Часть 30

Ночью Сергей будил меня несколько раз – спал очень беспокойно. Хаотичные движения, подергивания рук и ног. Это было так не похоже на него. Обычно он спал, как статуя  - неподвижно, крепко. Не было привычных объятий, его руки на моем теле. Он ворочался, что-то бормотал неразборчиво. Я просыпалась от его движений, прислушивалась, но снова проваливалась в сон. А под утро он вообще резко сел на кровати. Рывок резкий, как от удара током. Провёл руками по голове, как будто стирал кошмар. Я с трудом открыла глаза и приподнялась на локте. В комнате было полутемно  - рассвет только начинался, серый свет проникал сквозь шторы. - Сереж, ты чего? – спросила зевая, спать хотелось отчаянно. Глаза не открыть, мысли еле ворочаются в голове. - Разбудил тебя? – он повернулся ко мне. Лицо бледное, на лбу испарина. Лёг, обнял, прижал к себе. Крепко, почти до боли. Как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, что его сердце бьётся учащенно. Колотится, как после бега. Но совсем не от того, что я рядом. От страха. От чего-то, что преследовало его во сне. - Чертовщина приснилась какая-то, - признался он, дыша мне в волосы. Дыхание горячее, сбивчивое. – Как будто меня убили в Чернобыле. У меня перехватило дыхание, как будто кто-то резко перекрыл кислород. Мир на секунду остановился. Сердце заколотилось в ритм с его сердцем. А внутри всё сжалось  - страх, холодный и липкий, обволок изнутри. Он почувствовал, как напряглось моё тело под его рукой. Мышцы стали твёрдыми, дыхание застыло.   - Ты чего? – спросил удивленно, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть на моё лицо. - Все хорошо, - сдавленно ответила я, заставляя себя дышать. Вдох. Выдох. - Просто резко проснулась. Давай спать, осталось совсем недолго. Голос звучал фальшиво даже для моих ушей. Но он не стал настаивать. Глубоко вздохнул, но не ответил. Лишь прижал меня ближе к себе. Его подбородок лёг мне на макушку. Я слушала, как бьётся его сердце  - всё ещё быстро, неровно. Через какое-то время его дыхание выровнялось, я поняла, что он уснул. Рука на моей талии расслабилась, стала тяжелее. А у меня сон улетучился начисто. Я лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Что это еще за фокусы? Почему ему приснился такой кошмар? Совпадение? Не верю в совпадения. Не после всего, что произошло. Что это такое? Отголоски других реальностей? Да это бред какой-то. Такого просто не может быть. Он не может ничего помнить. Сорокин сказал  - разум возвращается только один. Только мой. Но почему тогда ему снится именно это? Именно Чернобыль? Именно смерть? Страх холодной волной прокатился по телу. Что если Зона всё-таки как-то влияет на него? Что если память просачивается сквозь барьеры реальности, как вода сквозь трещины? Я прижалась к нему ближе, вслушиваясь в его дыхание. Ровное. Спокойное. Живое. Но тревога не отпускала. Она сидела внутри, тяжёлым камнем, и я чувствовала  - это только начало. Лежала с открытыми глазами и ждала утра. Сон не шел. Мысли крутились, как белка в колесе - Киняев, кошмар, Зона. Сергей тихо спал рядом, изредка вздыхая, но не просыпаясь. Его дыхание было ровным, спокойным. Я завидовала его нервной системе. Только что от кошмара проснулся и вот уже снова спит. Я так не могла. Дождалась шести утра и осторожно выскользнула из кольца его рук. Он что-то пробормотал во сне, потянулся за мной, но не проснулся. Торопливо оделась – спортивный костюм, футболка, кроссовки. Схватила наушники и выскочила из квартиры. Мне надо было привести мысли в порядок. Бег всегда помогал. Движение, ритм, физическая усталость - они отключали эмоции, включали логику. Я бежала, дыша утренним влажным воздухом, в уши привычно бил «Rammstein». Парадоксально, но, несмотря на агрессивный «индастриал-метал», четкий, повторяющийся ритм немецкой группы действовал для моего сознания как