Глава 2. Её искра

      Он шёл, а в ушах стояла тишина, та особая, густая тишина, что наступает после сделанного выбора. Леви редко принимал решения — не в его правилах, но сейчас… пришлось. Петра что-то говорила ему вслед, в её голосе проскальзывала тревога, но слова не долетали до него, разбиваясь о внутреннюю преграду. Леви слышал только собственные шаги, словно отмеряющие чёткий ритм, а неприятные мысли метались, натыкаясь на одно и то же.       Вергарт. Эта фамилия отдавалась глухим эхом, как упавший в колодец камень. Леви вспоминал не герб, не летописи, а другое: как однажды, много лет назад, видел в архиве корпуса опись имущества, конфискованного у этого рода. Среди золота, картин, фарфора была строчка: «трактаты философские, исторические записки, двенадцать ящиков». И резолюция красными чернилами: «Утилизировать». Тогда это не вызвало в нём ничего, кроме лёгкого презрения к чужой праздности. Теперь же эта деталь обрела зловещий смысл. Уничтожали не вещи. Уничтожали память. И он, сам того не ведая, только что подобрал её последний, едва теплящийся осколок.       Лилиан Вергарт.       Они поднялись в город и Петра, наконец поравнявшись с ним, проговорила, и в голосе её всё так же продолжало сквозить беспокойство:       — Капитан, вы уверены?.. Принять в корпус… Её прошлое… Это же опасно, — сомневалась Рал, но Леви не обернулся и лишь глядел прямо перед собой на мокрые от дождя плиты мостовой.       — Всё опасно, — отозвался он глухо. — Дышать опасно. Жить опасно. Разве нет? Только сидеть сложа руки и ждать, пока тебя съедят… хуже всего.       — Но она же… Вергарт, — выдохнула Петра, произнося эту фамилию как приговор.       — Она — целительница, — поправил он резко. — Это полезно. Её руки умеют делать то, чего не могут наши. А её голова, быть может, хранит то, о чём мы и не догадываемся. В нашем положении глупо отказываться от инструмента только потому, что он с ржавчиной, — Леви хмыкнул, иронизируя над собственной аналогией, но знал, что не сказал им главного.       Не сказал, что видел в глазах Лилиан не только страх, но и ту самую, запретную ясность. Ясность того, кто знает, что мир устроен иначе, о чём не кричат с трибун. Эта ясность была опаснее любого титана за стенами. Она подрывала всё. И потому её нужно было держать близко. Под контролем. Или… хотя бы попытаться понять.       В штабе царила привычная суета, но, едва он переступил порог, всё замерло. Эрвин стоял у карты, и его спокойный, тяжелый взгляд был устремлён на Леви. Он уже знал. Всегда знал.       — Капитан, — голос Эрвина был ровным, без упрёка, но в нём слышалась сталь. — Мне доложили о твоём… приобретении.       Леви остановился напротив него, чувствуя, как сжимаются кулаки в карманах плаща.       — Она полезная, — коротко бросил он. — Её знания по токсикологии и медицине превосходят всё, что есть в наших лазаретах.       — Её фамилия — Вергарт, — констатировал Эрвин, и в его глазах мелькнуло нечто, что Леви не мог определить — одобрение или предостережение. — Ты понимаешь, что, взяв её под крыло, ты берёшь на себя ответственность не только за неё, но и за то… наследство, что она несёт.       — Я всегда отвечаю за свой выбор, — холодно отрезал Леви, — если уж делаю его. И этот уже сделал. А её наследство… Возможно, она именно то, что нам нужно, чтобы наконец увидеть, в какой яме мы на самом деле все сидим.       Он повернулся и вышел из кабинета, оставив Эрвина с его картами и безмолвными вопросами. По дороге в свои покои Леви мысленно составлял список. Комната. Учебник по уставу. Форма. Ничего лишнего. Никаких лилий. Никаких намёков на прошлое. Он превратит её в винтик корпуса, в простой инструмент. Так будет проще. И безопаснее.       Но глубоко внутри шевелилось смутное и неприятное чувство. Леви пытался загнать его в узду, но оно ускользало. Не жалость, нет. Не симпатия. Это было нечто иное… тяжёлое, неудобное, похожее на долг, но не перед корпусом, а перед чем-то безличным, перед самой истиной, которую когда-то пытались уничтожить. Он не был близок к политике, этим всегда занимался Эрвин, но знал, как легко право имеющие могут стереть то, что существовало много лет. И презирал это.       Леви вошёл в свою комнату, щёлкнул замком и прислонился к двери. В ушах снова стояла тишина. Завтра в семь. Он дал слово. И слово это, Леви чувствовал, весило куда больше, чем простое решение принять в отряд нового медика. Оно тянуло за собой целую цепь событий, последствия которых он пока не мог предугадать. Леви закрыл глаза, и перед ним снова встал тот самый образ: хрупкий белый лепесток на грязном столе, символ чего-то безвозвратно утраченного. Но, быть может, страшно необходимого.       Белая лилия.

