Часть 24

Я настроила прибор на 25 апреля 1986. Загорелась надпись "Перемещение возможно". Выдохнула и нажала на кнопку. Яркий свет, хлопок. Знакомое ощущение мгновенной невесомости. Как будто на секунду подвесило в воздухе. И снова твердая земля под ногами. Изменения вокруг ударили по ощущениям - запахи, цвета, температура воздуха. Конец апреля - совсем тепло. Моя куртка стала неуместна. Я сняла, оставшись в открытой майке. Слишком лёгкой и слишком вызывающей для 1986 года, но мне было все равно. Пусть шок у советских граждан сегодня будет комплексный: и от майки, и от того, что я собираюсь спасти Сорокина от смерти. Проблема только в том, что как это сделать — я не знала и даже пока не представляла. Я выбралась из глухой части парка, перекинула сумку с прибором поудобнее. Посмотрела на часы и засекла время. У меня был час на всё. Один. Долбаный. Час. Я вышла на незнакомую улицу. Люди шли медленно, смотрели с интересом, перешёптывались. Некоторые с выражением: «что за моральное разложение в советском обществе». Меня это не задевало. Сейчас могли бы хоть комсомольский суд собрать — мне было не до них. И тут я увидела, как мимо проехала чёрная "Волга" с молодым капитаном Костенко за рулём. Сердце дернулось. Но машина приехала мимо. Я направилась туда, куда она поехала. Не совсем понимая, для чего я это делаю. А мысли лихорадочно метались. Что я вообще могу сделать в этой ситуации? Никаких идей в голову не приходило. Я старалась не думать про Сергея и ребят. Эмоции только отвлекали. А времени, отведенного мне, становилось все меньше. И пока я не сделала ничего, что могло спасти Сорокина. "Думай, Лера, думай", зло приказала я себе, " Включай, наконец, мозги!" Я напрягла память, вспоминая подробности предыдущего перемещения. В момент аварии на станции должен был дежурить Антонов. Но Анин отец на смену не попал, потому что поехал провожать ребят и Костенко его задержал. А Сергей их задержал потому, что участковый увидел у Пашки пистолет и решил, что мы диверсанты. Какая-то каша в голове. Я провела рукой по лицу, как будто стараясь стереть мысли. На каком этапе я могу что-то сделать? Посмотрела на часы. У меня осталось сорок пять минут. Меня душило ощущение полнейшего бессилия. Я пыталась собрать мозги в кучу, но мысли упрямо возвращались к телам, лежащим на полу  заброшенного бассейна. Лёшка, Настя, Гоша, Аня...и Сергей. На глаза навернулись слезы. Я зло смахнула их и напрягла мозги. Мне необходимо что-то изменить, что бы спасти их, что бы спасти Сергея. Мне надо было его вернуть. Я просто не могла потерять его снова, сейчас. Так. Как я могу что- то изменить? Я могу не допустить разговора Ани с отцом. Задержать Антонова, когда он будет возвращаться домой. И как-то отвлечь. Тогда они разминутся с Аней, и она не узнает, что её отец дежурит именно сегодня. Ребята не полезут спасать мир. Антонов попадёт на станцию, она рванет. Антонов погибнет. Сорокин останется в эту ночь дома. Звучит очень логично. Почти. Потому что, если Антонов погибнет, Аня тоже исчезнет? Я подумала про Пашку. В конце концов, в этом случае, Пашка о ней даже не узнает никогда. Найдет себе другую Аню… Или Маню…Или кого то еще…А Сергей? Схватят ли Пашку с пистолетом? Скорее всего. Машину же они запланировали угнать. Сергея, как сотрудника КГБ, дернут из-за паспортов и пистолета. Он трахнет другую меня на столе в кабинете. Я почувствовала жар внутри от воспоминания об этом. И одновременно, в душе поднялась ревность к себе самой. Глупость какая-то! Полнейший идиотизм, я бы сказала. Мне на секунду стало смешно. У нас с Костенко даже паранойя была одна на двоих – ревность к своим прошлым версиям. Я завернула за угол, узнала район, где жили родители Ани. И сразу же увидела его – инженера Антонова. Он шагал через сквер с портфелем в руках. Я дернулась было к нему, но вдруг увидела Аню, спешащую ему наперерез. Да блин! Я опоздала. События начали повторяться. Я видела, как Аня побледнела, пока разговаривала с ним, а потом быстрым шагом отошла к ребятам. Сейчас они будут обсуждать, как спасти станцию и ее папашу. Увидела саму себя, злую и растерянную. Пытавшуюся убедить этих придурков, что нельзя ни во что вмешиваться. И вот ирония – сама сейчас стою здесь и ломаю голову, что я могу сейчас сделать? А время неумолимо уходило. Оставалось 20 минут. И я ничего не смогла. Надо было возвращаться на место встречи, иначе потеряю еще больше времени, пока доберусь до бассейна снова. Я скрипнула зубами от досады - первую попытку я тупо завалила. Едва успела добраться до безлюдной части парка и нырнуть в кусты, когда уже знакомая яркая вспышка ослепила на миг, и в ушах раздался характерный хлопок. Голые плечи обожгло холодом и я поспешно натянула куртку. Здесь был конец октября. Киняев уже поджидал меня. Сидел в машине, облокотившись на руль, со спокойствием хищника. Акела, мать его, на скале Советов. Я скривилась, подходя