метроном. Это была моя собственная медитация, помогающая разложить мысли по полочкам. Тяжёлые гитарные риффы, жёсткий бит, рычащий вокал - всё это странным образом успокаивало, структурировало хаос в голове. В парке было темно, небо только начинало светлеть на востоке - серо-синее, предрассветное. Однако одиночные собачники уже вышли на прогулку. Тени двигались между деревьями, собаки тянули поводки. Желающих побегать не было. Одна я такая ненормальная. «С придурью», как выражался мой начальник. Я бежала под ритм немецких слов в сочетании с тяжелым металлом, мысли, до этого стаей бешеных птиц метавшиеся в голове, приобрели ясность и определенность. Решение постепенно обретало форму и силу. Дыхание выровнялось, мышцы разогрелись, мозг начал работать безотказно, как машина. Я четко поняла, что разговор с Сергеем неизбежен.  Обо всём. Будет нелегко…даже нет, не так… будет невыносимо, но если этого не сделать, будет крах. Я не могу продолжать врать. Не могу жить в постоянном страхе случайно проговориться. Я повернула к дому. Бег и «Rammstein» в очередной раз справились с хаосом в душе. Тело было усталым, но голова - ясной. Подбежала к выходу из парка. И вдруг замерла. Резко остановилась, словно натолкнувшись на невидимую преграду. На дороге, притертый к тротуару, точно под знаком «остановка запрещена», стоял знакомый «Роллс-Ройс». Белый, блестящий, с эмблемой «Глобал Кинтек» на капоте. Абсолютно неуместный в этом сером утре. Не может быть. И что Киняев тут забыл? Я мельком взглянула на часы – семь утра. Медленно спустила наушники на шею. Музыка продолжала играть - тихо, еле слышно. Дверь машины распахнулась, и вышел Киняев. Не спеша подошел ко мне. Уверенно, как будто встреча в семь утра была совершенно нормальным явлением. Пальто расстёгнуто, расслабленный. Он выглядел так, будто не спал всю ночь, но усталости не было и в помине. - Доброе утро, Лера. Голос ровный, почти ласковый. Я почувствовала, как по спине ползёт холодок. - Ты что здесь делаешь? – спросила я, не здороваясь. Сердце колотилось - от бега или от его появления, непонятно. Он нагло нагнулся ко мне, прислушиваясь к звукам, несущимся из динамиков. Слишком близко. Я почувствовала запах его одеколона - дорогого, сложного. Отступил, медленно поднял на меня глаза. В них читалось неподдельное изумление. Искреннее удивление, которое я видела впервые. - Лера,  - вдруг сказал Киняев,  - ты слушаешь «Rammstein»? В голосе прозвучало что-то новое - не насмешка, не расчёт. Что-то похожее на... узнавание? - А ты слышишь Киркорова в динамиках? – съязвила я, потому что это был тупой вопрос. Он не подходил ему совершенно. Киняев не задавал тупых вопросов. Никогда. - «Rosenrot»  -  моя любимая,  - буквально выдохнул Киняев, кивнув на наушники. Это было неожиданно. У меня мурашки побежали по коже. «Rosenrot». Песня про мужчину, который умер за женщину. Сорвался со скалы, чтобы достать ей розу. Я замерла. Сергей уже сорвался. За меня. И умер. В другой реальности. Совпадение? Я не верила в совпадения. Не после всего. -  Почему именно она?  - спросила я, не выдержав. Сердце слегка дрожало. Нужно было знать. Понять, что это значит. Он посмотрел на меня долго, пристально. Изучающе. Как будто взвешивал, стоит ли говорить правду. Потом привычно усмехнулся, но усмешка была какой-то другой, непонятной мне: - Потому что я бы тоже сорвался с обрыва. Если бы ты попросила. Вот это откровение. Прямое. Без игр. Без намёков. И он готов был сделать то же самое. Умереть. За меня. Мне стало не по себе. Наш разговор принимал какую-то очень откровенную форму. Слишком личную. Слишком опасную. - Тебе бы больше подошла «Du riechst so gut», - резко бросила я, просто, чтобы он не заметил моего замешательства. "Ты так хорошо пахнешь". Песня про охотника, преследующего жертву. Про инстинкт. Про хищника. Как раз про него. - Невероятно! Ты