***

      На следующее утро, без пяти семь, Леви стоял у входа в верхний сектор. Он не ждал её — просто таков был распорядок. Чёткость. Контроль. Дождь уже кончился, но небо висело низко, серое и влажное, точно выжатая тряпка. Леви курил, наблюдая, как дым тает в сыром воздухе, и думал, что Лилиан, возможно, не придёт. И это было бы правильно. Разумно. И избавило бы его от лишней тяжести.       Но ровно в семь она вышла из утренней мглы. Одна. С маленьким, потрёпанным саквояжем в руке, с собранными огненными волосами, точно пламя. Никаких лилий. На Лилиан была простая серая форма, выданная ей, должно быть, на складе. Она стояла, не поднимая глаз, и вся её фигура выражала не покорность, а какую-то усталую отрешённость, будто она была не живым человеком, а вещью, которую постоянно перекладывают с места на место.       — Я готова, капитан, — сказала она, подняв взгляд. Леви впервые разглядел её голубо-зелёные глаза. Как река и мягкая трава.       Он кивнул, бросил окурок и раздавил его каблуком сапога, коротко ответил:       — Пойдёмте.       Они шли молча. Леви впереди, Лилиан — следом, отставая ровно на два шага. Леви чувствовал её присутствие за спиной — тихое, но навязчивое, как лёгкий шум в ушах. Но его мысли, против его воли, возвращались к ней снова и снова. О чём она думает? Боится его? Или ненавидит за то, что он вытащил её наверх? Леви сам помнил, каково это — покинуть Подземный город. Он презирал его, презирал этот смрад и грязь, но грязь привычную, верно? И теперь почти надеялся, что она его ненавидит. Это упростило бы всё.       В корпусе Леви отвёл ей маленькую комнату с голыми стенами — бывшую каморку для хранения архивов. Ничего лишнего. Койка, стол, стул. Шкаф для формы.       — Ваше новое место, — сказал он, останавливаясь на пороге. — Утром построение. Затем работа в лазарете. Вы будете помогать нашему врачу. И учиться. Устав, процедуры. Всё с нуля. Ясно?       Лилиан молча поставила саквояж на пол и осмотрела комнату пустым, ничего не выражающим взглядом.       — Я… понимаю, — без особых эмоций ответила она.       — Вам что-то нужно? — спросил Леви, скорее по долгу службы, чем из вежливости.       Лилиан медленно подняла на него глаза. В них он снова увидел ту самую ясность, ту самую опасную глубину, что тревожила его, не давала покоя. Что она знает?       — Разрешите доступ в архив, капитан, — вдруг сказала Лилиан. — К медицинским отчётам. К отчётам о воздействии эльдианского эфира на организм. Я хочу помочь. Видела его последствия внизу, но масштабы… я даже не представляла.       Просьба была дельной и логичной. Но за ней чуялось другое. Леви не был настолько наивен, чтобы не понять: она искала не только способы лечения. Лилиан искала знания. Может, те самые, за которые убили её семью? Хочет залезть туда, куда не стоило бы?       — Это нужно для работы? — уточнил он холодно.       — Да, — ответила она спокойно. И после паузы добавила: — И не только.       Леви изучал её несколько секунд. Риск. Огромный риск. Но и возможность.       — Я подумаю, — бросил он и ушёл, оставив её одну в комнате с белыми стенами.       Весь день Леви был погружён в рутину: доклады, инспекции, тренировки новых солдат. Но мысль о Лилиан, теперь жившей под одной крышей с ним, не отпускала. За обедом он видел, как она сидела в стороне от других, над тарелкой уже остывшего супа. Солдаты обходили её стороной, бросали косые взгляды и перешёптывались. Они ощушали чужеродность. Её нельзя было не замечать с этими ярко-рыжими волосами... И хотя запах лилий сменился запахом дезинфекции, что-то иное и неуловимое выдавало в ней чужака.       Вечером, зайдя в лазарет по делу, Леви застал её за чтением какого-то толстого фолианта при свете факелов. Это был отчёт о химическом составе эфира. Лилиан делала пометки на клочке бумаги, её лицо было сосредоточено и бледно.       — Нашли что-то полезное? — сухо спросил Леви, останавливаясь у стола.       Она вздрогнула, и он обратил внимание на её взгляд. Там не было страха, лишь усталая напряжённость.       — Да. Состав… нестабилен, — нервно сказала Лилиан. — Примеси, которые не должны там быть. Это не просто наркотик. Это… яд. С отсроченным действием. Он разрушает не только тело, он разрушает волю.       — И?       — И те, кто его распространяет… они либо не знают, что творят, — она помедлила. — Либо знают. И тогда это не просто торговля. Это целенаправленное отравление.       Леви молча смотрел на неё. На её тонкие пальцы, вцепившиеся в край стола. На тень под глазами. Но Лилиан была права, он и сам догадывался об эфире. Но слышать это из её уст, видеть в её глазах отражение той же бездны, в которую порой смотрел сам… это было иное.       — Продолжайте работу, — сказал наконец Леви. — Но отчитывайтесь лично мне. Никому больше.       — Почему? Потому что я Вергарт? — она вдруг хмыкнула, и в её голосе прозвучала горькая ирония.       — Потому что вы, возможно, единственная, кто видит суть, а не только симптомы, — неожиданно для себя ответил Леви и, резко развернувшись, вышел.       Он ступал по пустому коридору, и в голове его шумели мысли. «Разрушает волю». Целенаправленное отравление. Внутри стен. Кто же? Зачем? И как она, эта женщина, случайно оказалась в самом центре всего этого? Или… или её появление тоже не было случайностью? Леви уже не знал. Он остановился у своего кабинета, но не вошёл. Только стоял, глядя в тёмное окно, в котором смутно отражалось его лицо — усталое, с твёрдым подбородком и глазами, в которых поселилась тревога.       Леви понимал, что приютил не просто беглянку. Он приютил проблему. Возможно, самую сложную в своей жизни. Но теперь ему предстояло жить с этим.