к нему. - Я так понимаю, у тебя ничего не вышло, - усмехнулся он, открывая мне дверь изнутри. Я промолчала. Что я могла сказать? Все было и так очевидно. Слишком мало времени и после всех событий я растерялась. И сейчас мне просто необходимо было придти в себя, сосредоточится, собраться и придумать что-то эффективное до того, как я окажусь в прошлом снова. - Когда я смогу снова переместиться? – спросила я, повернувшись к Киняеву. - Примерно минут через 20, иногда больше. Энергии Зоны требуется время, что бы зарядились батареи. - Откуда ты знаешь? Ты сам перемещался когда-нибудь? - Нет, я еще с ума не сошел. Неизвестно, что может сделать Зона. Но прибор изучал. Для этого не обязательно ставить эксперименты на себе, подопытного материала достаточно. «Ублюдок» - зло подумала я, - «Гори в аду, желательно в радиоактивном». Но вслух задала вопрос, который меня сильно волновал: - Почему в Пашу проникла Зона? Он перемещался всего один раз. Аня и я дважды, но с нами все в порядке. Почему Зона выбрала именно Пашу? - Во время очередного перемещения, другая версия Павла предотвратила аварию в Чернобыле. Зона перестала существовать. Но, каким-то образом, ее сила, способности слились с ним, и соответственно, со всеми его последующими версиями в других реальностях. Но, все равно, Павел это Павел, а Зона – это Зона… - Значит, в одной из реальностей аварии не было? Как такое возможно? Но ведь должно было поменяться все! – я развернулась к нему всем телом.   - Ты права, - Киняев остановил машину у бассейна и повернулся ко мне. – И действительно существует отдельная реальность, где совсем другой мир. - Но почему Сорокин не может воспользоваться этой реальностью? Зачем он заставляет меня что-то менять снова? - Потому что в той реальности Сорокин тоже погиб. Не от взрыва, по дороге с работы. Довольно бестолково – попал по грузовик. Такой вариант, как ты понимаешь, ему тоже не подходит. « Гениально», подумала я. «Прямо судьба, а не жизнь - в любой реальности он умудряется сдохнуть. Талант, не иначе». - Зачем нам каждый раз тратить время и ездить к этому бассейну? – спросила вслух. - Здесь есть сгусток энергии Зоны, аномалия, - пожал плечами Киняев, - Прибор необходимо зарядить. Выходи. - Я останусь здесь, - я не двинулась с места. – Подожду, когда батареи будут готовы. Просто не могла сейчас снова видеть их всех, мертвых. Мне надо было придумать нормальный, рабочий план, что бы у меня был шанс изменить все. А для этого нужны были холодные мозги, а не эмоции. - Сорокину это не понравится, - поднял брови Киняев. - Мне плевать, понравится ему это или нет, - отрезала я, - Мне тоже много что не нравится, но я же молчу. - Всегда восхищался твоей смелостью, Лера, - он пристально смотрел на меня. - Это не смелость, - буркнула я, - Это здравый смысл. Ничего он мне не сделает. Я ему нужна. - Ну, он то, в любом случае, перенесет свой разум, так что, если кто и проиграет, то это ты. - Ага, - я усмехнулась, - Перенесет конечно, но тогда ему останется просто надеяться на Чудо, что его снова не намотает на колесо. Но ведь чуда может и не произойти. Тогда он вообще перестанет существовать. И неизвестно, что лучше. Сорокин показался мне разумным. Он не станет надеяться на чудо, ему нужен беспроигрышный вариант. Так что я ему нужна так же, как и он мне. - Не устаю восхищаться, - воскликнул Киняев. Глаза его странно блестели. - Не перетрудись, - огрызнулась я. – И отвали, дай мне подумать. Итак, мне необходимо было, что бы Антонов попал на станцию в свою смену. Я могла выбрать конкретную дату для перемещения, но не могла выбрать время. В прошлый раз я переместилась слишком поздно. И не успела поговорить с Антоновым до Ани.   Хорошо. Я перевела дыхание. С чего вообще все началось? Аня попала в прошлое и спасла сестру, которая потом попала в милицию, Антонова дернули с работы и график смен сбился. И это дало возможность Сорокину остаться в живых. Я могу предупредить Сорокина, то бы он не выходил на смену за Антонова, сказался больным, косым, хромым, не важно… Найдут кого-то еще и Сорокин останется дома. План был неплохой, но я не знала, где мне его искать там, в 1986. Я скосила глаза на прибор, лежащий в ногах. Батареи пока не зарядились. У меня осталось меньше трёх часов на всё. Еще одна ошибка может стоить очень дорого. Чтобы спасти Сорокина, нужно найти его до того, как он отправится на станцию вместо Антонова. Где искать инженера ЧАЭС в Припяти вечером? У него дома или на пути к работе. Теперь вопрос – где находился Сорокин, когда его вызывали на замену Антонова 25 апреля? Предположим, что смены на станции стандартные по 8 часов, значит сменных инженеров всего трое – Антонов, Сорокин и кто-то третий.  