Часть 32

Деррик Флетчер, стоял у панорамного окна своего пентхауса в центре Москвы. Вид на вечерние огни раньше его…вдохновлял. Но сейчас он не смотрел на город. Миллионы огней, расползающихся до горизонта. Город, который никогда не спит. Город, который можно купить. Но сейчас он не смотрел на город. Он смотрел на отражение своего лица в стекле. Чёткое, резкое - окно работало как зеркало в темноте пентхауса. Раздражение. Вот что он чувствовал. Раздражение и что-то ещё, более тонкое, что он отказывался называть. Что-то, что сидело глубоко, жгло изнутри, не давало покоя. Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Напряжение сидело там узлом, пульсировало за глазами. Закрыл глаза. И сразу — она. Лера Вершинина. Её порозовевшее лицо, сверкающие зелёные глаза. Без следа косметики на лице - чистая, настоящая, живая. Она была совершенна в своей естественности и дышала энергией после пробежки в парке. Волосы выбились из простого хвоста на затылке, кожа влажная от пота, дыхание учащённое. Наушники на шее, из которых доносился немецкий металл... Он открыл глаза, вспоминая их разговор. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждый взгляд. Её увлечение «Rammstein». Это не просто удивило его. Это было сродни потрясению. Электрическому разряду. «Это было почти... идеально…» Дерек повернулся от окна, прошёлся по комнате. Широкими шагами. Нервными. Руки в карманах, чтобы не сжимались в кулаки. Она знала то же, что и он, чувствовала те же вибрации. Тяжёлый металл, немецкая точность, агрессивная красота. Это не было просто совпадением вкусов - это был общий язык, который впервые за долгое время заставил его почувствовать себя не одиноким. Не одиноким. Он, Деррик Флетчер, который всегда был один по собственному выбору. Который не нуждался ни в ком. Который выбирал одиночество как силу. А теперь... Он остановился у бара, налил себе виски. Не стал добавлять лёд - пил чистым, обжигающим. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом в груди. Но не успокоила. Лера волновала его. Больше, чем он хотел себе признаться. Гораздо больше. Он убеждал себя, что это просто спортивный интерес. Интеллектуальная игра. Вызов. Задача, которую нужно решить. Но она притягивала и одновременно исключительно прицельно ранила, сознательно и жёстко причиняя боль, чего не удавалось ещё никому. Её сарказм. Её отказы. Её взгляд, полный презрения. Каждое её "нет" было как удар ножом - неожиданный, точный, болезненный. И самое страшное - ему нравилось. Эта боль была доказательством, что она настоящая. Что она не играет. Что она не продаётся. Он ловил себя на мысли, что хочет видеть её каждый день, изучать её реакции, ломать её сопротивление. Наблюдать, как меняется её лицо, когда она злится. Как блестят глаза, когда она огрызается. Как дрожат губы, когда она сдерживает эмоции. Он усмехнулся, глядя на своё отражение в тёмном стекле бокала. Нет, не ломать. Не силой. Это слишком примитивно. Слишком грубо. Слишком... недостойно её. Ему стало важно, чтобы она пришла к нему сама. Осознанно. По собственной воле. Признала, что их связь, их знание - важнее и сильнее, чем "уютный быт" с Костенко. Чтобы она выбрала его. Не под давлением. Не из страха. Из желания. Этот её выбор станет доказательством его превосходства, его уникальности. И это чертово чувство, которое жгло его изнутри, разъедало, не давало покоя - он назвал бы победой. Только победой. Ничем другим. Дерек допил виски залпом, поставил бокал на стол. Хрусталь звякнул о полированное дерево. «Костенко любит её», - думал он, и челюсть непроизвольно сжалась. - «Это ложь. Он не мог её любить. Он мог только обладать ею». Любовь Костенко была примитивной. Собственнической. Животной. Он держал Леру, как держат собственность. Контролировал её движения, её рацион, её жизнь. Это не любовь. Это клетка. Пусть золотая, но клетка. Киняев усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Досадная, слишком неприятная помеха. Этот человек, который пахнет "Эгоистом" и пишет ей банальные СМС, не заслужил Лериной искренности. Не заслужил того, как она смотрит на него. Той улыбки, что появляется на её лице, когда она читает его сообщения. Костенко - это стена, которую Лера построила вокруг себя. Укрытие. Защита. И она должна была рухнуть. Обязательно. Каждый раз он испытывал приступ раздражения при мысли об этом человеке. Нет, не раздражения - ярости. Жгучей, иррациональной, которая не поддавалась контролю. О том, как тот властно держит Леру. Как его руки лежат на её теле. Как она реагирует на его короткое "Люблю тебя" – с искренней, нежной улыбкой. Той самой улыбкой, которую Дерек хотел видеть, обращённой к себе. Флетчер чувствовал, как в нём закипает ревность. Горячая, удушающая, неприятная. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он не должен был чувствовать ревность. Он, Дерек Флетчер, который всегда был выше эмоций. Который управлял чувствами, а не подчинялся им. Он должен был чувствовать гордость победителя. Холодное удовлетворение от решённой задачи. Но вместо этого - эта жгучая, болезненная потребность. Дерек подошёл к окну снова. Прижал ладонь к холодному стеклу. Москва сверкала внизу, равнодушная к его внутренней буре. Он знал, что Костенко уехал. Информация пришла сегодня днём - быстро, точно, как и всегда. Его люди работали хорошо. Это было чертовски удачное совпадение. Или судьба? Он не верил в судьбу. Но иногда обстоятельства складывались так идеально, что хотелось поверить. Четыре дня. Судьба сама дала ему фору. Четыре дня без Костенко. Четыре дня, когда Лера будет одна. Уязвима. Доступна. Он увезёт её в Припять. План был готов. Детали просчитаны. Она нужна ему там, чтобы получить свободу. Чистый антиген Зоны. Ключ к его освобождению от проклятья крови. А потом… Дерек усмехнулся, глядя на своё отражение в стекле. В глазах читалось что-то хищное. Голодное. "Ты будешь моей, Лера. Но ты выберешь это сама." Слова прозвучали как клятва. Как обещание. Как угроза. Он усмехнулся шире. Ему не нужны были ни сила, ни шантаж. У него было кое-что получше. Лера не знала, что её новая реальность гораздо более хрупка, чем ей кажется. Она думала, что спасла Костенко. Что изменила всё. Но она ошибалась. Она не знала, что у него в руках есть ключ... эффективный, тайный аргумент, о котором она даже не подозревает. То, что разрушит её иллюзии. То, что заставит её усомниться во всём. Дерек отошёл от окна. Достал телефон. Набрал номер. - Да, Дмитрий Александрович? - ответил голос на том конце. Ровный, профессиональный. - Завтра утром. Готовьте вертолёт, - сказал Флетчер. - Понял. - И ещё, - Дерек помолчал, взвешивая слова. - Проследите, чтобы Костенко остался там, куда уехал. Как можно дольше. Используйте любые методы. Но чтобы выглядело естественно. - Будет сделано. Дерек отключился. Положил телефон на стол. Четыре дня. Этого достаточно. Он покажет ей мир, который Костенко не мог ей дать. Интеллект. Культуру. Понимание. Страсть. Он покажет ей, что они созданы друг для друга. Два одиночества, которые могут стать единым целым. А если она не поймёт... что ж. У него есть план Б. Всегда есть план Б. Дерек налил себе ещё виски. Поднял бокал к окну, как будто чокаясь с ночным городом. - За тебя, Лера, - тихо сказал он. - За твой выбор. Который ты ещё не знаешь, что уже сделала. Выпил. Горечь и огонь. Как она сама. Он вернётся к ней завтра. И игра начнётся по-настоящему. Не цветы и приглашения в рестораны. Настоящая игра. На выживание. На обладание. На любовь. Хотя он всё ещё отказывался называть это любовью. Это была одержимость. Потребность. Жажда. Но точно не любовь. Любовь - для слабых. А он, Дерек Флетчер, никогда не был слабым. До встречи с ней. *** Утро среды было до банальности обычным. Сегодня не нужно было выбираться из кровати тихо, чтобы не разбудить Сергея. Он не держал в объятиях, прижимая к себе. Его рядом не было, и это ощущалось острым пустым местом, которое будто тянуло за собой холодом. Физическая пустота в кровати превратилась в пустоту внутри. Я вздохнула, спустила ноги на пол, ощущая знакомое щекотание ковра под ступнями, и этот контакт с реальностью одновременно успокаивал и раздражал. Мягкий ворс, тёплый от отопления. Обычный. Слишком обычный. Времени было слишком много. Непривычно много. Ведь Сергея, который неожиданно подхватывал, прижимал к стенке, целовал, а то и вовсе тащил в постель, рядом не было. Утро тянулось, как резиновое. Некому было подарить это время, наполнить его