Часть 34. Прости

Сознание Меган оторвалось от усталого тела и погрузилось в пустоту. Она не спала — она парила. Белое, безграничное пространство простиралось вокруг, лишённое форм, звуков и гравитации. Она медленно опускалась вниз, словно пушинка, и касание незримой земли под босыми ногами было мягким, как прикосновение шёлка. «Где я?» — пронеслась первая, ясная мысль, принадлежащая только ей. Она сделала шаг вперёд, потом другой, бредя по бескрайнему белому ландшафту. И тут её собственный внутренний голос начал меняться, терять чёткость. Вопрос «Кто же этот Зириэль?» прозвучал уже не как её собственный, а как отголосок чужого размышления. Мысли начали ветвиться, накладываться друг на друга, словно обрывки диалогов из разных комнат. «Зириэль... Кто он? Его глаза... они горели, но не пламенем... а отчаянием? Нет... уверенностью. Слишком уверен. Как будто...» «...как будто играет по написанной партитуре», — прозвучал в её разуме чужой, отстранённый голос. «...а партитуру эту пишет тот, кто видит все ходы наперёд», — добавил другой, похожий на шёпот пепла. «Но кто? Тот, кого они называют Богом?» Она шла, и этот поток чужих раздумий затягивал её, лишая собственной воли. И вдруг вдали показалась фигура. Единственное тёмное пятно во всём этом сиянии. Он стоял спиной к ней, одетый в рваный, пыльный плащ и штаны, обрезанные по колено. Он казался чужеродным, и в то же время... будто именно здесь и был его дом. Он был органичной частью этого белого небытия, его изъяном и его сутью одновременно. Меган приблизилась, губы её уже раскрылись, чтобы задать вопрос. Но незнакомец опередил её. Он, повернувшись, поднял голову, и она увидела его лицо — измождённое, с тёмными кругами под глазами, полное бездонной скорби. Его руки, исхудалые и бледные, беспомощно повисли вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. — Элиан, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, словно он давно не пользовался им. Он сделал шаг назад, словно боясь её тронуть, и сгорбился, обхватив себя за плечи в жалкой попытке защититься. — Прости... Прости за всё. Я не хотел... причинять тебе вред. Я никогда не желал никому зла... Он замолкал, его дыхание сбивалось, и он смотрел куда-то сквозь неё, видя иные картины. — Они... они сами всё придумали. Все эти ритуалы, этого... «Пророка». Я не наставлял их на это. Я... — его голос сорвался в отчаянный шёпот, и он бессильно опустил руки, — ...я просто хотел, чтобы меня услышали. Просто... хотел домой. Хотел, чтобы меня... приняли обратно. Вернули мне то, что отняли. С этими словами, полными такой щемящей тоски и раскаяния, что сердце Меган сжалось, он резко развернулся и пошёл прочь, растворяясь в белизне, словно его и не было. А Меган накрыла волна. Чужая, всепоглощающая, горькая. Тоска по дому, которого нет. Тоска по родным голосам, по теплу очага, по месту, где тебя ждут. Смешанная с горечью изгнания и леденящим ужасом одиночества. Это было настолько сильно и незнакомо, что у неё перехватило дыхание. Она стояла, дрожа, пытаясь осознать, чьи же это чувства. И в самый пик этого чужого отчаяния она почувствовала лёгкое давление на плече. Что-то маленькое и тёплое. Видение дрогнуло и рассыпалось. Меган вздрогнула и открыла глаза. Она сидела на своей кровати в полной темноте спальни. Сердце колотилось. На её правом плече сидела маленькая птичка-ледорез, которую она приютила перед походом в Пустоши. Птенец устроился поудобнее, уткнувшись клювиком в её шею, словно пытаясь согреть её от пронизывающего холода чужой тоски. Она медленно выдохнула, дрожащей рукой погладив птицу по спинке. Белое пространство, Элиан, чужая боль... Что это было? Вещее сновидение? Или её разум, пытающийся сложить пазл? И кто этот Элиан, чьё имя теперь жгло её изнутри, как клеймо? Одно она поняла точно: тоска, которую она ощутила, была знакомой. Той самой «глубинной тоской давно изгнанной души», о которой говорилось в описании «Сердца Бездны». И теперь у этой тоски было имя. Элиан. Птичка