Глава 4. Кровавая симфония и холодное прозрение

Слова, брошенные Наруто, оказались неожиданно цепкими. «Сила молчалива. Как камень». Они засели в его сознании, как заноза, мешая привычной схеме «сначала действовать, потом думать». Наруто стал чуть более наблюдательным, чуть менее громким. Он по-прежнему проваливал клонов, но теперь, прежде чем взорваться от отчаяния, он на секунду замирал, вспоминая холодный, оценивающий взгляд Саске. Это раздражaлo его и одновременно завораживало. Почему слова этого зазнайки-Учихи имели для него такой вес? Он не мог этого понять. Часть 1: Трещина в зеркале Ганнибал-Саске, со своей стороны, отмечал эти микроскопические изменения в поведении Наруто с научным интересом. «Любопытно. Податливый, но прочный материал. Восприимчив к прямым указаниям, если они поданы без снисхождения». Однако его внимание было в основном приковано к гораздо более сложной головоломке — к его брату. Итачи отдалялся. Это было не просто следствие его занятости в ANBU. Это был качественный сдвиг. Его редкие появления дома были отмечены ледяной вежливостью, особенно по отношению к Фугаку. Воздух в столовой во время их редких семейных ужинов становился настолько густым, что им, казалось, можно было резать мясо, которое с таким изяществом готовил Саске. А потом было дело с Шисуи. Самоубийство. Официальная версия. Ганнибал-Саске, видевший, как Шисуи смотрел на Итачи с обожанием и братской любовью, не верил в это ни на секунду. Самоубийство такого человека, полного жизни и силы, было столь же нелепым, как если бы Моцарт решил сжечь все свои партитуры. Это была фальшивая нота в симфонии, и он знал, что дирижером этой фальши был его брат. Он ловил на себе взгляд Итачи — тяжелый, полный невысказанной скорби и чего-то еще… чего-то, что напоминало ему взгляд хирурга, оценивающего пациента перед сложной операцией. Взгляд, в котором была решимость, граничащая с жестокостью. Часть 2: Пламя и Глаз Именно в этот период напряженности Фугаку, видимо, решив, что младший сын — единственная опора в семье, начал обучать его техникам клана. — Катон: Гокакё но Дзюцу! — с этими словами Фугаку выдохнул сферу ослепительного пламени, которая испепелила тренировочный манекен, оставив после себя лишь дымящийся пепел. Ганнибал-Саске наблюдал с холодным восхищением. Энергия, преобразованная в чистую, неконтролируемую деструкцию. Грубо, но эффективно. Когда пришла его очередь, он не стал просто копировать движения. Он визуализировал процесс внутри себя: сжатие чакры, ее преобразование в элемент огня, выдох. Его первый огненный шар был меньше, но невероятно сконцентрированным и стабильным. Пламя было не алым, как у отца, а почти бело-голубым у основания — признак высочайшей температуры. Фугаку молча смотрел, и на его обычно непроницаемом лице мелькнуло редкое удовлетворение. —Хорошо, — коротко кивнул он. — Ты схватываешь быстрее, чем я ожидал. Твоя техника [сэйгё] — контроль, превосходен. Затем его взгляд стал суровее. —Но помни, Саске. Сила — это инструмент для защиты деревни и клана. Не замыкайся в себе, как твой брат. Не иди по его стопам. Его путь… ведет в никуда. Это предупреждение было ключом ко всему. «Не иди по его стопам». Значит, путь Итачи — это путь одиночки, путь, ведущий против воли клана. Возможно, даже против деревни. Ганнибал мысленно поблагодарил отца за эту невольную подсказку. Часть 3: Первый Взгляд в Бездну Вдохновленный тайной Шисуи и собственными растущими способностями, Ганнибал-Саске начал тихую, методичную работу над пробуждением Шарингана. Он не мог полагаться на случайную эмоциональную травму; его разум был слишком закален для этого. Вместо этого он использовал свою совершенную память и контроль над чакрой. Он часами медитировал, вспоминая мельчайшие детали своего прошлого — не как Саске, а как Ганнибал Лектер. Он снова переживал холодный вкус воздуха в ту ночь, когда погибла Миша. Он вызывал в памяти образ Уилла Грэма на утесе — боль и предательство в его глазах. Он концентрировался на этой древней, выдержанной боли, пропускал её через себя, направляя потоки чакры к своим глазным яблокам. И однажды утром, глядя на свое отражение в воде пруда, он это увидел. На долю секунды его темные зрачки окрасились в багровый цвет, и в их глубине замерли один-единственный маленький томоэ. Оно тут же исчезло, оставив после себя лишь легкую головную боль и чувство триумфа. Это не было пробуждением, вызванным истерикой. Это было холодное, осознанное включение. Он не был рабом своей крови; он был её хозяином. Теперь он видел путь яснее. Сила была в его крови, в его памяти, в его интеллекте. И он собирался использовать всё это, чтобы не повторить путь Итачи, а превзойти его. Он выстроит свою собственную реальность, где сила будет служить не грубой политике или