Глава 52. Шепот в древесной тени

Прошло несколько недель. В личных покоях Зириэля, высеченных в скале, царил не барский порядок, а творческий хаос учёного-алхимика. На грубо сколоченных полках из тёмного дерева стояли ряды склянок, флаконов и реторт. В одних клубились туманы всех оттенков ядовитого спектра, в других тихо бурлили жидкости, от которых стекло покрывалось инеем или, наоборот, раскалялось докрасна. В воздухе витал сложный коктейль запахов — горький миндаль, озонированная сталь, палёный рог и что-то сладковато-гнилостное. Зириэль, в простой тёмной рубахе с засученными рукавами, методично расставлял последние флаконы, сверившись с потрёпанным манускриптом. Его движения были точными, почти механическими. За окном, если бы оно было, давно бы уже сменился день на ночь, но здесь, в сердце скалы, время текло иначе. Закончив, он отложил книгу, вытер руки о кусок грубой ткани и, не меняя выражения лица, произнёс в пустоту комнаты: — Нилберт. Явись. Пора отчитаться о прогрессе в твоей вечной, но такой плодотворной ненависти. Он ждал. Секунду, другую. Воздух не дрогнул. Тень в углу оставалась просто тенью. Ни шипения, ни скрежета, ни ощущения ледяного присутствия. Зириэль не нахмурился. Лишь один угол его губ дёрнулся в сторону, выдавая не раздражение, а скорее сардоническое понимание. Дух Ненависти всё ещё позволял себе эти мелкие демарши — игнорировать прямой, будничный зов. Он являлся, когда считал нужным, или когда гнев переполнял его. Но не по щелчку пальцев. Зириэль это уважал. Это было честно. Однако приказ оставался приказом. И если дух не желал слушать прозу, он услышит поэзию. Зириэль закрыл глаза на мгновение, собирая в уме ритм и образы, а затем заговорил. Его голос, обычно резкий или ядовито-сладкий, обрёл размеренность, став похожим на мерный стук посоха по каменным плитам подземелья. «Встань из тени, где злоба спит, И к свету ложному лети. Где Древо тянется в зенит, А в корнях — ропот на пути. Не за огнём, не за мечом, Иди с незримым посохом. Чтоб шепот горечи тайком Стал в их устах общим глотком. Узри их праздник, их труды, Их мелкий страх, их шаткий мир. И каплей яда из воды Направь их думы в центр сатир. Не проси сил, не трать клинков, Твой жар — их собственный раздор. Вернись, когда в сердцах глухих Забьётся чёрный семени костёр.» Стихи повисли в тишине. И тогда воздух перед Зириэлем схлопнулся — не разорвался, как обычно, а именно схлопнулся, с глухим, давящим звуком. Из образовавшейся складки реальности ступил Нилберт. Он выглядел… менее плотным, чем обычно. Его форма мерцала, как мираж на жаре. Крылья, состоящие из чёрных, остекленевших осколков, были на этот раз лишь слегка расправлены, не горделивым веером, а скорее обнимали его собственные плечи, словно пытаясь защитить или сжаться. Сами «перья» шевелились не с привычным скрежетом, а с тихим, тревожным позвякиванием, будто тонкое стекло. Нилберт не сразу заговорил. Он поднял руки, разглядывая их. Его кисти, обычно чёткие, сейчас слегка расплывались по краям, из кончиков пальцев струился едва уловимый чёрный дымок, который тут же растворялся. Он повертел головой, оценивая своё состояние, и пепельный взгляд упал на Зириэля. В нём не было страха, лишь холодное, безгранично глубокое недовольство. — Это… неэффективно, — произнёс он, и его голос звучал приглушённо, будто доносясь сквозь толщу воды. — Эта форма… неспособна долго сохранять целостность в зоне действия чар, что исходят от Великого Древа. Его аура… она не враждебна. Она просто… иная. Чуждая. Она размывает границы сущностей, подобных мне. Как вода размывает чернила. Я буду таять. Стану бесполезным шёпотом на ветру, не успев ничего сделать. Зириэль не выразил ни тени сочувствия. Напротив, он тихо рассмеялся — сухим, довольным смешком. — Таять? Милый Нилберт, ты — воплощение Ненависти. Ты не чернила. Ты — кислота. И даже разбавленная, ты оставишь ожог. — Он