Кого должен был сменить Антонов? Сорокина или третьего? Очень мало вероятностей, что Сорокина поставили бы на вторую смену. Человек, только что отработавший 8 часов устал и может допустить ошибку. Значит, на замену дернут того, что дома. Следовательно, Сорокин был как раз дома – отдыхал после ночной смены. И он приехал домой примерно в 11 утра. Я не могла знать, в какое время меня переместит 25 апреля. Был вариант переместиться в 24 апреля отыскать Сорокина там. До пяти вечера он должен был быть дома. А после шести – на станции, куда меня, естественно и близко не подпустят. Нет, сама станция не вариант. Значит, остается только искать его дома. Но когда? 24 или 25 апреля? Но прежде всего, мне нужен был его адрес. - Мне надо поговорить с Сорокиным, - сказала я, открывая дверь. Киняев, до этого момента сидевший так тихо, что я даже забыла о его существовании, с удивлением посмотрел на меня. Я выбралась из машины и направилась к входу в бассейн. Взялась за проржавевшую ручку и на секунду замерла, собираясь с силами идти туда снова. Глубоко вздохнула, выравнивая дыхание и решительно открыла дверь. У меня не было времени на слабость. Слишком много сейчас стояло на кону, что бы я могла позволить себе вестись на эмоции. Обломки бетона мерзко шуршали под ногами, и каждый шаг звоном отдавался на натянутых до предела нервах. Не доходя до помещения самого бассейна, я остановилась. - Эй, Сорокин, ты где? – крикнула в пустоту. – Надо поговорить. Фигура инженера бесшумно появилась в коридоре. Лицо хмурое, губы сжаты – явно не в духе. Ну понятно, радоваться не чему. - Итак, первую попытку ты потеряла в пустую. Ты не очень-то стараешься. Зайди туда, - он махнул рукой на помещение бассейна, - Посмотри вокруг, может это напомнит тебе, что надо прилагать больше усилий. Ударил по больному. Я сглотнула ком, подступивший к горлу, но к бассейну не пошла. - Мне нужна информация, - сказала я, - Твой точный адрес в Припяти и где ты находился 25 апреля. Это важно, вспоминай. - Мне не надо это вспоминать, - поморщился Сорокин, - я 27 лет прокручиваю в памяти тот день. Мы праздновали день рождения моей дочки, ей исполнилось 6 лет, когда мне позвонили и сказали, что надо снова выйти за Антонова на смену. В 11 утра я приехал после смены и пяти вечера я был дома. Это была пятница, жена привела дочку из садика пораньше и мы собирались праздновать. - Я поняла, - перебила я его. Все что мне было надо, я услышала, и у меня не было времени предаваться вместе с ним воспоминаниям. – Адрес, мне нужен твой точный адрес. Сорокин назвал адрес. Я уже знала этот район, там жил Антонов, в соседнем доме. И совсем недалеко – Сергей. - Совсем рядом с Антоновым, - вырвалось у меня. - А чего ты удивляешься? – пожал плечами Сорокин. - Припять была построена специально для обслуживания Чернобыльской станции и её персонала. Классический советский моногород, где практиковалось размещение сотрудников одного блока или отдела в соседних домах, это сильно упрощало пересменки, и транспорт и все остальное. И было удобно, если экстренный вызов, например. Весь город был, по сути, одним большим коллективом. Мы не просто работали вместе, мы дружили семьями, наши дети ходили в одни детские сады и школы. Опять он ударился в ностальгию! Но у меня не было на это времени. Прибор уже должен был зарядиться, и мне надо было спешить. Не прощаясь, развернулась и пошла обратно к машине. Пульс бешено стучал, ладони потели, но я старалась держать лицо спокойным. Уселась на пассажирское кресло, убедилась, что на приборе горит надпись «Перемещение возможно», и повернулась к Киняеву. - Поехали. Он послушно завел машину. Лёгкая усмешка в глазах, когда он взглянул на меня, почти незаметно. - Как так получилось, что в тебе кровь Зоны? – спросила я. – Ты сказал, что это благодаря моему брату. - Строго говоря, твой брат тут не при чем. Тот Павел Вершинин, который способствовал этому, твоим братом не был. Потому что тебя в той реальности вообще не было. - И все-таки? Как так получилось? – настаивала я. - Он переместился в прошлое и сдал там кровь в рамках донорской помощи одной небольшой больницы в Америке.  Эту кровь перелили девочке, больной анемией. Это была моя мать. - А при чем тут Америка? – не поняла я. - Я там родился. В 1986 году, мне было 10 лет, моя мать погибла при пожаре. И меня усыновила пара советских дипломатов. И с 11 лет я жил в Советском Союзе и потом в России. Настоящее мое имя Деррек Флетчер. - Охренеть, - вырвалось у меня. – Получается, ты тоже случайная жертва всей этой паранормальной фигни? - Ну, можно сказать и так, - уклончиво ответил он, смотря на дорогу. – Приехали. Я взяла сумку с прибором и вышла из машины. В голове вертелись мысли о том, что мне только что рассказал Киняев. Но сейчас мне это было совсем ни к чему. Я закрыла глаза, отгоняя наваждение. В голове осталась только одна, кристально чистая мысль: 25 апреля 1986 года. Снова настроила прибор на эту дату. Я не знала, в какое конкретно время меня закинет и очень надеялась, что смогу попасть в нужный мне временной промежуток. Мне нельзя было ошибиться, времени