не перестаешь меня удивлять, - на этот раз его голос звучал искренно. В нём прозвучало восхищение - настоящее, неподдельное. – Советую попробовать и классику тоже. Баха, например. «Ну, конечно, кто бы сомневался», я усмехнулась про себя. «Структура, математика, совершенство. Он и в музыке ищет контроль.» И умолчала про то, что в моем плей-листе есть Вивальди… в стиле «техно»… и Бах. Нельзя было даже намекать ему на схожесть. Это как дать оружие против себя. Нет уж. Блин, но мужик он, конечно, интересный. Хоть и сволочь с мистическими способностями. Опасный, непредсказуемый, слишком умный. Надо было уже сворачивать эту светскую беседу. Ни к чему хорошему она не приведет. Чем больше он знает обо мне - тем больше власти. - Ты чего сюда приехал? Да еще в такую рань, - грубо спросила я, стараясь перевести разговор в другое русло. Скрестила руки на груди. – И откуда ты знаешь, что я здесь? - Я про тебя много знаю, - усмехнулся он, и в усмешке прозвучала угроза. - Гораздо больше, чем ты думаешь. - И на хрена тебе эти знания? – огрызнулась я, делая шаг назад. Неужели следит за мной? Рехнуться можно. Во что я вляпалась опять? Страх холодной волной прокатился по спине. Он не ответил, просто смотрел. Но как-то по-новому. Взгляд стал мягче. Или мне показалось? Нет, точно мягче. Почти... нежным? От этого стало ещё страшнее. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. И не говоря ни слова, направилась к дому. Быстрым шагом, почти бегом. Надела на голову наушники, чтобы даже не слышать, что он там говорит. «Du riechst so gut» ударило в уши. Ну охренеть, совпадение. Хорошо еще, что не "Mein Teil". И на том спасибо. Не оглядывалась, но чувствовала его взгляд на спине. Жгучий, тяжёлый. Я снимала кроссовки, когда Сергей вышел в прихожую. Что ж, ожидаемо. Пока все так же. С той лишь разницей, что придраться ему на этот раз было не к чему – я не надела привычную открытую майку, заменив ее футболкой. Закрытой, максимально скромной на мой взгляд. Но не факт что наши взгляды с ним совпадут. -  Привет,  - подошел, обнял. Уже соскучился? Запах кофе смешался с его запахом - что-то только ему присущее. Я прижалась, вдыхая, отгоняя воспоминание о Киняеве. -  Привет,  - ответила я, слегка отстраняясь, чтобы снять с шеи наушники. Они ужасно мешали, провод давил в кожу. Сердце у меня колотилось чуть быстрее, чем нужно  - пока не отошла от встречи с Киняевым и нашего разговора. "Rosenrot" всё ещё звучала в голове. Он отпустил, но ненадолго. Только что бы избавиться от помехи. Его руки сомкнулись вокруг меня, прижали крепко, уверенно. Собственнически. Поцелуй был долгим, медленным, тягучим, он не отпускал меня, пока сам не решил, что хватит. Горячие губы, тепло его тела, этот железный захват — всё это говорило о том, что он никуда не делся. И не собирался. - Завтрак почти готов. Идем. - Я в душ на пять минут, — крикнула я уже из ванной.  - И приду. Снова душ, снова горячая вода, стекающая по коже, смывая пот, усталость и мысли. И Киняева. Нужно было смыть с себя его присутствие. Только на этот раз мысли были другими. И проблемы тоже. Когда мне поговорить с Сергеем? Разговор сложный и долгий, не хочется тратить на него наше утро. Я вздохнула, запрокидывая голову под струи. Значит вечером. Но обязательно  - приказала я себе. Больше нельзя откладывать. Шагнула из душа, сдергивая полотенце. В прошлый раз я спровоцировала его, надев его рубашку. Хотела ли я этого снова? Да! Это было невероятно. Страстно. Безумно. Но, это было частью моих игр, которые все разрушили. Надо ли мне это было сейчас? Не уверена. Вышла из ванны, завернувшись в полотенце – халата в доме так и не появилось. И да, из кухни пахло кофе. Насыщенный, горький аромат. И слава Богу! Это доказывало его присутствие. Его реальность. Не стала заходить туда и сразу ушла в спальню. На кресле, как и тогда, лежала