сделал шаг вперёд, изучая мерцающую фигуру духа. — Мне не нужно, чтобы ты штурмовал цитадель или вступал в дуэль с древним духом дерева. Мне нужно, чтобы ты прошёл среди них. Понаблюдал. И главное — посеял. Его глаза вспыхнули ядовитым огнём. — Ты улавливаешь эмоции, верно? Их мелкие обиды, зависть, раздражение от несправедливости, страх перед будущим. Древо может размыть твою форму, но не твою суть. Найди эти трещины в их благополучии. Коснись их. Усиль. Пусть сосед позавидует дому соседа. Пусть ремесленник усомнится в честности гильдейского мастера. Пусть в их уютных разговорах проскользнёт ядовитая шутка, а в спорах — лишняя капля злобы. Не нужно катастрофы. Нужна… накипь. Ржавчина на их блестящем мире. Сделай так, чтобы их собственная, крошечная злоба стала чуть громче, а доброта — чуть тише. Нилберт молча слушал. Его расплывчатая фигура слегка колебалась. Ненависть была его природой, но ненависть целевая, ярая. Эта же задача казалась ему мелочной, грязной, недостойной. — Сеять плевелы в их огородах… — прошипел он, и в его шипении впервые прозвучало отвращение, направленное не только на задание, но и на его унизительную природу. — Именно, — беззастенчиво подтвердил Зириэль. — Плевелы иногда полезнее бури. Они подтачивают урожай изнутри, незаметно. А когда всё будет готово… буря придёт сама. Теперь иди. И помни о стихах. Возвращайся, когда услышишь, как в их сердцах забился тот самый «чёрный костёр». Или когда твоя форма станет совсем прозрачной — что бы ни случилось раньше. Он махнул рукой в знак окончания разговора. Нилберт ещё мгновение постоял, его осколочные крылья с болезненным хрустеньем сжались ещё сильнее. Затем он не стал растворяться в разрыве. Он просто начал гаснуть, как тушёная свеча, становясь всё более неосязаемым, пока от него не осталось лишь мимолётное ощущение горечи в воздухе и слабый, долгий скрежет нежелания, затихающий в никуда. Зириэль остался один. Он снова повернулся к полкам со склянками, его пальцы потянулись к одной из них, с багровой, пульсирующей субстанцией. Улыбка не сходила с его лица. Пока его «кисти» готовились, а «краски» созревали, он отправлял вперёд самую незаметную и едкую из всех — тихую, разъедающую Ненависть. Игра продолжалась, и каждый ход, даже самый мелкий, вёл к одному и тому же финальному кадру. Путь Нилберта был подобен движению чёрного дыма, подхваченного попутным, но недобрым ветром. Он не шёл — он струился, низко над выжженной землёй Бескрайних Пустошей, оставляя за собой лишь кратковременное чувство тошнотворной тоски у редких путников, которые не могли понять причину внезапно нахлынувшей меланхолии. Пересекая Драконий Хребет, он не летел над пиками, а просачивался сквозь ущелья и пещеры, места гнездовий. Его присутствие, невидимое глазу, было осязаемо для тонких драконьих восприятий. Он не атаковал. Он раздражал. Как крошечная, невынимаемая заноза в сознании. Внезапные, немотивированные вспышки ярости у обычно спокойных стражей скал; беспричинное рычание дракончиков во время игр; учащённые ссоры из-за добычи там, где обычно царил порядок. Маги огня из ближайших форпостов, фиксируя возросшую агрессию, лишь недоумённо пожимали плечами, списывая это на «фазу лунного цикла» или «геомагическую активность». Причина, невидимая и ядовитая, уже делала своё дело. Над Драконьими Угодьями он стелился, как миазмы. Здесь его работа была тоньше. Рыночный торг между двумя фермерами из-за цены на зерно неожиданно перерастал в гневную перепалку с оскорблениями. Старый дружеский спор о лучшем сорте яблок в таверне заканчивался хлопаньем дверей и затаённой обидой на годы вперёд. Ссора детей из-за игрушки оставляла в душах не мимолётную досаду, а первый горький осадок несправедливости. Ненависть не бушевала — она прорастала, как плесень в сырых углах, малозаметная, но портящая всё, к чему прикасается. И наконец, его конечная цель — Шепчущие Ряды. Великий