Глава 5. Маска скорби

Весть о резне в квартале Учиха расползлась по Конохе как ядовитый туман. Шок, недоверие, а затем леденящий ужас. Уничтожение одного из самых могущественных кланов изнутри... это было немыслимо. И в центре этого урагана стоял он — единственный выживший. Саске Учиха. Для Ганнибала-Саске наступил самый сложный акт в его жизни. Ему предстояло сыграть роль, которая должна была быть безупречной. Он не мог позволить себе холодной отстраненности философа. Миру был нужен сломленный, травмированный ребенок, одержимый местью. И он дал им этого ребенка. Он позволил дрожи войти в свои руки. Он научился делать глаза пустыми и широко раскрытыми, как будто вновь и вновь видящими кошмар. Он мог бесцельно бродить по Академии, а затем резко замолкать и сжимать кулаки, имитируя приступ подавленной ярости. Его молчаливая «скорбь» была гораздо красноречивее истерик любого другого. Он видел, как на него смотрели учителя — с жалостью и опаской. Он видел, как одноклассники, включая Ино и Сакуру, шептались и тут же замолкали, когда он проходил мимо. Их взгляды были для него лишь обратной связью, подтверждающей, что его игра убедительна. Наруто смотрел на него иначе. В его взгляде не было жалости. Было непонимание и какое-то упрямое сопереживание, как будто он пытался разгадать загадку. Однажды он подошел и, грубо ткнув в его сторону булочкой с мясом, пробурчал: «Эй. Ешь. Сила молчит, да? А чтобы сила была, надо жрать». Это было так нелепо и так искренне, что Ганнибал на секунду чуть не сорвал маску. Он просто взял булочку и кивнул, не в силах найти нужных слов для этого хаотичного проявления доброты. Встреча с Хокаге Вскоре последовал вызов. Его отвели в башню Хокаге. Третий Хокаге, Сарутоби Хирузен, сидел за своим столом, и его лицо, обычно доброе, сейчас было обременено тяжестью неподъемной вины и скорби. Воздух в кабинете был густым от запаха табака и старой бумаги. — Саске, мальчик мой... — начал Хирузен, его голос дрогнул. — Нет слов, чтобы выразить... Ганнибал-Саске не дал ему закончить. Он опустил голову, изобразив, что не может выдержать взгляд старика. Его плечи слегка содрогнулись — идеально рассчитанный, сдержанный вздох, полный неподдельной, казалось бы, боли. — Почему? — его собственный голос прозвучал слабо и надтреснуто, специально подобранный тембр отчаяния. — Итачи-ни... почему он...? Он не смотрел в глаза Хокаге, но всем своим существом — дрожью в руках, напряженной позой, прерывистым дыханием — он транслировал образ жертвы. Он заставил себя вспомнить не боль от потери Учиха, а ту, древнюю боль — холодный пол замка Лектер, вкус снега и крови. Эта боль была настоящей, и он позволил ей наполнить свои глаза влагой, не дав ей, однако, пролиться. Слезы были бы слишком театрально. Хирузен смотрел на него, и его сердце сжималось. Он видел перед собой не расчетливого психопата, а мальчика, чей мир был разрушен тем, кому он доверял больше всех. Он видел удобную, понятную ему правду. — Иногда... даже самые близкие люди идут по темным путям, Саске, — сказал он тяжело. — Сила Итачи затмила его разум. Ты не должен... не должен позволить тому же случиться с тобой. Ганнибал-Саске кивнул, делая вид, что с трудом сглатывает ком в горле. —Я... я сильный. Я должен стать сильнее. Чтобы... — он сделал паузу, дав повиснуть в воздухе немому обету мести, который все от него ожидали. — Месть — это не путь, дитя мое, — вздохнул Хирузен, но в его глазах читалось понимание. Он знал, что никакие слова не остановят мальчика. — Но я понимаю твою боль. Деревня позаботится о тебе. Ты не одинок. Когда Саске вышел из башни, его «дрожь» мгновенно прекратилась. Лицо стало гладким и безразличным. Он глубоко вдохнул. Акт был сыгран безупречно. Хокаге, проницательный старый шиноби, поверил ему. Он купился на образ травмированного, одержимого местью сироты. Теперь у него была полная свобода. Свобода тренироваться, становиться сильнее, не вызывая лишних подозрений. Его считали жертвой, и это было идеальным прикрытием. Он мог открыто ненавидеть Итачи, и все одобряли это. Он посмотрел на свои руки. Однажды эти руки возьмут не кунай для миссии, а поварской нож для особого ужина. И когда это случится, никто даже не заподозрит, что истинный