его чёрная рубашка. Она притягивала взгляд. Тёмная ткань на светлом кресле. Я скинула полотенце и взяла её в руки. Материал был мягким, прохладным. Надеть или нет? На секунду прижала ткань к лицу, вдыхая его запах — тёплый, терпкий, с ноткой сандала. Этот аромат был опаснее любого поцелуя: он забивался в память, прожигал кожу изнутри, оживляя воспоминания. Воспоминания о нас. О том, как я надела ее. О том, что было потом. - Лер, - Сергей вошел в спальню. И замер. Застыл на пороге, как вкопанный. Было от чего. Я стояла голая, с его рубашкой в руках. Капли воды стекали по коже. Волосы мокрые, разметавшиеся по плечам. Медленно, как под гипнозом, подошел. Я видела, как изменилось его лицо - глаза потемнели, челюсть напряглась. Я видела его глаза, снова ставшие темными, почти зелеными. Он молча взял рубашку и надел её на меня. Движения медленные, сосредоточенные. Пальцы скользнули по плечам. Не стал застегивать, просто смотрел. Изучал. Его дыхание сбилось. Он подхватил меня на руки - легко, будто я ничего не весила - и уложил на постель. Я не сопротивлялась - наоборот, тут же уткнулась в его грудь, чувствуя жар сквозь тонкую ткань футболки, и обвила его за шею. Притянула к себе. Сильнее. Ближе. От его запаха у меня перехватывало дыхание - он, кофе, утро. Его глаза, потемневшие, ставшие почти как мои, были совсем близко. Мои губы потянулись к его. Он перехватил, впился требовательным поцелуем. Жадным. Голодным. Его рука скользнула к моему животу и застыла там, тяжёлая, властная. Обжигающая. Оторвался от меня, отодвинул ткань рубашки, обнажая кожу, и остановился. Смотрел. Я знала, что он не даст мне снять свою рубашку, и даже не пыталась. Это была его игра. Его правила. Просто смотрела, как он, глядя на меня, почти не отрываясь, разделся сам. Футболка через голову. Движения торопливые, нетерпеливые. Навис надо мной, по-прежнему не отводя взгляда. Тёмного, сосредоточенного, слишком близко -так, что у меня внутри все завибрировало. Предвкушение. Желание. Он медлил, будто намеренно растягивая каждую секунду, пока я лежала под ним, глядя в его глаза. Тонула в них. Его губы обожгли шею - горячие, жадные. Легко прикусил - меня, будто током ударило. Я вцепилась в его плечи, оставляя ногтями неровные дорожки. Царапины. Метки. По спине побежали мурашки, волна за волной. Его руки скользнули по моему телу, задержавшись на животе, скользнули ниже. Уверенно. Точно. Он знал, где касаться. Как касаться. Он целовал медленно, но с нарастающей жадностью, спускаясь к ключице, чуть прикусывая, дразня. Я застонала, выгибаясь навстречу, подставляла себя его губам, его рукам. Каждое прикосновение оставляло след. Он замер, поднял голову, встретился со мной взглядом - и в этих глазах было всё: желание, любовь, страсть. Одержимость. Я знала, что не могу сопротивляться этому так же, как и он. Его ладони скользнули выше, обвели контуры груди поверх полуоткрытой ткани, и я задохнулась от ощущения - кожа под ними будто загорелась. Вспыхнула. Он не спешил, будто нарочно растягивал каждую секунду, вынуждая меня терять контроль. Я дёрнулась, рубашка соскользнула с плечей. Он вновь надел её, удержал меня, чуть придавив запястья к простыне, и накрыл губами мою грудь. Поцелуи становились всё ниже, теплее, настойчивее. Путь вниз по животу. Я изогнулась, почти умоляя, но он продолжал целовать медленно, доводя меня до грани. До точки, где мысли исчезают. Я почувствовала его тело над собой - тяжёлое, горячее, до дрожи близкое. Его грудь прижималась к моей, рубашка мешала, но одновременно заводила ещё сильнее. Ткань между нами была барьером и стимулом. Наше дыхание смешалось – сбивчивое, неровное. Один ритм на двоих. Он вошёл в меня медленно, выдерживая мучительную паузу, и в этот миг я закусила губу, чтобы не закричать. Его руки крепко удерживали меня за талию, не давая уйти от этого