рынок на нейтральных землях, раскинувшийся у самого подножия Великого Древа. Здесь смешивались все расы, языки и запахи. И здесь Нилберт, чья форма уже заметно поблёкла и стала прозрачной, как дымчатое стекло, приступил к самой изнурительной работе: отравлять этот кипящий котёл едва уловимыми каплями своей сущности. Именно в середине этой титанической и унизительной задачи он стал свидетелем сцены, которая на мгновение заставила его остановиться. Среди шума толпы металась маленькая фигурка. Девочка, маг ветра. Её кошачьи ушки, покрытые нежным пушком, безнадёжно опустились. Длинные, шикарные волосы цвета спелой пшеницы были заплетены в тугую, изящную косу, в которую были вплетены живые, уже немного подвядшие голубые цветочки. В дрожащих руках она сжимала потрёпанный рисунок, на котором с детской непосредственностью был изображён чёрный, лохматый комочек с огромными глазами — явно котёнок. — Извините… вы не видели? Он чёрный, пушистый, зовут Сумрак… — её голосок, чистый и звонкий, тонул в рокоте рынка. Она подходила к лоткам, показывая рисунок торговцам пряностями, продавцам тканей, стражникам. В ответ — лишь сочувственные покачивания головой, добрые, но беспомощные улыбки. Горечь разочарования накапливалась в её огромных, влажных глазах, грозя пролиться. И тогда к ней подошёл Тесс. Дракон земли, его чешуя отливала тёплым, медовым оттенком глины. В руках он держал небольшую коробку с невзрачными, мутными кристаллами — браком, побочным продуктом его ремесла. — Малышка, — его голос был низким и мягким, как отдалённый гул. — Я не видел твоего друга. Но… я могу сделать тебе искатель. — Он достал один из кристаллов, размером с голубиное яйцо. — Зачарую его. Он будет мутнеть тем сильнее, чем ближе ты будешь к своему котёнку. Но для зачарования… мне нужна частичка того, кого ищешь. Что-то, что ему принадлежало. Надежда вспыхнула в глазах девочки, но тут же померкла от новой горечи. Она порылась в крошечной сумочке и достала что-то, бережно завёрнутое в платочек. Развернув, она показала маленький, острый молочный зуб. — Это… его зуб. Выпал на днях. Я хотела сделать из него ожерелье на память… — её голос дрогнул. Отдать зуб — значило отдать часть самой надежды, материальный кусочек своего любимца. Тесс кивнул с безграничным пониманием. — Сильная связь. Этого хватит. Он взял зуб, приложил к кристаллу и что-то прошептал на языке камня и корней. Зуб будто растаял, впитавшись в мутную сердцевину кристалла, оставив в его центре лишь тёмную, едва заметную точку-вспоминание. Кристалл дрогнул и стал чуть теплее на ощупь. — Держи. Ищи. Он где-то рядом. Девочка, сжимая в ладошках тёплый камешек, благодарно улыбнулась сквозь слёзы. Но в глубине её глаз, помимо надежды, теперь жила и эта маленькая, новая горечь — горечь утраты даже такой крошечной частички любимого существа. Она получила инструмент, но оплатила его кусочком своей памяти. Нилберт, невидимый, наблюдал за этим. Он почувствовал эту горечь, эту сладковатую боль утраты. И вместо того чтобы отшатнуться от чего-то столь… чистого в своей печали, он, вопреки собственной природе, на мгновение коснулся этого чувства. Не чтобы усилить его. А чтобы… изучить. Это был новый, странный вкус. Не гнев, не зависть, не ядовитое раздражение. А печаль, смешанная с любовью. Отвратительная. И бесконечно сложная. Он отдернулся, как от огня. Его форма, и без того прозрачная, дрогнула. Работа на рынке была почти сделана — семена злобы посеяны. Но этот эпизод, эта маленькая драма с кристаллом и зубом, оставила в нём неясный, неприятный осадок. Что-то, что не поддавалось простой классификации как ненависть. И это «что-то» беспокоило его куда больше, чем ослабевающая связь с материальным миром. Собрав последние силы, он устремился прочь с рынка, к темным скалам, оставляя за собой Шепчущие Ряды, где теперь, среди обычного шума, чуть чаще звучали ссоры и чуть реже — смех.