оставалось совсем мало. Включила прибор, сжимая его побелевшими пальцами. Вспышка была такой же яркой, как отчаяние в моей душе. Я почувствовала, что переместилась. Снова тёплый апрельский воздух и яркое солнце. И высоко – значит точно не вечер и не раннее утро. Мне повезло. Я снова сняла куртку и огляделась, вспоминая дорогу до дома Сорокина. Засекла время. Мне нужно было успеть поговорить с ним за оставшиеся 58 минут. Я вышла из парка и ускорила шаг. Вышла на незнакомую улицу. Вспомнила, как увидела здесь «Волгу» Сергея. Так. Теперь надо было понять, сколько сейчас тут времени. - Простите, не подскажете, который час, - обратилась я к женщине, которая шла навстречу. Та смерила меня презрительным взглядом: - И не стыдно так ходить? Вырядилась! – прошипела она, проходя мимо. «Дура», мысленно скрипнула я зубами. А нам еще говорили, что в Советском Союзе люди были доброжелательные и приветливые. Да, как бы не так! Я свернула за угол и поняла, что иду куда-то не туда. Да с ориентированием на местности у меня было плохо всегда. «Топографический кретинизм» - шутил про меня Пашка. И вот сейчас это сыграло со мной злую шутку. Посмотрела на часы. У меня осталось сорок пять минут. Где эта чёртова улица? Я снова остановила прохожего: - Подскажите, пожалуйста, сколько времени? Этот мужик оказался адекватным. И спокойно ответил, глядя на меня с любопытством: - Без пятнадцати пять. Блин, времени совсем мало осталось! Видя, что собеседник настроен доброжелательно, я уточнила у него дорогу и поняла, что все это время шла вообще в другую сторону! Да как так то? Как будто сама судьба хотела мне помешать. Я развернулась и почти побежала в указанном направлении. Время неумолимо истекало. А ведь мне еще необходимо было вернуться в парк, чтобы встретится с Киняевым. Но этим я готова была пренебречь. Найду сама, как-нибудь, этот чертов бассейн. Он где-то рядом со зданием КГБ. Но от этого было не легче. Где здание КГБ я тоже не знала. Я добежала до перекрестка и, свернув направо, как мне указал прохожий, наконец узнала район, где жили Антоновы. Теперь мне надо было найти нужный дом, ориентируясь по адресу, который дал Сорокин. Увидела нужный номер на торце дома и рванула к подъезду, Я должна успеть. Я должна убедить его не идти на работу. Я должна спасти его, чтобы спасти Сергея и остальных. Ворвалась в подъезд и нашла нужную квартиру. Моё сердце колотилось в такт грохоту в ушах. Я позвонила. Дверь распахнулась. На пороге стояла молодая темнволосая женщина в ярком советском платье. Она вопросительно смотрела на меня. — Извините, вы к кому? — спросила женщина. — Мне... мне нужен Виталий... — сказала я. – Виталий Сорокин. В прихожую выбежала маленькая девочка с бантом на голове и с любопытством посмотрела на меня. - Юля, иди в комнату, - сказала женщина и подняла глаза на меня. - А его нет дома, он на смену уехал, - сказала она, - А вы кто? - Как уехал? – у меня оборвалось сердце. - Ему с работы позвонили, попросили выйти за другого сотрудника, - удивленно пояснила жена Сорокина. - Но ведь он должен был уехать в пять! – в отчаянии воскликнула я. - Все правильно, - женщина посмотрела на наручные часы, - Как раз сейчас развозка и уехала. Она на углу улиц собирает работников и везет на станцию. Я обессилено привалилась спиной к стене и выдохнула. Я снова опоздала. - Девушка, с вами все в порядке? – обеспокоенно спросила жена Сорокина, - Завтра приходите, когда муж со смены вернется. «Не будет у вас никакого завтра» в злом отчаянии подумала и, - «И со мной ни черта не в порядке!» Ничего ей не ответила и спустилась по лестнице вниз. Вышла из подъезда. У меня оставалось немного времени, что бы дойти до парка до того, как меня выбросит обратно в 2013-й. - Не говори ничего, - зло предупредила я Киняева, когда подошла к его машине, стоящей рядом с тропинкой. Он молча пожал плечами и положил руки на руль. Я опустилась на сидение и отвернулась к окну. До того, как сработает машина Сорокина оставался  один час и 38 минут. Если прибор зарядится быстро, то у меня есть крошечный шанс. Только что мне делать? Что надо поменять в прошлом, что бы чертов Сорокин не попал на станцию в день аварии? Идей не было. И мыслей не было. Зона, как будто сопротивлялась. Моя вторая попытка, снова провалилась, на этот раз из-за внешних факторов. Это была не ошибка в плане, а неумолимость системы Зоны, которая, видимо,  не позволяла мне так легко изменить прошлое. Я рассчитала идеальное время, но не рассчитала пространство. Мой "топографический кретинизм" сжёг критически важное время. Система уже начала перестраиваться и реагировать на её прошлые вмешательства. Получается, события вокруг аварии имеют невероятную инерцию. И Зона, несмотря на то, что обладает разумом Сорокина, все же не хочет отпускать его. Ну хорошо, а мне как быть? Если я не сделаю, как он хочет, он не даст мне шанса исправить все. Что же делать? - Лера, ответь