Часть 11. Искра в подземелье

Когда пол над их головами сомкнулся, погрузив подвал в почти полную тьму, в хижине наверху наступила тишина, вскоре нарушенная довольным посапыванием гоблина. Он что-то зашелестел, обращаясь к незнакомцам, его речь по-прежнему напоминала скрип расшатанных ветром деревьев и перекатывание галечника. Но его тараторка была резко прервана. Один из плащей, тот, что казался старшим, резким, шипящим движением руки бросил гоблину небольшой тусклый амулет на кожаном шнурке. — Заткнись, отродье, — его голос был низким и обледеневшим от презрения. — Мы не собираемся вникать в твою мерзкую тарабарщину. Надевай и говори по-человечески, если твой уродливый язык способен на это. Гоблин, поёжившись, с покорностью нацепил амулет. Его горло содрогнулось, будто слова давались ему с физической болью. — Одна... пташка... упорхнула, — с трудом выжал он, его язык ворочался во рту, как чужеродный предмет. — Стояла... на пороге. Клетка... не захватила. Второй маг, более коренастый, фыркнул, и из-под его капюшона донёсся короткий, циничный смешок. — Всего лишь одна жалкая сошка. По нашей информации, его в этот пафосный клан приняли только как диковинку. Редкое сочетание — волк воды, да ещё и воин. Бежит, наверное, до сих пор, поджав хвост. Никакой угрозы. Третий маг, нервный и порывистый, подошёл к клетке с ледорезом. Он с силой ткнул пальцем в прутья, от чего птица вжалась в дальний угол. — Чёртовы духи! — его голос сорвался на крик. — Всё сделано по их прихоти! Жертвы, ритуалы, отборные трофеи! А они всё воротят свои нематериальные носы! Я не собираюсь вечно стелиться под этих капризных призраков! Он уже занёс ногу, чтобы со всей силы пнуть клетку с беззащитной птицей, но его остановил тот самый первый маг. Тот медленно повернул голову, и из-под капюшона тронутые магическим светом губы расплылись в широкой, извращённой улыбке, полной холодной жестокости. — Успокойся. Нет на свете ничего слаще... чем усмирить строптивую кобылу. Сломить её волю, заставить подчиниться... Или сломаться. — Его взгляд скользнул в сторону люка, ведущего в подвал, где томились их пленники. — У нас теперь для этого есть время и подходящий... материал. В сыром мраке подвала, едва слышным шорохом нарушаемым лишь тяжёлым дыханием пленников, закипела работа. Андрей, чья клетка оказалась ближе всех к Игнэсу, прильнул к холодным прутьям. Высунув руку сквозь узкий промежуток, он изо всех сил тянулся к неподвижной фигуре демона. — Игнэс... — его шёпот был полон отчаяния. Пальцы вот-вот должны были коснуться плеча товарища, но дотянуться не хватало считанных сантиметров. — Проснись... Тем временем Меган, отбросив все мысли о боли, с хрустом вырвала из своего крыла несколько белых перьев, испещрённых узорами проклятий. Острым кончиком пера она провела по внутренней стороне предплечья, и на бледной коже выступила алая полоса. Сжав кулак, она заставила кровь капать на каменный пол своей клетки. Обмакнув перо в собственную кровь, она начала судорожно, но с хирургической точностью выводить на камне сложные символы и руны. Её лицо было искажено гримасой концентрации, крылья за спиной нервно подрагивали. Напротив, Ивлес, наблюдая за её действиями, понял замысел. Не имея пера, он использовал то, что дала ему природа — длинный, острый коготь на указательном пальце. С тихим скрежетом, который резал слух, он принялся выцарапывать те же символы на своём участке пола. Его демоническая сила позволяла ему глубже вгрызаться в камень, но магия требовала не грубой силы, а точности. Его линии получались грубее, угловатее, и на это уходило больше времени и усилий. Милон и Ваанур молча наблюдали, их лица, обращённые к происходящему, выражали смесь надежды и ужаса. Для магов земли, чья магия была связана с ростом и жизнью, это кровавое ритуальное действо, это использование боли и плоти как инструмента, было глубоко чуждым и отталкивающим. Каждая капля крови Меган казалась осквернением самого камня. Прошло несколько долгих, напряжённых минут, наполненных