сентиментальным идеалам, но его собственному, возвышенному пониманию порядка и красоты. И если для этого придется сжечь дотла старый мир, он сделает это с изяществом, достойным истинного ценителя. *** Воздух в ту ночь был густым и тяжелым, пахшим медью и цветением. Для Ганнибала-Саске этот запах был не предвестником ужаса, а знаком начала финального акта. Он лежал в своей постели, не спя, всем существом ощущая надвигающуюся бурю. Он слышал приглушенные крики, доносившиеся со стороны главных ворот клана, хлопки взрывных меток — грубые, негармоничные звуки. Дверь в его комнату открылась бесшумно. На пороге стоял Итачи. Его лицо было бледным полотном, на которое были нанесены лишь два мазка — алые, вращающиеся томоэ Мангекё Шарингана. Он был одет в ANBU, но на одежде не было ни пятнышка. — Проснись, Саске. Голос Итачи был ровным, лишенным каких-либо эмоций. Идеальный инструмент. Ганнибал-Саске поднялся и сел на кровати. Он не закричал, не заплакал. Он смотрел на брата с тем же аналитическим спокойствием, с каким изучал анатомические атласы в своей прошлой жизни. — Они мертвы? — спросил он тихо. — Отец и мать? Итачи на мгновение замер. Эта ледяная реакция была так же неожиданна для него, как истерика другого ребенка. —Да. — Покажи мне. Это была не просьба испуганного мальчика. Это была требование равного. Итачи, после секундной паузы, развернулся и вышел. Саске последовал за ним. Он шел по знакомым улицам, превратившимся в кровавый коридор. Повсюду лежали тела. Он видел лица соседей, родственников, знакомых — все они были застигнуты врасплох, их последние выражения застыли в масках шока и страха. «Неэстетично, — холодно отметил его разум. — Слишком много хаоса. Отсутствие изящества в исполнении». Они вошли в главный зал дома. Фугаку и Микото сидели на коленях перед семейным алтарем. Они были мертвы, но их позы были полны достоинства. Ни страха, ни борьбы. Лишь принятие. Ганнибал-Саске остановился и смотрел на них. Он не чувствовал разрывающей боли сына. Он чувствовал... уважение гурмана к качественному ингредиенту. И легкое разочарование. «Они заслуживали лучшей партитуры для своего финала». Итачи наблюдал за ним, и в его глазах, наконец, появилась трещина. Эта неестественная, нечеловеческая холодность была страшнее любых слез. — Ты... ничего не чувствуешь? — тихо спросил Итачи, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная неуверенность. Ганнибал-Саске перевел взгляд на брата. —Я чувствую. Я чувствую разочарование. Это был вульгарный способ положить конец целой симфонии. Ты уничтожил не просто клан, Итачи. Ты уничтожил культуру, историю, потенциал. Все ради чего? Ради скучного идеала «мира»? Итачи содрогнулся, словно от удара. Эти слова били точно в цель, в ту самую рану, которую он пытался скрыть даже от себя. — Ты не понимаешь... — начал он, но Саске перебил его, и его голос зазвучал с металлической твердостью. — Я понимаю всё. Ты солгал мне о Шисуи. Ты выбрал деревню над семьей. Ты стал орудием в чужих руках. Ты не тиран, брат. Ты... пешка. И вид величайшего гения нашего клана, сведен к простому инструменту... вот что по-настоящему отвратительно. Он подошел ближе, его детское лицо было искажено не детской злобой, а холодным презрением философа к заблудшему ученику. — Ты говорил, что я должен набраться сил и прийти к тебе. Хорошо. Я приду. Но не для того, чтобы отомстить за клан. Они были слепы и глупы, и их судьба была предрешена. Я приду, чтобы преподать тебе урок, Итачи. Урок о том, что такое истинная сила. Не та, что служит другим, а та, что диктует свою волю. Я убью тебя не из ненависти. Я убью тебя, чтобы... исправить эту вопиющую дисгармонию. Итачи стоял, пораженный. Его грандиозный план, его жертва, его роль монстра — всё это разбивалось о каменное, всепонимающее спокойствие его младшего брата. Вместо того чтобы запечатлеть в нем образ ненавистного врага, он породил нечто иное. Судью. — Запомни эту боль, эту ненависть, — пробормотал он, уже почти машинально, цепляясь за свой старый сценарий. — Я запомню твою слабость, — парировал Саске. — И однажды я освобожу тебя от нее. В этот момент Тсукуёми, обрушившаяся на него, была не просто болью. Она была... интересной. Ганнибал-Саске, с его закаленным разумом, наблюдал за бесконечным повтором той сцены не как жертва, а как критик. «Повторяющийся мотив. Навязчивая идея. Психологически верно, но художественно бедно». Когда он очнулся, одинокий в море трупов, в его глазах не было слез. Была лишь решимость. Не мальчика, мстящего за семью, а мастера, взявшегося исправить работу неумелого подмастерья. Он поднял голову к небу. Древний голод внутри него проснулся окончательно. Но его добычей был не просто кто-то невежественный. Его добычей должен был стать его собственный брат. Это будет его шедевр.