на плече тихо щебетала, возвращая её к реальности. Дрожь от чужой тоски постепенно отступала, сменяясь знакомой тяжестью в собственных мышцах. Меган ещё несколько минут сидела неподвижно, впитывая тёплое, живое биение маленького сердца под перьями. Это был якорь. Настоящий, простой и безмолвно благодарный. Она осторожно сняла ледореза с плеча, устроила его на мягкой подушке у изголовья и снова закрыла глаза. На этот раз её медитация была спокойной и глубокой, как погружение в тёплое озеро. Никаких видений, никаких чужих голосов — только ровный гул собственной магии и тишина, залечивающая раны. Она просидела так до самого полудня, пока солнечный луч, пробившийся сквозь штору, не упал ей на лицо. К обеду она лениво вылезла из комнаты и побрела в столовую. В помещении царила тишина — все, видимо, уже давно перекусили и разошлись по своим делам. На столе для неё оставили прикрытую тарелку с тушёной дичью и овощами, кусок душистого хлеба и кувшин с морсом. Она съела всё почти не чувствуя вкуса, запила кисловатым напитком и, отодвинув тарелку, снова почувствовала зов. Зов страниц и тайн. Она побрела в главный зал, где на массивном столе лежала Книга Времени. Сев в своё кресло, она снова раскрыла тяжёлый фолиант. На этот раз её целью была не мировая угроза, а что-то маленькое и личное. Птичка-ледорез. Существо, которое сейчас грело её подушку. Почему именно его присутствие помогло ей вынырнуть из того моря чужой тоски? Простое совпадение? Она нашла раздел, посвящённый фауне Водных угодий, и вскоре её взгляд упал на изящную заставку, изображавшую птицу с длинным, острым, будто выточенным из голубого льда клювом. «Птица-ледорез» Небольшая перелётная птица, обитающая на скалистых побережьях Водных угодий, особенно в районах, граничащих с Дикими землями. Отличается необычайно прочным клювом голубоватого оттенка, способным раскалывать не только лёд, но и самые твёрдые панцири прибрежных моллюсков. Особый интерес представляет её магическая природа. Ледорезы инстинктивно чувствуют места «застоя» магической энергии — как в воде, так и в воздухе. Считается, что своим клювом они не только добывают пищу, но и невольно «вскрывают» области сгустившейся, застойной магии, способствуя её естественной циркуляции. За это в некоторых древних культурах их почитали как санитаров магических потоков. Не поддаются приручению в классическом понимании, но могут селиться рядом с существами, чья магическая аура чиста и стабильна, выполняя роль живых «стабилизаторов». Меган медленно перечитала описание. «Санитары магических потоков». «Вскрывают застойную магию». Могла ли птица своим присутствием «расколоть» то сгусток чужой тоски, что окутал её в медитации? Звучало правдоподобно. Она листала страницы дальше, надеясь найти что-то, что связывало бы этих птиц с пророчествами, видениями или хотя бы с артефактами. Но ничего. Ни единой строчки. Ледорезы были просто частью экосистемы, интересной, но, казалось бы, не имеющей отношения к надвигающемуся апокалипсису. С лёгким разочарованием она откинулась на спинку кресла. Ответов снова не было. Лишь намёки, обрывки и маленький, тёплый комочек на её подушке, который, возможно, и был тем самым ключом, который она пока не умела использовать. Она провела ладонью по прохладной странице, чувствуя лёгкую шероховатость пергамента. Книга Времени хранила все знания мира. Но, как она начинала понимать, самые важные ответы не всегда были записаны в ней. Иногда они сидели на подушке в её спальне и тихо щебетали, напоминая о простых и вечных вещах — жизни, заботе и необходимости разбивать лёд, сковавший чьё-то сердце. Тишина в зале была звенящей, нарушаемая лишь шелестом пергамента и собственным дыханием Меган. Она смотрела на описание ледореза, но мысли её витали где-то далеко, возвращаясь к тому белому пространству, к имени «Элиан» и к волне чужой тоски. Что-то щёлкнуло в её сознании — слабая, но настойчивая догадка. Её пальцы, будто движимые собственной волей, снова