Глава 19

Следующие два дня прошли в напряжённом ритме, полностью поглотившем Ганнибала-Саске. Тренировки с Какаши вышли на новый, куда более опасный уровень. Освоение Чидори оказалось сложнейшей задачей, с которой он сталкивался в этом мире. Это была не просто техника; это была буря, заключённая в ладони. Контролировать природу молнии, сжимать её до невероятной плотности, сохраняя форму и направление... его первый попытки заканчивались болезненными ожогами и едким запахом горелой плоти. Молния вырывалась из-под контроля, прожигала рукава его одежды, оставляя на коже красные узоры. Без Шарингана, который позволял бы с ювелирной точностью видеть поток чакры, это было подобно попытке провести сложнейшую хирургическую операцию вслепую. Но Ганнибал-Саске не сдавался. Его разум, заточенный под анализ, разбил процесс на сотни микроскопических этапов. Он не пытался сразу создать сферу; он учился чувствовать мельчайшие искры, направлять их по кончикам пальцев, стабилизировать хоть на долю секунды. Прогресс был мучительно медленным, но он был. К концу второго дня он мог на несколько мгновений удерживать в руке нечто, отдалённо напоминающее прототип Чидори — нестабильный, шипящий сгусток энергии, который скорее слепил и жёг его самого, чем мог быть оружием. Но это было начало. Именно в этот момент, когда всё его внимание было приковано к укрощению молнии, по деревне поползли тревожные слухи. Сначала шёпотом, затем всё громче. Исчезла девушка. Дочь повара из «Ичираку». Какаши, появившийся на тренировочной площадке утром третьего дня, выглядел озабоченным. —В деревне проблемы, — сообщил он без предисловий. — Пропала девушка. ANBU взялись за расследование. Ганнибал-Саске, вытирая пот со лба после очередной неудачной попытки, лишь кивнул, делая вид, что сосредоточен на своей обожжённой ладони. Внутренне он оставался невозмутимым. «Предсказуемо. Её отсутствие в конце концов заметили». — И есть ещё кое-что, — продолжил Какаши, его единственный глаз пристально смотрел на Саске. — Тот ниндзя из Звука, Ганза. Тот, что прошел после отборочных. Нашли мёртвым. Без видимых ран. Словно... кто-то выключил в нём жизнь. Вот это было интереснее. Ганнибал-Саске поднял взгляд. Смерть ниндзя из Звука... это пахло не случайностью. Это пахло... зачисткой. Орочимару подвязывал хвосты? Или у него были другие причины убрать своего человека? — ANBU подозревают связь? — спросил Саске, его голос был ровным, выдавая лишь вежливый интерес. — Пока нет. Слишком разные случаи. Простая девушка и ниндзя... — Какаши пожал плечами, но его взгляд не отпускал Саске. — Но совпадения тревожные. Будь осторожен. Оба эти инцидента... от них веет чем-то нездоровым. «Нездоровым». Ганнибал мысленно улыбнулся. Да, его кулинарные эксперименты определённо можно было назвать нездоровыми для участников. — Я понял, — просто сказал он и снова сосредоточился на своей ладони, пытаясь вызвать искру чакры. Тренировки продолжились. Слухи бушевали в деревне, вызывая страх и недоумение. ANBU рыскали впустую, не находя ни зацепок, ни мотивов. Исчезновение простолюдинки и загадочная смерть ниндзя из враждебной деревни не складывались в единую картину. А Ганнибал-Саске стоял посреди тренировочного поля, его рука снова была обёрнута ореолом нестабильной молнии. Визг энергии заглушал для него шёпот страха, ползущий по улицам Конохи. Две смерти, две загадки. Одна — его тёмное таинство, другая — часть чужой, более масштабной игры. Он чувствовал лёгкое, почти эстетическое удовольствие от этой ситуации. Он был не просто учеником, осваивающим мощную технику. Он был невидимым вихрем в самом сердце бури, тенью, которая могла охотиться, пока все вокруг были слепы. И это знание придавало его попыткам укротить Чидори новое измерение. Он учился не просто пробивать защиту. Он учился быть абсолютным, безоговорочным хищником, против которого не было защиты. Ни у Гаары, ни у кого бы то ни было ещё. *** Оставшиеся дни перед финальным экзаменом текли в