контакта, наоборот - заставляя принять его полностью. До конца. Движения сначала были неторопливые, размеренные. Глубокие. Выверенные. Но потом всё ускорилось, переросло в стремительный, бешеный ритм. Я потеряла ориентиры - остались только его руки, его дыхание, его жар. Мир сузился до размера нас. Я вцепилась пальцами в его спину, чувствуя, как мышцы под ладонями напряжены до предела. Волна за волной поднималась внутри, накатывала, отступала, снова накатывала - сильнее, и в какой-то момент я сорвалась, закричав, выгибаясь в ответ. Всё внутри взорвалось белым светом. Он последовал за мной - резко, сильно, до конца, сдавленно застонал мне в шею. Его тело содрогнулось, напряглось, замерло. Когда всё стихло, он без сил рухнул рядом, но не отпустил, прижал меня к себе, уткнувшись носом в мои волосы. Его сердце всё ещё колотилось так, что я слышала каждый удар. Громко. Неровно. Живо. Некоторое время мы просто лежали, дышали в унисон, приходили в себя. Возвращались из того места, куда улетали. - Может мне носить твою рубашку вместо халата? – поддела я, выводя пальцем своё имя на его груди. Буква за буквой. Медленно. - Провокаторша, - он выдохнул и я почувствовала в его голосе легкую улыбку. Его губы коснулись моей щеки, а пальцы лениво провели по линии плеча. – Завтракать идем, на работу опоздаешь. - Похоже, уже, - усмехнулась я, вставая. Впрочем, это не имело значения. Совсем. *** - Лерка! – прошипела Светка, едва я переступила порог конторы. Она выскочила из-за своего стола, как чёрт из табакерки. Её глаза горели, как у кошки, готовой наброситься. – Где ты была? Там твой Киняев двадцать минут назад приехал, ждёт в кабинете. Наш начальник злой, как чёрт! Господи, ну слово в слово! Ужасное ощущение дежавю продолжало меня преследовать. Как заезженная пластинка. Одно и то же. Снова и снова. – Пробки, – бросила я, не торопясь, направляясь в свой кабинет. Шла медленно, нарочито спокойно. – И Киняев не мой. Голос прозвучал холоднее, чем хотелось. Светка поморщилась, но промолчала. Значит, приехал. Вот же неймётся человеку. Пусть ждёт. Я не собиралась бежать сломя голову только потому, что он соизволил явиться. Я толкнула дверь своего кабинета. На стуле развалился директор «Глобал Кинтек» — вальяжно, будто у себя дома. Ноги вытянуты, в руках мобильный. Абсолютно расслабленный. Когда я вошла, он тут же вскочил – движение быстрое, кошачье – шагнул ко мне и, взяв за руку, наклонился и быстро приложился губами. Тёплые. Сухие. Настойчивые. – Да ты охренел! – я выдернула руку, словно обожглась. Кожа там, где он коснулся, будто горела. – Ты чего себе возомнил? Сердце колотилось от ярости. Или от чего-то ещё? Нет. От ярости. Точно. – Прости, не удержался, – он усмехнулся и сел обратно на стул. В голосе не было ни капли раскаяния. Только удовлетворение. - Почему-то твоё «прости» звучит как «и сто раз ещё повторю», нахмурившись буркнула я. Он усмехнулся, но промолчал. Наблюдал за мной. Сняла пальто. Руки слегка дрожали – адреналин. Запуталась в рукаве. Он тут же рванулся помочь, но я пригвоздила его взглядом к стулу: - Не вздумай! – резко сказала я ледяным тоном. Предупредила. Он застыл на полпути, потом откинулся обратно, на спинку стула, поднял руки в примирительном жесте, но усмешка не сползла с лица. Я села за стол, уставилась на него. Стол между нами был барьером, границей. Слава богу. - Что, без цветов сегодня? Денег жалко стало? Или решил, что хватит прикидываться? Что тебе от меня надо-то? - с сарказмом в голосе, который и не пыталась скрывать, сказала я. – Лер, а пойдем в ресторан позавтракать? Я не успел сегодня. С начальством я договорюсь. Голос лёгкий, непринуждённый. Как будто предложение сходить в ресторан было самой естественной вещью в мире. - Продолжаешь наседать со своими приглашениями? Не надоело, что постоянно посылают нафиг? Понимала, что это был