лишь звуком скребущего пера, скрежетом когтя и тяжёлым дыханием. Андрей, так и не сумев разбудить Игнэса, в отчаянии опустил голову. И вдруг, в самый миг, когда Ивлес закончил свой последний, неуклюжий символ, случилось это. Из центра пола, точно в точке, где сходились воображаемые линии всех семи клеток, с тихим хлопком вспыхнул маленький, не больше кулака, магический огонёк. Его свет был не тёплым и живым, а холодным, сиреневато-багровым, цветом запёкшейся крови и старой магии. Он не разгонял тьму, а лишь отбрасывал призрачные, дрожащие тени, выхватывая из мрака бледные лица пленников, прутья клеток и неподвижное тело Игнэса. Они не сбежали. Они не были свободны. Но теперь в подвале горел огонь. Их огонь. Их отчаянный сигнал, написанный болью и волей к жизни, бросавший вызов окружающей их тьме. Багровый свет от кровавых рун выхватил из полумрака искажённое яростью лицо Ваанура. Его зелёные глаза за стёклами очков горели настоящим драконьим огнём, а его крылья, инстинктивно рванувшиеся расправиться, с оглушительным лязгом ударились о массивные прутья клетки. Странные печати на клетке, подавлявшие их обычную магию, по иронии судьбы, словно сожгли и те сдерживающие барьеры, что он всегда носил в себе. — Ивлес! Меган! — его голос прорвался низким, рычащим грохотом, в котором слышался рёв камнепада. Теперь, когда его драконья сущность вырвалась наружу, в нём не осталось и следа от привычной сдержанности. — Это осквернение! Вы осквернили саму плоть Диких земель своей тёмной магией! Пучхоха, когда узнает, сдерет с нас три шкуры! Она прикажет корням поглотить нас! Его ярость была глубинна и природна, как землетрясение. Для мага земли, чья магия была связана с чистотой, ростом и гармонией, использование крови и боли для создания заклинания было актом святотатства. Ивлес, ещё секунду назад сосредоточенный на работе, съёжился от этого гневного рёва. Его белые глаза расширились, он потупил взгляд, сгорбив свои могучие плечи. В пылу отчаяния, стремясь найти хоть какой-то выход, его разум, заточенный на выживание в любых условиях, совершенно выбросил из головы культурные табу. — Ой, прости... — пробормотал он, и его низкий голос прозвучал по-детски виновато. — Я... я обязательно после всего этого проведу ритуал очищения. Самый сильный. Может быть... может, Пучхоха и не заметит? — в его словах сквозила наивная, почти трогательная надежда, совершенно неуместная в их ужасном положении. Меган, всё ещё сжимающая окровавленное перо, резко подняла на него взгляд. Её лицо, бледное от потери крови, было серьёзным. — Если мы не выберемся отсюда, Ваанур, Пучхохе не с кого будет сдирать шкуру, — её голос был резок и полон усталой твердости. — Мы будем мёртвы. Или станем частью коллекции того, кто над нами издевается. Сейчас не время для церемоний. Сейчас время для того, чтобы выжить. Любой ценой. Её слова, как ушат ледяной воды, на мгновение остудили пыл дракона. Он тяжело дышал, его ноздри раздувались, но прыть утихла. Он понимал её правоту, но его сущность выла от кощунства, совершённого прямо у него на глазах. В этот момент из клетки Игнэса послышался тихий, хриплый стон. Голова демона медленно повернулась. Его белые, светящиеся глаза приоткрылись, тусклые и несфокусированные. Он был слаб, его магия была подавлена, но сознание возвращалось. — Ме... ган?.. — его голос был едва слышен. — Где...? Печати... на клетках... они... — он попытался поднять руку, но та бессильно упала. — ...не только сдерживают. Они... питаются. — Он с трудом перевёл взгляд на багровый огонёк в центре комнаты. — Хорошо... что вы... нашли другой источник... Ваанур, всё ещё кипя, смотрел на проснувшегося демона, затем на бледное лицо Меган и виноватую спину Ивлеса. Гнев медленно уступал место холодному, трезвому осознанию. Они были в ловушке, их магия была скована, а их единственным козырем оказалось "запретное" заклинание, которое он только что проклял. И теперь ему предстояло с этим смириться, если он хотел увидеть свои родные земли снова.