странном, двойном ритме. С одной стороны — изнурительные, почти самоубийственные тренировки с Какаши. Чидори понемногу поддавалась, превращаясь из хаотичного сгустка энергии в нечто более острое, более управляемое. Рука уже не горела так яростно, а пронзительный визг тысячи птиц звучал в его ладони на секунду дольше, обещая неминуемую смерть тому, в кого будет направлен. С другой стороны — его встречи с Сакурой. Они стали регулярными. После тренировок, когда тело горело от усталости, а разум был очищен яростной концентрацией, он находил её. Они гуляли, или сидели на скамейке, и он позволял себе играть роль, которая стала на удивление... комфортной. Он слушал её. По-настоящему. Не просто делал вид, а впитывал информацию, как губка. Она, сияя от счастья, рассказывала ему новости: о том, что Рок Ли пришёл в себя, что его воля непоколебима и он клянётся вернуться на путь ниндзя, как только восстановится. Она говорила о Наруто, о его странной печали из-за пропавшей девушки из «Ичираку». — Он её почти не знал, — удивлялась Сакура, — но он ходит мрачный. Говорит, что она всегда улыбалась ему и подкладывала лишнюю порцию мяса в его рамен... Ганнибал-Саске кивал, его лицо оставалось спокойным. Внутренне он отмечал: «Наруто испытывает эмпатию даже к малознакомым. Слабость, рождённая из его собственного одиночества. Но также и сила, которая двигает им. Любопытно». А потом он говорил сам. Не много, но достаточно. Он делился обезличенными впечатлениями от тренировок («Какаши-сэнсэй — безжалостный учитель»), говорил о предстоящих боях с показной, но убедительной решимостью. И каждый раз, когда вечер подходил к концу, он смотрел на неё и говорил те самые слова, от которых у неё перехватывало дыхание: — Приходи завтра. В десять. Я буду ждать. Это стало их ритуалом. Его квартира, его еда, его внимание — всё это было наркотиком, к которому он приучал её, укрепляя её преданность с математической точностью. Но под этой маской идеального, немного замкнутого, но внимательного юноши, тень его истинной натуры не исчезла. Она ждала. Голод, усмиренный необходимостью, всё ещё шевелился. Расследование ANBU продолжалось, создавая нервозную атмосферу в деревне. Охотиться сейчас было бы верхом безрассудства. И всё же... мысль об этом не давала ему покоя. Это была не просто потребность; это была необходимость подтвердить своё превосходство, свою способность действовать безнаказанно даже под пристальным взглядом. Однако его разум, всегда ставящий прагматизм выше импульса, взял верх. Сейчас требовалась осторожность. Любая охота, любой неверный шаг могли разрушить всё, что он так тщательно выстраивал. «Затаиться, — приказал он себе. — Как змея, затаившаяся перед броском. Семнадцать дней... всего семнадцать дней». Он стоял с Сакурой на закате, глядя, как солнце окрашивает крыши Конохи в багровые тона. Она говорила о чём-то, а он делал вид, что слушает, мысленно отсчитывая время. Семнадцать дней до того, как он выйдет на арену перед лицом всей деревни. Семнадцать дней до встречи с Гаарой. Семнадцать дней, в течение которых ему предстояло быть образцовым учеником, надёжным товарищем и... идеальным убийцей на поводке. Он чувствовал, как под кожей на его шее пульсирует Проклятая Печать, а в памяти звучит визг Чидори. Сила и контроль. Голод и терпение. Всё смешалось в нём в единый, тёмный коктейль. И он знал, что когда придёт время, он сорвёт с себя все маски и явит миру своё истинное лицо. Но до тех пор он будет носить их безупречно. Ведь самая успешная охота — та, о которой жертва даже не подозревает, пока не окажется у неё в тарелке. *** Затишье перед бурей длилось. Семнадцать дней превратились в десять, затем в пять. Напряжение в Конохе нарастало, достигнув пика в преддверии финальных экзаменов. Слухи о пропаже девушки поутихли, не найдя разрешения, а смерть ниндзя из Звука списали на внутренние разборки. ANBU ослабили бдительность, переключившись на обеспечение безопасности во время предстоящего