мне на один вопрос, - вдруг сказал Киняев, который до этого момента молча вел машину. Я вздрогнула от его голоса, выныривая из размышлений. Не хотелось с ним разговаривать, но я зачем-то ответила: - На какой? - Почему Костенко? – Киняев повернулся и пристально посмотрел на меня. - На дорогу смотри, - огрызнулась я, скрывая внезапно появившуюся боль в груди. Зачем он напомнил мне про Сергея? - Я серьезно, - продолжил Киняев меня добивать, - Где ты и где он? Что между вами общего? Я не понимаю. Ты блестящий юрист, это не лесть, это факт, помимо этого, ты шикарная молодая женщина. А он бывший уголовник в два раза старше тебя. Что ты в нем нашла? Я молчала. Как ему объяснить, что я ничего в Сергее не искала. Он просто был… для меня. А я для него. Он остановил машину и повернулся ко мне всем телом. Смотрел с любопытством и явно ждал моего ответа. Его взгляд был странным: не только аналитика, но и любопытство, почти личный интерес - оценивающий и слегка опасный. - Почему ты спрашиваешь об этом?  - сказала я, просто чтобы протянуть время и придумать достойный ответ. - Потому что меня это действительно интересует, - он усмехнулся. – Как так получилось, что вы вместе? Я, признаться был очень удивлен, увидев его тогда. - Откуда ты его знаешь? – спросила я. - Я знаю не его, а его другую версию из другой реальности. Но сейчас не об этом. Почему он? - Зачем ты тогда подставил меня перед ним? – я прищурилась, игнорируя его вопросы. - Мне нужно было, что бы ты приехала в Припять, - он пожал плечами, не сводя с меня наглого взгляда. – Он мог тебя удержать. Я просто устранял помеху. И, как видишь, довольно эффективно. Но я не мог предположить, что он приедет сюда. Хотя, его я как раз понимаю. Он ухмыльнулся. А я прищурилась. В душе медленно поднялась холодная ярость. Я наклонилась к нему ближе, чтобы он почувствовал мое дыхание, и насмешливо почти шепотом, спросила: -  Хотел бы быть на его месте? Он смотрел на мои губы, потом поднял глаза. Его лицо непроизвольно дернулось, всего на миг, но я поймала это движение. Он мгновенно совладал с собой. К нему вернулось прежнее насмешливое выражение. - Может быть, - протянул он с ленивой улыбкой, не отстраняясь. Я приблизилась к нему почти вплотную, смотрела в его глаза и процедила сквозь зубы: - Забудь об этом. Откинулась обратно в кресло. Его лицо напряглось. Я чувствовала, как воздух в салоне машины словно сгустился. Но мне не было страшно. У меня не осталось душевных сил на то, что бы бояться. Все самое страшное уже произошло. Он убил Сергея. У меня не могло быть жалости к этому человеку. Киняев отвернулся от меня. Я видела, как его рот на секунду скривился, и поняла, что я куда-то попала в его душе, туда, где ему больно. И улыбнулась про себя. - Как ты сломала ему жизнь? – вдруг спросил он жестко, не глядя на меня. - Не твое дело, - я огрызнулась. Этого  вопроса я не ожидала. Он вдруг резко повернулся, схватил меня за голову, его пальцы впились в кожу и волосы, и я почувствовала боль и вибрацию в черепе. Он снова читал мои мысли, вызывая нужные себе воспоминания: «…- Встреча с тобой сломала мне жизнь. Вы исчезли из камер. Меня обвинили в халатности. А я был не виноват. И может, все бы обошлось понижением в звании, строгим выговором… Но, лейтенант, который дежурил в Управлении в тот день, написал рапорт, о том, что он увидел в кабинете, после того, как мы… Его голос слегка дрогнул. Он ненадолго замолчал и потом продолжил: - Он описал все качественно, включая укус у тебя на шее. Я непроизвольно дотронулась до кожи в том месте, где другой он прикусил мне шею. Кровь прилила к щекам, от воспоминаний. - Меня обвинили в том, что я вступил в преступный сговор с членом диверсионной группы, поддавшись на чары диверсантки, вас отпустил, а станция взорвалась. Все это, естественно, не просто подрывало, а хоронило репутацию честного советского офицера КГБ. Меня обвинили…Измена Родине и все такое… Но учли прежние заслуги и годы безупречной службы, не расстреляли, просто посадили.  Я сидела молча, не в силах, что либо сказать. То, что он рассказал, звучало чудовищно. Но получалось, что он в чем-то прав. Встреча со мной сломала ему жизнь. Вместо блестящей карьеры – тюрьма и сомнительная деятельность. Я сжала пальцами виски. Как такое могло произойти? Это невозможно…» Мое лицо обдало жаром, от мысли, что произошло потом. Киняев отпустил меня и усмехнулся. - Значит, вот как все было… — сказал он, не уточняя, что именно имел в виду. Но я уже его не слушала. Меня пронзила одна мысль. Киняев, вызвав во мне воспоминания, дал мне ответ. Конечно! Мне не надо пытаться менять все в 1986, там процесс уже запустился. Мне нужно убрать из Припяти Сергея! Если его не будет там 25 апреля 1986 года, то события, в которые мы тогда влезли, пойдут по-другому. Антонова могут не задержать. И он сможет попасть на станцию. А жизнь Сергея сложится иначе. Но тогда мы не встретимся с ним. Эта мысль охладила меня, как будто в лицо плеснули ледяной водой. Готова я была к тому, что Сергей останется жив, но я сама останусь без него? Я не знала. Как сделать так, что бы он нашел меня? Или я нашла его? И тут я улыбнулась самой себе. Ответ был на поверхности. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как успокаивается сердце. Я нашла решение. Теперь надо было просто успеть. Я посмотрела на часы. До срабатывания машины Сорокина оставался один час и 26 минут.  Мне нужно было немного чуда, что бы прибор зарядился быстрее. И, как будто услышав меня, на нем загорелась надпись: «Перемещение возможно» - Гони обратно, - крикнула я Киняеву. Не говоря ни слова, он завел двигатель и машина, взревев, сорвалась с места. Я не знала, почему он послушался, но в душе пробежала странная волна благодарности — не доверие, не симпатия, скорее осознание, что, каким бы мерзким и наглым он не был, и как бы не раздражал меня, сейчас он, почему то, на моей стороне. Чуть-чуть. И этого хватало. Я переставила дату на приборе, 26 апреля 1985 год и нажала кнопку. Привычная уже вспышка, хлопок. Я снова была в живой Припяти. В этой реальности до аварии оставался ещё целый год. Я даже не засекала время, сейчас это было уже не важно. Больше попыток у меня все равно не было. Бросила прибор и побежала к воротам. Выскочила из парка и почти бегом направилась к перекрестку. Мне надо было найти дом Сергея. Я очень надеялась, что в данный момент он дома. В противном случае весь мой план летел к черту. Улица 40 лет октября, дом 12, квартира 47. Я взлетела по лестнице и надавила кнопку звонка, рука дрожала. Я прислушалась. Неужели ничего не получиться? Но тут услышала шаги. Лязгнул замок и дверь распахнулась. На пороге стоял молодой Сергей. Те же каштановые волосы, искренняя улыбка. Он уставился на меня, совсем как тогда, когда мы встретились у бочки с квасом и не смог отвести глаза. Он не успел ничего сказать, я шагнула в квартиру, оттолкнув его от двери, закрыла её за собой. Потом решительно обвила его руками за шею и начала целовать. Настойчиво, требовательно. У меня было очень мало времени. Просто катастрофически мало. Если я была права, он не сможет мне противостоять. Он растерялся, замер, но вдруг обхватил меня руками, прижал к себе и накрыл мои губы своими. Его дыхание сбилось, руки провели по плечами, сдвигая майку вниз и обнажая грудь. Губы спустились ниже на шею, впиваясь в мою кожу, и оставляя на ней следы. Меня трясло, как в лихорадке. Его тоже. Будто под кожей у нас обоих тек один и тот же ток. Я не помнила, кто первый сорвался с места. Мы просто двинулись - как будто всё происходило уже когда-то, в другой жизни. Он поймал меня за талию, сжал, прижал к себе, и воздух вокруг сгустился, как перед грозой. Я слышала, как глухо ударило его сердце о моё. Пальцы  - горячие, настойчивые  - нашли моё лицо, щёки, губы, затылок. Его дыхание било в висок, неровное, сбитое. Мои пальцы расстегивали непослушные пуговицы на рубашке. Руки сами скользнули по его груди, под ткань, туда, где пульсировала живая сила. Всё внутри отзывалось, вспыхивало  - память тела опередила разум. Он попытался что-то сказать, но слова рассыпались  - я закрыла ему рот поцелуем. Мир вокруг потерял очертания: остались только движения  - резкие, рваные, жадные, будто мы боялись, что нас снова разлучат. Он подхватил меня на руки, и шаги эхом ударили по пустому коридору. Комната  - расплывчатая, залитая мягким светом. Опустил меня на диван, и всё стало медленнее  - дыхание, движения, даже время. Я видела его глаза  - такие же, как тогда, потемневшие, ставшие почти зелеными, только в них теперь было всё: узнавание, боль, голод, решение. Я провела пальцами по его щеке, по линии шеи, и он, будто не выдержав, снова потянулся ко мне. Но теперь это было не просто касание. Он словно искал подтверждение  - что я реальна. Его ладони двигались уверенно, почти болезненно, освобождая меня от одежды, будто вычерчивали заново границы моего тела. Я чувствовала, как в нём борется что-то первобытное  - нежность и ярость, жажда и страх потерять. Каждое движение было признанием, каждый вдох  - откликом. Я отвечала так же. Без удержу. Между нами не осталось ни воздуха, ни пауз. Только этот жар, нарастающий, требовательный, сводящий с ума. Его ладони оставляли горящие полосы на моих бедрах, а вес придавил к дивану. Его губы на моих  - требовательные, жадные, не оставляющие ни капли воздуха. Мои пальцы сами вцепились ему в плечи, бедра разомкнулись, впуская. Он вошёл в меня — резко, глубоко, будто доказывая, что я принадлежу ему. Боль и сладость смешались, вырвав из горла стон, который он тут же заглушил поцелуем. Дыхание сбилось, и уже через миг я растворилась в том, как он двигается во мне  - не оставляя выбора, диктуя ритм, забирая меня всю без остатка. Он шептал что-то  - бессвязно, не к словам, а к коже, к дыханию. Я