***

      Прошло три дня. Лилиан, казалось, вписалась в жизнь отряда. Слишком уж старательно вписалась. Вставала раньше всех, до блеска оттирала полы в лазарете, без лишних слов выполняла поручения врача. Но эта покорность была неестественной, как маска. Леви видел — её глаза постоянно анализировали, запоминали окружение. Она не просто жила, а изучала. Искала зацепки.       Однажды вечером он застал её в архиве. Не в медицинском отделе, а в том самом, где пылились старые, никому не нужные отчёты о довоенных временах. Лилиан сидела, сгорбившись над каким-то ветхим фолиантом с гербом Управления внутренних дел на обложке. Увидев Леви, она не испугалась, лишь медленно закрыла книгу.       — Капитан, — произнесла она ровно. — Я искала данные о ранних случаях отравления эфиром.       — В отчётах двадцатилетней давности? — его голос прозвучал бесстрастно. — Эфир появился в Подземной городе пять лет назад.       — Я… знаю, — она несмело провела ладонью по потёртому переплёту. — Но я ищу не его. Я ищу предшественников. Методы. Почерк.       Леви подошёл ближе, взял книгу. «Протоколы заседаний комиссии по общественной нравственности. 838 год».       — И что вы нашли? — спросил он, листая пожелтевшие страницы.       — Ничего, — Лилиан словно виновато опустила глаза. — Но отсутствие информации — тоже информация. Полагаю, что всё, касающееся определённых тем, тщательно изымалось властями. Но остались корешки. Пустые папки. Как шрамы. Понимаете, о чём я?       Он смотрел на её склонённую голову, на молочную тонкую шею, и в нём снова зашевелилось то противное, неудобное чувство. Лилиан всё-таки копала. Копала там, где не просили. И он своим приказом дал ей для этого все возможности. Создал идеальные условия для самоубийства.       — Вам не кажется, — сказал он, откладывая книгу, — что вы играете с огнём? Вашу семью убили за подобные изыскания.       Он увидел в её глазах не страх, а странное, почти апатичное спокойствие обречённого.       — Они убили их не за изыскания, капитан, — она слабо улыбнулась. — Они убили их за правду. Только правду нельзя убить, её можно… временно забыть, — подумав немного, Лилиан добавила: — Я не играю с огнём. Я хочу разгрести пепел и найти хоть одну живую искру.       — И что вы будете делать с этой искрой, если найдёте? — с усмешкой спросил Леви, и сам удивился своему вопросу.       Она вновь улыбнулась. Тяжёлой, усталой улыбкой.       — Не знаю. Может быть, обожгусь?.. Но хотя бы буду знать, что эта искра была.       В тот вечер Леви не пошёл в столовую. Сидел в своём кабинете, и перед ним стояла нетронутая чашка чая. Он думал. Не об эфире, не о заговоре. Леви думал о ней. Об её тихом упрямстве. Ему казалось, что Лилиан была как человек, который, истекая кровью, пытается прочесть текст на клинке, который его ранил. Бесполезно. Бессмысленно. И в то же время… в этом был какой-то страшный, извращённый смысл.       В дверь постучали. Вошла Петра, встала у порога. Её лицо было озабоченным и мрачным.       — Капитан, я… — она сглотнула, — я видела, как Лилиан сегодня разговаривала с кем-то у задних ворот. С каким-то мужчиной. Кажется, из Подземного города.       Леви медленно поднял на неё взгляд. Прищурился.       — С чего ты взяла?       Петра взволнованно затараторила:       — Я сначала подумала, что мне показалось, но, кажется, видела его там. И одежда… он одевается так, как люди ходят в Подземном городе. Но главное не это, — она ступила к Леви, её глаза беспокойно блеснули. — Я не расслышала, о чём речь, но... она что-то ему передала. Маленький свёрток.       Леви кивнул, но нахмурился, стараясь сдержать эмоции. Так, значит. Почти ожидаемо. Лилиан не могла просто так отказаться от прошлого... Связи. Долги. Возможно, шантаж? Придётся в этом разобраться. Разобраться… с ней.       — Хорошо, Петра. Спасибо, — он кивнул. — Никому ни слова.       Когда она ушла, Леви подошёл к окну. Начинался дождь. Он смотрел на стекающие по стеклу струи и думал о том, что, возможно, совершил ошибку. Но не тогда, когда взял Лилиан в отряд, а сейчас. Потому что теперь, когда узнал о её тёмных делах, должен был доложить Эрвину. Допросить её. Возможно, арестовать. Пресечь. Только… не хотел. Не потому, что верил в её невиновность, а потому, что ему стало любопытно. Интересно, к чему приведёт эта её тихая, упрямая борьба с ветряными мельницами. Интересно, найдёт ли Лилиан свою искру. И чем это закончится.       Это было непрофессионально. Глупо. Опасно. Но Леви не мог заставить себя поступить иначе. Он чувствовал, как в его упорядоченный, чёткий мир вползает что-то сложное и живое. И это что-то пахло не лилиями, а пылью архивов, дезинфекцией и тихим отчаянием. И он, к своему ужасу, понимал, что уже не может от этого отказаться.