слегка дрожали.        Какие сны видел капитан?        Словно бы отвечая, Аккерман повернулся на другой бок. Шрам, растянувшийся от лба до подбородка, красноречивее любых слов.        Я должна заварить чай и уйти. Я должна, но замечая капельки пота, блестящие на коже, шагаю навстречу.        Прикроватная тумба пустовала – на неё опустился поднос. Беспомощно оглянувшись, я не заметила ни стула, ни табурета. Одно инвалидное кресло. Мышцы крутило после часов на кухне, да и дорога выбила из сил. Что нарушало личное пространство сильнее? Выбирать между креслом и кроватью всё равно, что между быстрой и очень быстрой смертью.        К чёрту. Присев на краешек кровати, я блаженно вытянула ноги. Какое-то время не шевелилась. Сидела и смотрела, как Аккерман сопел, пригревшись под одеялом. Угольно-черные волосы, лоснясь, рассы́пались по подушке. Как дивно. Он похож на кота, когда свернулся калачиком и натянул одеяло до ушей. На вредного старого кота, который не хочет никого видеть, не хочет ни с кем разговаривать. Хочет просто быть оставленным в покое всеми. Особенно мной. Видя его расслабленным, слабо верилось, что он помрачнеет, как только проснётся.        Я протянула руку. Несмело. С завороженностью бабочки, летящей на огонёк. Казалось, о его кожу можно обжечься.        — Ханджи...        Выдыхая, он произносит её имя. Моё израненное сердце разбивается. Снова.        После смерти матери мне часто снились кошмары. Сколько бы подработок я не взваливала на свои плечи, этого никогда не хватало, чтобы спать, не просыпаясь. Этот период тянулся годы. Только когда я вышла замуж, он закончился.        По ночам, распахивая глаза от ужаса, первым делом я вслушивалась в его дыхание. Дыхание моего мужа. Пять секунд вдоха, три секунды выдоха. Секунда паузы. Всё по кругу, по нескольку раз, пока не надоедало считать и я не утыкалась носом ему в спину, отогревавшую тревогу. «Он рядом, он здесь, никуда не уйдёт» – крутилось в голове. И становилось так хорошо. Немногие могли рассчитывать на кого-то, кроме себя. Мне удалось поймать удачу за хвост...        — Ш-ш, — тихо прошептала я, едва коснувшись волос.        Погибни Богдан так, как погибла Ханджи... смогла бы я отпустить его так, как отпустил её ты?        Когда погиб он, у меня не было выбора. Когда погибла Евангелина, у меня не было выбора. А здесь выбор был.        Не знаю, как долго плакала в те дни. Сколько слёз пролила, сгорбившись на углу веранды. Сколько кричала, срывая горло, сколько раз кружилась в страхе, что от боли моё сердце просто перестанет биться.        Первые полгода оно разрывалось. Если бы боль человечества была водой, я бы стояла на тонущей лодке и вычерпывала её ковшами.        Люди, за которых я переживала, жизнями которых дорожила, жизнями которых упивалась, должны были быть спасенными мной.        Ведь мне так сильно нравились фанфики, в которых читатели-попаданцы меняли мир. Ловкие, а главное, полезные. Молодые и перспективные, они вечно рвутся что-то доказать, что-то поменять, кого-то сберечь. Им хватает мужества ставить на кон самое драгоценное: свою вторую жизнь.        А что я?        Я даже дочь не спасла.        Пока авторы книг высоко ценили старания героев и дарили им счастливый конец, хозяин этой реальности выбил из-под ног землю.        Не смогла взять себя в руки.        Как итог, Ханджи тоже погибла.        Челюсть заныла. Слишком сильно сжала. Я облизнула пересохшие губы и утерла уголки глаз свободной рукой.        — Когда-то мне казалось, что если бы мы встретились вживую, я бы не переставала говорить, — мой большой палец ласково поглаживал одеяло. — Я бы говорила, говорила и говорила, выговаривая всё, что копилось во мне годами...        — Так говори. Кто тебе мешает?        Его хриплый голос пробрал до дрожи. Я встрепенулась.        Сегодня в его долгом взгляде нет холода, от которого съеживается нутро и пропадает дар речи. Он поворачивает голову устало, смотрит на меня из-под опущенных ресниц.        — Ты уже проснулся... — я убираю руку. — Как себя чувствуешь?        — Терпимо. Где Фалько?        — На кухне.        — Ясно.        Пусть капитана не прочесть по тону или выражению лица, моей внимательности хватило, чтобы заметить, как он обвел глазом комнату. Не так, будто кого-то искал – так, будто не ожидал проснуться именно здесь.        — Похоже, тебе снился кошмар, — потянулась я к подносу, чтобы плеснуть в чашку горячего настоя. — На моей родине их рассказывали. Считалось, что этим не даёшь худшему сбываться.        — ...Мне снились старые друзья. Их уже нет в живых.        — Вот как, — наблюдая за тем, как ниточка дыма исходит из чашки, я сузила глаза. — Тогда это хуже кошмара.        Леви не ответил. Вместо этого спросил:        — Ты примчалась сюда на лошади?        — С чего ты взял?        — Фалько сказал, ты в отпуске на территории Мария.        — А... — коснувшись плеча ледяной ладонью, я поежилась. Сейчас бы зябко укутаться в шаль, но вставать совершенно не хотелось. — Моя халупа мне наскучила. Решила вернуться пораньше...        Коротко и резко выдохнув, Аккерман саркастично продолжил:        — ...и навестить немощного калеку.        — И навестить любимого клиента, — поправила я, а потом приподняла чашку. — Подняться сможешь? Тебе нужно много пить.        Видимо, предчувствуя, что иначе от него не отвяжутся, капитан вздохнул. Проворчав «взялась же на мою голову», он начал отделяться от кровати. Именно отделяться. Руки сгибаются тяжело, тело приподнимается на локтях медленно, с усилием подтягивая нижнюю часть, будто она набита не мясом с костями, а чистым свинцом. Я наблюдала, как согнувшись, Аккерман широким жестом массировал веки. Взъерошенный, заспанный, облитый полосой света, несколько секунд он просто смотрел в одну точку. А потом не глядя взял чашку из моих рук.        — Как сладко, — мужчина приоткрыл губы, липкие и влажные после глотка. — Что это?        — Липа смягчает боль, чабрец помогает выкашливать гной, сладкая малина – отличное жаропонижающее. Немного шиповника добавило лесной привкус и витамина С. Всё это на основе зелёного чая, заваренного очень слабо, чтобы не перегружать организм кофеином, — подробно пояснила я, наливая из пузатого чайника ещё. — Фалько будет готовить по моим инструкциям, через три дня я загляну с другим набором.        Обдумывая нечто, известное ему одному, Леви рассматривал дно чашки. В какой-то момент я засомневалась, не вырезано ли там тайное послание. Не плавает ли мошка на воде? Или он пытается сформулировать, как послать меня ко всем чертям? Хотя, черти голову сломят разбираться, что у Аккермана на уме.        — У тебя нет других дел? — наконец сказал он. — Мне хватает нянек-...        Его завернуло. По комнате разразился кашель, стёкла вздрогнули. Такими темпами меня принесет гораздо раньше, чем через три дня. С качанием головы я про себя отметила, что жидкости ему бы и правда пить побольше.        — Нянек много не бывает.        — Не нужно... — он закрыл рот ладонью. — Заразишься...        Пока Леви откашливался, я переложила чистую рубашку со спинки кресла на угол кровати. Дома мне пришла идея взять с собой немного фруктов, поэтому возле чайника стояла тарелка мелко нарезанных яблок. Я аккуратно поставила поднос себе на колени, чтобы удобнее подавать посуду. А потом заметила, с каким вниманием Аккерман изучает меня.        — Что?        — Ждёшь бесплатный стриптиз? — он кивнул на вещи, а потом на меня, не собирающуюся уходить.        — Если ты стесняешься, я выйду...        — От меня воняет.        В первые секунды я сочла это намёком уйти, но во вторые поняла, что это неожиданная правда.        — У меня насморк.        Ему не неприятно моё присутствие. Ему неприятно, в каком виде его застали здесь.        — Ты заходишь слишком далеко.        — Хорошо, ухожу, — не до конца уловив смысл слов, я зашевелилась.        — Я не об этом. Останься, ещё разольешь, — капитан кинул беглый взгляд на посуду, разворачивая рубашку.        