мероприятия. Для Ганнибала-Саске это была не просто пауза; это была неестественная, удушающая пауза. Его истинная натура, хищник в клетке, требовала выхода. Ритуал был необходим для поддержания внутреннего равновесия, для напоминания себе о своей сути перед лицом грядущих испытаний. Затаиться — не означало отказаться. Означало — выбрать момент с ювелирной точностью. И момент представился. За день до запланированного визита Сакуры. Его жертвой стал мелкий чиновник из административного аппарата, известный своим взяточничеством и заносчивым пренебрежением к тем, кто был ниже его по статусу. Его моральное разложение было столь же отталкивающим, как и физическая грязь. Исчезновение такого человека на фоне предэкзаменационной суеты вряд ли бы вызвало большой резонанс. Охота была стремительной и чистой, отточенной до автоматизма. Ни следов, ни свидетелей. Лишь ещё один ингредиент, пополнивший его тайные запасы, и глубокое, тёмное удовлетворение, вернувшее остроту его восприятию. Теперь он мог сосредоточиться. На следующий вечер, ровно в десять, в его дверь постучали. На пороге стояла Сакура. Она была особенно тщательно одета, её глаза сияли смесью надежды и нервного ожидания. — Входи, — сказал Саске, отступая и пропуская её. Воздух в квартире был наполнен слабым, изысканным ароматом. На столе, как всегда, стояли приготовленные им блюда. Но на этот раз атмосфера была иной. Была какая-то намеренная, почти звенящая тишина. Они ели, разговаривая о пустяках. Сакура рассказывала о последних новостях, о переживаниях Ино за Чоджи, который тоже вышел в финал. Но её взгляд постоянно возвращался к Саске, ища чего-то большего. Когда ужин подошёл к концу, она, запинаясь, сказала: —Саске-кун... Завтра твой бой... Я... я буду за тебя болеть сильнее всех. Он смотрел на неё, оценивая. Её преданность достигла пика. Она была полностью открыта, уязвима. Идеальный момент, чтобы закрепить свою власть, перевести манипуляцию на новый уровень. Физическая близость — самый примитивный, но и самый мощный якорь. Он медленно поднялся и подошёл к ней. Она замерла, её дыхание участилось. —Сакура, — его голос прозвучал тихо, но властно в тишине комнаты. — Д-да? — она прошептала, глядя на него снизу вверх. Он прикоснулся пальцами к её подбородку, мягко, но не позволяя ей отвести взгляд. Его взгляд был холодным, лишённым страсти, но для неё он был электрическим разрядом. —Ты всегда была рядом. Даже когда я был... не в себе. Это была полуправда, приправленная нужными намёками. Он наклонился ближе. Сакура закрыла глаза, её ресницы трепетали на щеках. Их губы встретились. Его поцелуй не был страстным или неистовым. Он был контролируемым, точным, как его удары на тренировках. Он был тщательно выверенным инструментом. Он чувствовал, как она вздрагивает, как её губы неуверенно отвечают ему, полные неопытности и благоговения. Её руки сжали складки его рубашки. Для Ганнибала-Саске это был не акт страсти, а акт присвоения. Он не чувствовал желания; он чувствовал удовлетворение архитектора, завершающего сложный проект. Её первое неведение, её доверие, её наивная любовь — всё это теперь окончательно и бесповоротно принадлежало ему. Когда он отстранился, она стояла, тяжело дыша, с пылающими щеками и потупившимся взором, не в силах вымолвить ни слова. — Завтра, — сказал он, его голос снова стал ровным и бесстрастным, — всё изменится. Он не уточнил, что именно. Пусть она думает, что он говорит об экзамене. На самом деле он говорил о себе. Завтра он сбросит последние оковы и явит миру ту силу, что выковал в тишине и тени. Он проводил её до двери, оставив её на пороге с разумом, полным тумана и счастливых предчувствий. Закрыв дверь, Ганнибал-Саске остался в одиночестве. Вкус её губ был чуждым, но не неприятным. Ещё один инструмент освоен. Ещё одна связь, которую можно будет разорвать, когда она выполнит своё предназначение. Он подошёл к окну, глядя на ночную Коноху. Завтра начиналась охота на демона. И он был готов.