слышала, как у него дрожит голос, и от этого самой становилось больно и сладко одновременно. Всё ускорялось  - движения, дыхание, ритм. Мир сузился до одного  - до него. До нас. Казалось, я просто не выдержу  - слишком много огня, слишком много живого. Я чувствовала, как этот огонь растекается по венам, как каждая клетка подстраивается под его ритм. Я пыталась удержаться, сохранить хоть каплю контроля, но его толчки всё глубже вбивали в меня сладкую боль и безумное желание. Я выгибалась навстречу, сама, не в силах остановиться. И в какой-то миг граница стёрлась. Всё слилось  - боль, страсть, ярость и наслаждение, словно столкновение двух упрямых сил, которые в итоге всё равно сплетаются в одно. В груди разорвалось, дыхание сбилось, и я закричала, уже не скрываясь, растворяясь в кульминации вместе с ним. Он держал меня так крепко, что я почти не чувствовала себя отдельно  - только единым целым с ним. Он прижался лбом к моему, и я почувствовала, как его сердце стучит в унисон с моим  - так сильно, что будто нас и вправду стало двое в одном теле. Некоторое время мы просто лежали  - неподвижно, в этой оглушающей тишине, как после грозы. - Ты вообще кто? - вдруг спросил он. - Это что было? - Безумие,- коротко ответила я, - Наше обычное безумие, но на год раньше. - Что за бред? – он изумленно смотрел на меня. Да, звучало как полный бред, я согласна. Но мне пора было уходить. Времени вернуться в парк почти не осталось. А то выкинет меня голую в холодный октябрь. На радость Киняеву. Я встала с дивана и быстро оделась. - Ты куда? - он сел диване, удивлённо смотря на меня. Я кусала губы, отчаянно хотелось остаться. Потом внезапно меня озарило. Я вытащила из кармана куртки паспорт, раскрыла его и протянула ему. Он взял, посмотрел с недоумением, потом вгляделся внимательнее. - Вершинина Валерия Андреевна...- прочитал он и потом ошарашено поднял на меня глаза. Год рождения 1988? Место рождения город Москва. Что за?.. Я нагнулась к нему, поцеловала в губы и прошептала: - Сережа... Ты только найди меня, где бы я не находилась. Пожалуйста, только найди... - Валерия... - Лера... Просто Лера... Найди меня в Москве, Серёж... Развернулась и вышла из комнаты. Слезы были очень близко. - Лера! - услышала я за спиной. Но только ускорила шаг и выскользнула из квартиры, мне надо было ещё успеть к месту встречи. Я бежала вниз по лестнице. Губы горели, внутри тоже бушевал пожар. Господи, это какой-то бред. Я только что переспала ещё с одной версией Костенко. Сейчас, он даже младше меня. Это сюр какой-то. Может, я сплю, и мне всё это снится? Я выскочила из подъезда и быстрым шагом направились в сторону парка. Насколько у меня получилось поменять события? Сдержит ли обещание Сорокин? Сколько же неизвестных в этом уравнении! Я едва успела нырнуть в кусты на глазах изумленных прохожих. А то бы исчезла прямо перед их носом. Хлопок, вспышка. Я моргнула. Потом еще раз. Выскочила на дорогу. - Ты почти успела,- язвительно заметил Киняев. Он стоял рядом с машиной, привалившись к корпусу, – У тебя получилось. Поехали, Сорокин ждет. Я не ответила. Сейчас мне надо было успеть на станцию. Молча распахнула пассажирскую дверь и уселась на сидение, ожидая, когда он сядет за руль. Он устроился удобнее, включил зажигание и прежде чем тронуться, повернулся ко мне с любопытством. - Ты решила переспать со всеми версиями Костенко в разных реальностях? Я разозлилась. То, что я сделала, не делало мне чести. Но это был единственный шанс, что бы он хотя бы знал обо мне там, в моем 2013. - Да, - резко ответила я, - потому что мне нравится с ними спать, ясно? И отвали, это вообще тебя не касается. - Почему ты так стремишься спасти его? Любовь? Никогда не понимал, что такое любовь. - Сочувствую, - бросила я, уставившись в ветровое стекло. - Валерия, зачем тебе он? Я искренне не понимаю. – он покачал головой. - Отвали и поехали, - резко оборвала я. Он завел машину и тронулся с места. Какое-то время молчал, но потом вдруг выдал: - Я исследовал твою кровь и получил интересный результат. Я напряглась. О чем это он? Ах, да, он же зачем то выкачал из меня литр крови! Ё-моё, что еще за результат? Мне стало не по себе. - Во мне тоже кровь Зоны? – тревожно спросила я. Этого мне только не хватало – стать марионеткой в руках Сорокина. Или объединить свой разум с Киняевым – это вообще за гранью. Я помнила, что Зона сделала с Пашкой. - Нет,  - помолчав, задумчиво ответил он. – В твоей крови я обнаружил стопроцентный антиген к частицам Зоны. - И как это понимать? – я вытаращила на него глаза. В химии и биологии я была не сильна. - Твоя кровь способна полностью нейтрализовать кровь Зоны. - Это типа круто? – съязвила я. Не понимала, как это мне может сейчас помочь. А он продолжал, глядя на дорогу. - Получается, какая-то сила создала тебя в той реальности, как противовес Зоне. Что бы был баланс. Но я все равно пока этого не понимаю. Если он не понимал, то мне куда понять, - подумала я. Да и неважно это было сейчас. Самое главное было успеть на станцию. Успеть, чтобы снова все поменять. На этот раз мы приехали сразу на станцию. Киняев провел меня в ангар под саркофаг четвертого блока. Там меня уже ждал Сорокин. - Валерия Андреевна,  - улыбнулся он.  - Идеально. Вы сработали даже лучше, чем я ожидал. - И что теперь? – напряженно спросила я. - Теперь мы спустимся вниз, к реактору. - Он указал на коридор. Меня пронзили холод и паника. Как к реактору? Я выдохнула: - Там же радиация зашкаливает! Сорокин спокойно пожал плечами. - Это единственный способ. Зашибись! Ему хорошо говорить, призрак чертов! - Что будет с моим телом?  - спросила я, чувствуя, как меня начинает трясти от страха. - Его, увы, поглотит эта умирающая реальность,  - безразлично сказал Сорокин.  - Но разум… разум будет свободен. - Почему ты сказал, что реальность умирающая? – спросила я. - Машина настолько мощная, что вся эта реальность, скорее всего, схлопнется и перестанет существовать. Охренеть, как у него все масштабно! Умирать, так с музыкой! Я вспомнила про Пашку. Он до сих пор был жив. - А Паша? – спросила я, - Он же тебе больше не нужен. Отпусти его. Сорокин на минуту задумался. Дернул уголком рта. - Ну хорошо. Возможно, ты права, он мне не нужен. Но Зона все равно останется в нем. Это неизбежно. Он посмотрел на меня. - Машина сработает через шесть минут. Я жду тебя внизу. Павел сейчас придет, – и он ушел в коридор. К реактору. Я нервно сцепила руки так, что заболели пальцы. Сердце колотилось, ситуация была странной и непонятной. Но мне ничего другого не оставалось, кроме как доверится Сорокину. Я ждала Пашку. - Лера, - ко мне подошел Киняев, который до этого стоял в стороне. Я обернулась и посмотрела на него. - Ты действительно готова на это ради того, что бы снова быть с Костенко? – его голос звучал глухо. – Ты же не знаешь, что тебя ждет. Но твое тело в любом случае там, в реакторе, погибнет. - Да, - просто ответила я. И вдруг поняла, что не боюсь. В душе было спокойствие и… ожидание. Я посмотрела на него. Он вдруг шагнул ко мне, обнял и прижался губами к моим губам. Я растерялась. Не ответила. Но и не оттолкнула. Отстранился и отпустил меня. Отступил на шаг. Смотрел не отрываясь - Прощай Деррек, - я вздохнула и улыбнулась. - Меня уже давно так никто не называл, – он усмехнулся. Провел пальцем по своим губам, задумавшись. Хлопнула дверь и вошел Пашка. Его глаза по-прежнему были закрыты, но двигался он как будто видел лучше, чем я. Он повернулся в сторону Киняева, а потом молча направился в коридор. - Тебе пора, - сказал Киняев, кивая в ту сторону, куда ушел брат. – Прощай…хотя… реальность множественна, ты знаешь… Он резко развернулся и вышел из ангара. А я направилась за Пашкой. Спустилась вниз. Какие-то конструкции, толстенные провода, платы. И зашкаливаюшая радиация. У меня по спине пробежали мурашки. Брат был уже там, стоял рядом с Сорокиным. На табло цифры отсчитывали время до запуска. Оставалось 1 минута и 47 секунд. - Павел, открой глаза, - приказал Сорокин. Пашка медленно открыл глаза и отшатнулся, от неожиданности, упав на спину. Увидел меня. - Лерка! – воскликнул он, - Что происходит? Мы где? - Под саркофагом четвертого блока, - спокойно сказала я и повернулась к Сорокину: - Что мне надо делать? - Просто подумай, было у тебя в жизни хоть что то, что ты готова вернуть так же сильно, как я хотел бы вернуть тот день, где у меня была семья, было тело, было будущее. Тебе надо это представить – день, когда ты могла все изменить. Надо просто знать, где ты хочешь оказаться. - Я буду все помнить? – спросила я. Это было важно. Как я могла все изменить там, если снова буду делать то же самое. - Я не бог, я не знаю, но надеюсь, что боль души приведет туда, куда надо. – серьезно ответил Сорокин. На табло мигали цифры. Отсчёт шёл. Я поняла его. Закрыла глаза. Было ли в моей жизни то, что я хотела вернуть сильнее всего? Да… я сфокусировала мысли…Сергей…я хотела только одного – оказаться там, где мы снова будем вместе…Где он будет жив…Рядом… Я посмотрела на табло: 03…02…01…00… В этот момент помещение наполнилось жутким гулом, который пронзил мое тело. Свет от табло померк, а темноту прорезало ослепительно-белое сияние, идущее прямо от реактора. Это была не вспышка прибора, а сила самой Зоны, направленная Сорокиным. Я почувствовала ужасную, всепоглощающую боль — будто меня разрывало изнутри. Разум отделялся от тела. Увидела рядом Пашу, который кричал и хватался за голову, пытаясь осознать происходящее, и Сорокина, чье лицо было искажено торжеством и почти экстазом. Мое зрение начало тускнеть. Вокруг всё закрутилось и схлопнулось, как старая, рваная бумага. Последнее, что я увидела, было сияние, поглощающее меня и слабую тень, которая отделилась от тела Паши и рванулась к этому же свету — его собственный разум. А потом мир исчез.