Пусть дополнительных указаний не поступало, я из вежливости закрыла глаза. В нос тут же ударил запах пота. Въедливый и резкий, как из школьной раздевалки. Опыт материнства сделал меня невосприимчивой к запахам, поэтому стойко перенося урон по обонятельным рецепторам, я наслаждалась звуком одежды. Она шуршала, соприкасаясь то с одеялом, то с его кожей. Фантазия разыгралась. Как-то само собой отрисовала точёный рельеф торса, ощущения пуговицы, которую касаются подушки его пальцев... Мурашки побежали сами собой. Можно не только на лошади – на титане доскакать ради такого удовольствия.        Ева бы точно не поверила. Боже, о чем я думала, разделяя свои интересы с ребёнком...        — Долго будешь сидеть? Я давно закончил.        — Жаль, — вздохнула я, а потом напоролась на осуждающий взгляд. — Жаль, что потеряли время, чай уже стынет...        Мы действительно выпили чаю. Ну, как мы. Аккерман пил, я сидела рядом.        Один лишь малиновый аромат сделал комнату уютнее. Стоило сходить за шалью и обернуться ею, как нос нагрелся, кулаки расправились, ноги, напряженно сжатые, пропитались теплом. Печально, что ознобы перекочевали из одной жизни в другую. Там получалось оправдываться погодой, а здесь, где зима чуть-чуть холоднее осени, у окружающих возникают вопросы. «Ой, ты носишь летом меховые носки?», «на дворе плюс тридцать, тебе не жарко?», «ты прямо как бабуля, жалуешься на малейший сквозняк»... А это они ещё не знают, сколько микстур и пилюль я храню под кроватью.        Когда чай пробудил у Аккермана способность говорить, то, видимо, пробудил и самые каверзные черты его характера.        — Так что. О чём ты планировала выговариваться годами? — я старалась не краснеть, не зеленеть и не синеть, но судя по тому, с какими интонациями он сверлил во мне дыру глазами, получалось плохо. — И? Язык проглотила?        Варианты ответа, которые нельзя выбирать, возникли в уме игровым интерфейсом. Один вредительнее другого.        — Да, когда заметила, как красиво свет падает на твоё лицо.        — ... — он нахмурился. Ну вот, это тот самый мужчина, отшивший меня в первую встречу. — Твоя лесть раздражает.        — Но это правда.        — Для подобных шуток я уже не молод, — показывая тоном, что вот-вот потеряет к теме интерес, Аккерман взял чашку прямо со стоявшего на моих коленах подноса. — Такая навязчивая, а слова лишнего не вытащишь.        — Мой клиент тоже неразговорчивый.        — Какой вопрос – такой ответ.        — Ты всегда был таким... — скрипнула я зубами, скрещивая руки на груди.        — Таким?        — Милым, — я силой воли напустила нежности в голос. Получилось натужно.        — Ты выглядела так, будто я смертельно болен и меня пора провожать в последний путь.        А. Он видел и это...        В нависшей тишине я поежилась. Затеребила край шали. Ноги затекли. В горле пересохло. Надо что-то сказать... а страх сковывает, будто убийцу, которого просят открыть шкаф с расчлененкой внутри.        — Мой первый муж... — начала я, с трудом выталкивая воздух из груди. — Попал в аварию. Пролежал трое суток в коме. И умер. С тех пор мне страшно, когда кто-то болеет.        — Был второй?        — Да. Развелись. — Точнее, он подал на развод. — Не справился с потерей дочери.        Аккерман отвёл взгляд.        — Можешь не продолжать.        — Нет, всё хорошо... — я впилась в предплечье пальцами. — Просто это было давно. Словно мне всё приснилось. Семья, ребёнок, дом... Не осталось ничего, кроме мыслей, но от них отвыкаешь, когда не произносишь их вслух.        Вдох. Улыбка появилась на лице сама собой. Немного грустная, немного фальшивая. Я позволяю себе поговорить ещё немного. Превышаю лимит на одну фразу. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.        — Иногда мне кажется, что я это придумала и просто схожу с ума.        Мне не хотелось услышать оскорбление. Обвинение или сухое соболезнование об утрате. Не из его уст. Не из уст того, кто на стене с картинками занимал особое место. Кто настолько важен, что проносился сквозь года. И, словно прохлада мази, нанесённая на воспалённую кожу, успокаивал сердце. Тем, что был. Где-то там. В моей голове.        Леви молчал. Но я знала: он слушал. Более того, слышал.