перебор. По его глазам поняла, что снова задела его – что-то дрогнуло в глубине, промелькнуло и исчезло. Прищурилась. Попала. Хорошо. Зазвонил телефон. Резко, навязчиво, будто мир вокруг вздрогнул. Я невольно улыбнулась, уже зная, кто звонит. Интуиция. Или просто повторение сценария. Достала телефон из сумки. Так и есть. Не привычная фотография абонента, а простая надпись: «Костенко». Я поймала взгляд Киняева – он смотрел на меня, и что-то изменилось в его лице. Напряжение. Интерес. – Слушаю, – ответила я, бросив быстрый взгляд на Киняева. Демонстративно. – Можешь спуститься на пару минут? – голос Сергея звучал как будто рядом. Низкий, спокойный, родной. От этого голоса что-то внутри расслабилось, потеплело. – Могу, – ответила я, теряясь в догадках, зачем он приехал на этот раз. В прошлый раз он привёз мне завтрак. А сейчас? – Жду, – коротко бросил он и отключился. Я повернулась к Киняеву: – Выйду на двадцать минут. Очень надеюсь, что когда вернусь, тебя уже не будет здесь. Встала, взяла телефон. Движения чёткие, решительные. Он приподнял брови, усмехаясь: - И не надейся. Я терпелив. Я подожду. Голос насмешливый, но в нём слышалась сталь. Поняла. Он никуда не денется. Засядет здесь, как сыч в дупле. Я закатила глаза и почти бегом выскочила из кабинета. Нужно было вырваться оттуда. Сменить воздух. Увидеть Сергея. Спустилась на лифте в холл бизнес-центра. Сердце билось быстрее обычного – предвкушение. Сергей стоял, как всегда, спокойный, собранный, в руках пакет и фирменный термос из модной кофейни. Как тогда. Родной, уверенный, настоящий. Я подошла. Он поцеловал – коротко, но с чувством – протянул мне пакет: - Перекусишь днём. Его рука задержалась на моей, тёплая, крепкая. - Серёжа… – я выдохнула, ошеломлённо уставившись на него. – Что ты здесь делаешь? - Просто ехал мимо. Соскучился, – как всегда, немногословно, ответил он. Но в глазах читалось больше. Гораздо больше, чем он говорил вслух. - Спасибо, - я улыбнулась и прижала пакет к груди. - Я люблю тебя, – неожиданно сказал он. Просто. Без прелюдий. - В пять заеду. - Сереж, только ты так можешь, - я засмеялась, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этих слов, - говорить одновременно про любовь и про логистику. Но я тебе покажу, как надо. Я прижалась губами к его губам. Руки были заняты, но мне было всё равно. Он тут же ответил, обняв и прижав к себе. Крепко. Уверенно. - Люблю тебя, - прошептала я ему на ухо, щекоча его кожу дыханием. Слова, которые нужно было сказать. Которые он должен был услышать. - Убедила, - усмехнулся он, и я почувствовала вибрацию его голоса у своего уха, - учту, исправлюсь. Всё, я поехал. Я рассмеялась. С ним было легко. Вернувшись в контору, оставила завтрак у Светки на столе. Не хотела провоцировать Киняева – всё было слишком очевидно. Пакет с логотипом кофейни, термос – всё кричало о том, что выходила я не на деловую встречу. Не нужно было давать ему лишних козырей. Подруга с удивлением посмотрела на меня, открыла рот, чтобы что-то спросить, но мне некогда было объяснять. Вдохнула, собираясь с силами, открыла дверь кабинета, втайне надеясь, что Киняев не выдержал и ушел. Но нет. К стулу его приколотили что ли? Он сидел в той же позе, в которой я его оставила. Будто и не двигался. – Ты всё ещё здесь? Жаль. Голос прозвучал разочарованно. Я даже не пыталась это скрыть. – Лера, скажи, а Костенко никогда не хотелось тебя прибить? Или ты только на мне свой сарказм тренируешь? В голосе звучало любопытство. Искреннее. Он действительно хотел знать. – Не льсти себе, и без тебя тренажёров предостаточно. - Я обошла стол, села в кресло. – Догадываюсь, - он усмехнулся. Взгляд скользнул по мне – оценивающий, изучающий. Держался он, конечно, феноменально. Другой бы на его месте или ушёл давно, или стукнул меня чем-то потяжелее. Но я, почему-то, была уверена, что он мне