шеф уже давно начал готовить свое главное блюдо. А пока что ему предстояло играть роль поваренка, подавленного горем. *** Прошло несколько месяцев. Пепел на руинах квартала Учиха еще не осел окончательно, но Коноха, как и любой живой организм, стремилась к исцелению. Или, по крайней мере, к забвению. Отменять ежегодный праздник в честь основания деревни не стали — слишком уж важным был этот символ единства и жизни перед лицом недавней смерти. Ганнибал-Саске видел в этом не лицемерие, а интересный социологический феномен. Обществу требовались ритуалы, чтобы залатать дыры в своей коллективной психике. И он, как главный напоминающий символ трагедии, должен был сыграть и здесь свою роль. Он появился на празднике не как мрачный затворник, а как тихий, слегка отстраненный наблюдатель. Он позволил себе надеть не практичную одежду шиноби, а темное кимоно, которое ему подарила Микото — тонкий, едва уловимый знак для тех, кто помнил. Его появление не осталось незамеченным. Шепотки, полные жалости, провожали его, но он делал вид, что не слышит. Именно тогда он заметил их — Сакуру и Ино, стоявшие рядом с лотком со сладостями. Их взгляды, полные привычной уже смеси обожания и жалости, были на нем. Ино — с решительным блеском в глазах, Сакура — с робкой неуверенностью. И в его сознании родился небольшой, изящный эксперимент. Он подошел ближе, его взгляд скользнул по их лицам, задержавшись на Сакуре на долю секунды дольше, чем на Ино. Уголки его губ дрогнули в чем-то, что можно было принять за слабую, почти неуловимую попытку улыбки. Этого было достаточно. — Харуно, — произнес он, обращаясь к Сакуре, и его голос был тише обычного, лишенный привычной холодности. — Твоя... лента. Она цвета листвы у пруда в нашем... — он сделал искусную паузу, словно споткнувшись о болезненное воспоминание, — ...в саду. Она тебе к лицу. Он не сказал ничего личного, ничего действительно комплиментарного. Но сам факт того, что он заговорил с ней, да еще и упомянул нечто столь лиричное и меланхоличное, поверг Сакуру в состояние, близкое к шоку. Она застыла с раскрытым ртом, ее лицо залилось ярчайшей краской, и она была не в силах издать ни звука. Реакция Ино была мгновенной и предсказуемой. Ее глаза, еще секунду назад полые сочувствия к Саске, сверкнули чистейшей, незамутненной ревностью. Ее собственная подруга, скромная, незаметная Сакура, удостоилась взгляда и слова от Саске-куна, в то время как она, яркая и популярная Ино, была проигнорирована! — Саске-кун! — выпалила она, пытаясь вернуть его внимание. — А мое платье? Оно тоже... напоминает тебе о чем-то? Ганнибал-Саске медленно перевел на нее взгляд. Его выражение лица вновь стало нейтральным, отстраненным. —Оно... достаточно яркое, Яманака, — произнес он, и в его тоне вновь зазвучала знакомая холодность. Затем он кивнул им обоим и удалился, оставив за собой бурю эмоций. Сакура все еще не могла прийти в себя, трогая свою ленту, словно священную реликвию. Ино же пылала, скрестив руки на груди. — «Достаточно яркое»! — передразнила она, фыркнув. — Он, наверное, просто пытается быть вежливым, Сакура-чан. После всего, что случилось... он, наверное, просто запутался. Но в ее голосе звучала неуверенность. Она видела этот взгляд. Мимолетный, но направленный именно на Сакуру. Ганнибал, отойдя на безопасное расстояние, позволил себе легкую, внутреннюю улыбку. Экспемент прошел успешно. Одним простым, почти невесомым жестом он: 1. Укрепил преданность Сакуры, сделав ее своей безоговорочной сторонницей. 2. Посеял семя раздора между двумя подругами, сделав их отношения конкурентными. 3. Продемонстрировал окружающим, что он «выздоравливает», пытаясь вернуться к социальному взаимодействию, что делало его образ еще более убедительным. Он посмотрел на праздничную толпу, на огни, на смеющиеся лица. Вся эта картина была полна фальши, притворства и скрытых драм. И он, Ганнибал Лектер, чувствовал себя здесь как дома. Это был пир, полный невежественных людей, даже не подозревавших, что среди них бродит настоящий ценитель, готовящийся к своему собственному, куда более изысканному празднеству. А пока что он с удовольствием наблюдал, как всколыхнутая им маленькая волна расходится по воде, нарушая хрупкое спокойствие пруда.