заскользили по страницам Книги Времени, листая их вперёд, к тому зияющему пустотой месту, где когда-то было описание «Ока Забвения». Она снова оказалась перед той самой главой, где заголовок «Око...» обрывался на полуслове, а пергамент под пальцами был идеально гладким. И тут она увидела. Белые письмена, обычно беспокойно вившиеся вокруг текста, теперь собрались именно здесь, над этой пустотой. Они не просто плавали — они дрожали, сгущались и переплетались с лихорадочной скоростью, словно пытаясь что-то слепить из собственной субстанции. И в этих хаотичных завитках и линиях начала проступать форма. Знакомая форма. Меган замерла, боясь спугнуть мираж. Она всматривалась, и её сердце заколотилось чаще. Бесплотные штрихи незнакомого языка начали обводить, повторять контуры букв её родного наречия. Они были призрачными, дрожащими, как отражение в воде, но узнаваемыми. И среди этих едва проступающих символов она ясно, как будто кто-то выжег это у неё в мозгу, увидела слово: «П Р О С Т И» Единственное слово. Всего одно. Но его появление было чудом, взломом вековой тайны. —Госпожа Время... — выдохнула она и, не теряя ни секунды, схватила лежавший рядом чистый лист пергамента и воронье перо. Её рука дрожала, но движения были точными и быстрыми. Она принялась обводить, зарисовывать эти дрожащие белые символы, пытаясь запечатлеть их, пока они не растворились вновь. И письмена, будто чувствуя её решимость, её отчаянную попытку понять, на мгновение застыли, стали чуть чётче, позволили себя скопировать. Они не расползались, а держались, как солдат в строю, давая ей шанс. Она перерисовывала не просто закорючки. Она переносила на бумагу саму их структуру, тот странный способ, которым они мимикрировали под очертания знакомых букв. Это был не перевод. Это был ключ. Первый ключ к шифру, который она не могла разгадать всё это время. И когда последний символ был перенесён на пергамент, белые письмена над страницей с «Оком Забвения» пришли в движение, снова став неразборчивыми и призрачными. Но было уже поздно. Меган сжимала в руке листок, на котором было запечатлено начало разгадки. Всего одно слово. «Прости». Но за ним стояло всё: и боль того, кого звали Элиан, и причина, по которой знание об «Оке» было стёрто, и, возможно, ниточка, ведущая к пониманию того, что же такое «Праздник Разлома» на самом деле. Она сидела, глядя на свою зарисовку, и по её спине пробежал холодок. Она больше не была слепа. Она нашла первую зацепку. И она была уверена, что это только начало. Тишину библиотеки внезапно нарушили торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник взъерошенный Андрей, его кошачьи уши напряжённо подрагивали, а глаза метались по комнате, пока не нашли сестру. — Мег? Что случилось? Я почувствовал... будто молния ударила где-то рядом, — он сделал паузу, заметив её выражение лица. Меган сияла. Не просто улыбалась, а буквально излучала возбуждение и торжество, в её глазах плясали огоньки, которых он не видел очень давно. В руке она сжимала испещрённый каракулями листок. — Андрей! — её голос звенел, словно колокольчик. — Смотри! Смотри, что получилось! Он подошёл ближе, заглянул через её плечо. На пергаменте он увидел хаотичное нагромождение линий, завитков и странных символов, отдалённо напоминающих буквы, но абсолютно ему незнакомых. Ничего, кроме беспорядочных чёрных штрихов. — Э... это очень интересные каракули, сестрёнка, — осторожно произнёс он, пытаясь не омрачить её восторг. — Напоминает почерк Игнэса, когда он пытается писать левой рукой после трёх кружек эля. — Это не каракули! — Меган ткнула пальцем в листок. — Это они! Белые письмена! Я увидела, как они сложились в слово! Вот, смотри — «ПРОСТИ»! Андрей снова всмотрелся. Он видел лишь бесполезный, на его взгляд, набор линий. Никакого слова, а уж тем более — столь ясного, он разглядеть не мог. Его уши опустились чуть ниже. — Меган... я... я не вижу. Для меня это просто узор. Она на мгновение замерла, её сияние слегка