смыслом. Всё снова шло по привычному сценарию: пробежка, душ, завтрак, работа. Цикл, который ещё несколько недель назад рухнул после поездки в Припять, после которой всё изменилось - мы изменились. Но сегодня он казался безупречно ровным: спортивный костюм, кроссовки, наушники. Вивальди, льющийся через динамики, стиль «техно» задавал темп, ритм бегу, мышцам, сердцебиению. Электронные биты накладывались на классическую мелодию, создавая странную гармонию прошлого и настоящего. Я снова встречала знакомых бегунов и собачников, аллея была привычной, а тело реагировало автоматически: вдох-выдох, напряжение и расслабление, эндорфины разливались по венам. Ноги двигались сами, мозг отключался, оставляя только ритм. Но сегодня всё отличалось от того, что было в прошлой реальности. Тогда Сергей ждал меня дома, встречал в прихожей, и сердце сжималось от этого предвкушения. Сейчас его рядом не было, а пустота внутри казалась плотнее, почти физически ощущалась в груди. Как дыра. Как отсутствие чего-то важного. Мысли сами по себе летели куда-то вдаль, туда, где сейчас был он. Не знала даже, где именно. Он никогда не делился со мной подробностями этой части своей жизни. И я не спрашивала. Не хотела знать. «…- Бандит? - Да, благодаря тебе…» Воспоминание вспыхнуло ярко, как вспышка. Его голос. Его усмешка. Кем он был и чем конкретно занимался – для меня была загадка. Одна из тех, которую решать не хотелось. И вообще влезать во всю эту тему. Конечно, спроси я его напрямую, он ответит, с привычной для него честностью. Сергей не умел врать. Не хотел. А вот желала ли я сама я это знать? Учитывая специфику моей работы? Нет. Боялась, что мне это сильно не понравится. Или поставит перед каким-нибудь мерзким выбором. Закон или любовь. Профессия или он. А моим единственным выбором был он – такой, какой есть. С тайнами. С опасностью. С этой частью жизни, в которую я не лезла. И хватит об этом. В груди закрутилось спиралью раздражение. Острое. Колючее. Нет. Вивальди не подходил мне сегодня. Слишком мягко. Слишком красиво. Мне надо было, чтобы разрывало мозг на мелкие куски, пересобирало и заставляло тело и сознание работать одновременно. Я остановилась, поправила наушники, переключила трек. Грохот металла наполнил голову и грудь. Rammstein. Жёсткий. Безжалостный. Да. Так гораздо лучше. Всё ритмично, упорядочено, тяжело, как будто придавливает и заземляет, вырывая из привычного состояния. Сердце стучало быстрее, каждый шаг отдавался вибрацией в коленях и спине. Выдохнула. Ещё круг - и домой. Вышла из парка и сразу увидела машину Киняева. Белый «Роллс-Ройс», блестящий, отвратительно неуместный в сером утре. Её невозможно было не заметить. «Твою ж мать», - выругалась про себя. - «Чего ему опять здесь надо?» Сердце ухнуло вниз. Не от страха. От ярости. От предчувствия, что сейчас будет что-то неприятное. Но одновременно, где-то в глубине души, щекотало нервы. Наушники оставались на месте. Музыка грохотала в ушах на верхних пределах звука, изолируя от мира. Я попыталась пройти мимо, краем глаза видя, что он выходит из машины. Движение плавное, неторопливое. Уверенное. Похоже, разговора всё же не избежать. Он остановился напротив меня. Преградил путь. Спокойный, самоуверенный, руки в карманах пальто. Дорогого. Кашемирового. Взгляд холодный, расчётливый. Губы шевелились — что-то говорил. Что-то сказал. Но я не услышала. И отлично! Слушать его мне не интересно. Ничего нового он не скажет. Те же игры. Те же манипуляции. Он снова что-то сказал, громче, настойчивее. Но я упорно игнорировала его, слегка кивая в такт музыке. Демонстративно. Пусть видит - мне плевать на его слова. И тут он окончательно обнаглел. Вытащил руки из карманов и стянул наушники с моей головы на шею. Быстро. Решительно. Без спроса. Все звуки города тут же ворвались в уши. Шум машин. Крики птиц. Чей-то смех вдалеке. Слишком громко. Слишком резко. Я отступила на шаг, глядя на него почти с ненавистью. Руки сжались в кулаки. Что он себе позволяет? - Ты рискуешь испортить себе слух, - насмешливо сказал он, разглядывая наушники в руках. - Нельзя слушать так громко. - Охренел? Ты мне кто? – прошипела я, как раздражённая кобра. – Никогда. Не прикасайся. Ко мне. Ты слышишь? Внутри меня