ничего не сделает. Физически. Эмоционально – другой вопрос. - Слушай, Деррик, ну чего тебе от меня надо? – я уже, признаться, утомилась от наших бесконечных пикировок. Устала играть в эти игры. – Ведь вижу, что придушить меня хочешь, но терпишь. Зачем? Вот так. Прямой вопрос. В лоб. Может, сработает? - Это было бы слишком просто, - он вдруг рассмеялся. Звук низкий, искренний. Почти... весёлый? - Значит, есть ещё интерес, – я задумалась, наклоняя голову набок. - Какой? Хотя, глупый вопрос, ты же всё равно не скажешь, так ведь? - Так, - он кивнул. Улыбка стала шире. Вот как с ним разговаривать? Он абсолютно не вёлся на мои провокации, принимая их с олимпийским спокойствием. - А помнишь, в прошлый раз ты прочитала мне лекцию о статьях трудового кодекса? - вдруг сказал он, откидываясь на спинку стула. - Знаешь, тогда ты сразила меня наповал. - Видимо, не добила, раз ты снова здесь, - фыркнула я, скрещивая руки на груди. - Почему ты тогда не упомянула о Костенко? Когда говорила о том, кто за тобой стоит. Родители, профессионализм – да. Костенко – нет. Вопрос прозвучал тихо. Но попал точно в цель. Я не знала, что сказать. Рот открылся, закрылся. Своим вопросом он загнал меня в ловушку. Это было слишком сложно, чтобы объяснить простыми словами. И слишком личное, чтобы вообще что-то ему объяснять. Потому что тогда... Всё было по-другому. Он смотрел внимательно, слишком внимательно. Изучал моё лицо, считывал эмоции. Потом вдруг медленно усмехнулся, будто сделал какие-то свои выводы. И, судя по его лицу, выводы эти ему понравились. – Увы, с тобой интересно, но мне пора, - он посмотрел на часы на запястье – дорогие, швейцарские, как и все в нем,– и встал. Движение плавное, без спешки. Дверь кабинета снова распахнулась. Вошёл его охранник, снова с огромной корзиной цветов. Белые розы. Десятки. Сотня? – Но без цветов я тебя, конечно, не оставлю, – уголок его рта дёрнулся. Почти улыбка. – Выкину, не жалко? – ответила я сухо, даже не глядя на букет. – Твоё право, - он встал. Сделал шаг ко мне, обошёл стол. Слишком близко. Дотронулся до волос – лёгкое прикосновение, едва ощутимое – и сделал глубокий вдох. Вдохнул мой запах. Я отшатнулась, но слишком поздно. – «Эгоист» от Шанель, - внезапно выдал он. Голос стал тише, интимнее. – Костенко приходил? Утверждение. Не вопрос. Он знал. Чувствовал запах Сергея на мне. Посмотрел слегка насмешливо – но в насмешке читалось что-то ещё, что-то тёмное, почти звериное – кивнул и вышел. За ним выскользнул охранник, плотно прикрыв дверь. В кабинете повисла тишина. Громкая. Давящая. Я откинулась в кресле и скрипнула зубами – этот раунд он выиграл с разгромным счётом. Проклятье! Потрогала пальцами лепестки роз. Усмехнулась, сдвинула корзину в сторону – как можно дальше от себя – и взяла телефон. – Светка? Неси мне мою еду. Махнусь не глядя. Цветы на еду. Справедливый обмен. Просто отличный, если учесть, что еда от Костенко, а цветы от Киняева. Светка появилась очень быстро, заглянула в дверь, держа пакет. Глаза расширились. – Ого, у тебя тут снова цветочный магазин? – приподняла она брови, скользнув взглядом по букету. – Лер, ты чё творишь-то? От такого отказываешься? – Забирай, – я вытащила у неё из рук пакет. Обмен состоялся. Нетерпеливо развернула. И усмехнулась. История повторялась – пара сэндвичей и три круассана с ветчиной и сыром. Знакомый набор. Наш набор. И чай-латте в термосе – именно тот, что я предпочитаю. Но в этот раз к этому прилагалось его «Я люблю тебя». Произнесённое вслух. На людях. Я засмеялась вслух – звонко, искренне – и подумала: «Люблю его». Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем он может представить. Так сильно, что это пугает. Развернула сэндвич, откусила. Вкусно. Сергей знал, что я ем, что я люблю. Знал меня. Настоящую. А не придуманную версию, как Киняев. И это была огромная разница.