померкло, сменившись лёгким недоумением. Она посмотрела на листок, затем на брата. Но разочарование не успело пустить корни. Его тут же вытеснила новая, ещё более жгучая уверенность. — Ничего, — решительно сказала она, снова сжимая свой трофей. — Это неважно. Главное, что я вижу. Я вижу! Они откликаются, Андрей! Они пытаются говорить! Пусть пока только одно слово... но это начало. Теперь я знаю, что это возможно. Она снова уставилась на свои записи, и её взгляд стал острым, изучающим. — Они обвели контуры наших букв... значит, они могут принимать любую форму. Могут передать любое понятие. Нужно только понять принцип... найти ключ к их алфавиту. Андрей, глядя на её сосредоточенное лицо, не мог сдержать лёгкой улыбки. Да, он не видел того, что видела она. Но он видел нечто другое — вернувшуюся к сестре надежду и ту самую упрямую целеустремлённость, что всегда была её сутью. И это было куда важнее таинственных письмён. — Ладно, гений-одиночка, — он потрепал её по волосам, что обычно заканчивалось ворчанием, но сейчас она лишь отмахнулась, не отрывая глаз от листка. — Я тогда пойду. Кричи, если эти каракули вдруг сложатся в рецепт шоколадного торта. Он вышел, оставив её наедине с её открытием. Меган не ответила. Она уже снова погрузилась в изучение дрожащих линий на бумаге, чувствуя, как под подушечками пальцев будто бы отзывается лёгкая вибрация — эхо той самой, живой магии, что наконец-то начала раскрывать ей свои секреты. Пусть всего одно слово. Но оно было её первым настоящим прорывом. И теперь она знала — путь есть.

***

К вечеру того же дня, после изнурительной тренировки с Ивлесом, где она отрабатывала резкие взлёты и манёвры под свист его огненного хлыста, и долгой расслабляющей ванны с ароматными травами, Меган наконец почувствовала, что тяжёлый груз последних дней понемногу начинает спадать с плеч. Она уже собиралась устроиться в кресле с книгой, как легкий стук в дверь нарушил её умиротворение. На пороге стоял слуга с небольшим конвертом из плотной, дорогой бумаги. Оттиск был не официальный, а тёплого, медового оттенка, а печать — стилизованным цветком, фамильным знаком её матери. Сломав воск, Меган прочла короткое послание, и на её лице расплылась широкая, искренняя улыбка. Это было приглашение. «Моей дорогой внучке Меган и её непоседливому братцу Андрею! Завтра — день рождения вашей старой, но ещё бойкой бабушки Дзиры. Я требую вашего присутствия на семейном ужине в родовом гнезде. Никаких отговорок о "мировых угрозах" и "неотложных делах"! Мне нужно видеть ваши счастливые лица за моим столом. И, конечно же, не забудьте прихватить с собой того вашего забавного волчонка, Инига. Его рассказы о приключениях заставляют меня чувствовать себя молодой! С нетерпением жду, Ваша Дзира.» Отношения в их семье всегда были тёплыми и крепкими, несмотря на все перипетии судьбы и магические таланты, разбросанные по генеалогическому древу. Дзира, их бабушка по материнской линии, была тем стержнем, что скреплял всех вместе — мудрая, острая на язык и бесконечно любящая. Мысль о вечере в уютном родовом гнезде, наполненном смехом, воспоминаниями и фирменными пирогами бабушки, была как бальзам на душу. Меган тут же мысленно послала короткое сообщение Андрею, который, судя по ответному ощущению радостного возбуждения, уже получил своё приглашение и был в полном восторге. Она также мысленно коснулась сознания Инига, передав ему просьбу бабушки. В ответ почувствовалась лёгкая, немного смущённая, но тёплая волна согласия. Маг воды питал к старой даме искреннюю привязанность, и та, в свою очередь, души в нём не чаяла, называя его «тем самым милым волчонком, что разбавляет вашу демонскую и ангельскую серьёзность». Отложив письмо, Меган снова улыбнулась, глядя в окно на заходящее солнце. Завтра не будет ни пророчеств, ни артефактов, ни Зириэля. Будет только семья, вкусная еда и благодарное тепло родного очага. И возможно, именно это простое чудо и даст ей сил для всех битв, что были ещё впереди.