вспыхнула ярость, такая, что самой стало страшно. Она поднималась из глубины, горячая, неконтролируемая. В ней - Припять, Паша с чёрными глазами, выстрел в Сергея, всё, что немного улеглось, но сейчас вновь вспыхнуло, вырвалось наружу. Сердце билось, кровь обжигала вены, дыхание сбилось. Руки дрожали. Всё тело вибрировало от злости. - Ты прекрасна в своей ярости, Лера, - сказал он негромко, не отрывая взгляда. Голос стал ниже. Интимнее. - Сколько страсти… В глазах промелькнуло что-то тёмное. Голодное. Он сделал шаг. Быстрый. Неожиданный. Схватил меня. Сильно. До боли. Губы накрыли мои. Горячие. Настойчивые. Чужие. Руки уверенно обвили тело, прижали к себе. Я попыталась вырваться, но ладонь скользнула под волосы и крепко прижала затылок, лишая движения. Пальцы впились в кожу. Я чувствовала на своих губах чужие горячие губы, чужое дыхание. Запах его одеколона - дорогой, будоражащий. И меня всю колотило изнутри. От ярости. От чего-то ещё, что я отказывалась признавать. В груди зашумело, кровь жгла в висках. Пульс бешено колотился. Мир сузился до этого поцелуя - насильственного, властного, неправильного. Я уперлась руками ему в грудь - твёрдую, мускулистую - с силой оттолкнула. Всем телом. Всей злостью. Он отступил. Наконец-то отпустил. Глаза тёмные, мерзкого болотного цвета. Взгляд... растерянный? Нет, не может быть. Показалось. Это же Киняев. Он никогда не теряет контроль. Дыхание его сбилось, грудь высоко поднималась под рубашкой. Я размахнулась и влепила ему пощёчину. Со всей силы. Вложив в неё всё, что думаю о нём. Всю ненависть. Всё презрение. Звук удара был громким. Резким. Удовлетворяющим. На его щеке мгновенно проступили красные отметины от моей руки. - Ненавижу тебя! - выдохнула сквозь зубы, ощущая, как адреналин разливается по венам, как кровь горит и стучит в висках. Ладонь горела от удара. И бросилась к пешеходному переходу. Не оглядываясь. Сердце всё ещё бешено колотилось, руки дрожали. А внутри жгли, неприятно смешиваясь, ненависть, ярость и возбуждение. Физическое. Предательское. То, что я не хотела чувствовать. Никогда. И это сводило меня с ума. Потому что тело отреагировало. Несмотря на разум. Несмотря на ненависть. Несмотря на то, что это был не Сергей. Я ненавидела себя за эту реакцию. Ненавидела его за то, что заставил её почувствовать. Но больше всего ненавидела то, что где-то глубоко внутри, в месте, куда я не хотела заглядывать, этот поцелуй оставил след. Жгучий. Неправильный. Опасный. Я добежала до дома, не останавливаясь. Ворвалась в подъезд, прислонилась к стене. Дыхание рваное. Губы распухшие. На шее, наверное, остались следы от его пальцев. Господи. Что это было? И главное - что мне теперь с этим делать? *** Ворвалась домой, скинула кроссовки - они отлетели в разные стороны, ударившись о стену. Швырнула наушники с телефоном на полку в прихожей. Пластик звякнул о дерево. Устремилась в ванную, на ходу срывая с себя одежду. Футболка, штаны - всё летело на пол. Горячая вода хлестала по плечам, по волосам, смывая холод улицы - и прикосновения Киняева. Обжигающая, почти болезненная. Казалось, кожа горит, будто пытается стереть следы чужих рук, запах, воспоминание его губ. Я тёрла себя до боли, мочалкой, жёсткой, царапающей. Чтобы содрать сам момент, стереть его, растворить в мыле и паре. Но тело помимо воли вспоминало. Его ладонь, сжимающая затылок. Горячее дыхание, обжигающее кожу. Вкус чужих губ. Я стиснула зубы, закрыла глаза, прижимаясь лбом к холодной плитке. Контраст температур. Сердце билось в висках, гулко, как будто он всё ещё где-то рядом. Как эхо, которое не затихает. С каких хренов он стал таким смелым? Неужели я дала повод? Нет. Поводов не было. Ни единого. Скорее наоборот, я старалась размазать его самолюбие по стенке каждым доступным мне способом. Каждой колкостью. Каждым отказом. Это заводило его? Извращенец чёртов, гори в аду! Я перевела дыхание, силой настраивая мысли в другом направлении. Думала о Сергее. Только о нём. Я любила Сергея. Это было несомненно, просто и глубоко, как дыхание. Как воздух, без которого невозможно жить. Он - мой человек, моя душа, мой ориентир, мой якорь в этом разорванном мире. Но то, что случилось - выбивало из равновесия. Это было неправильно. Слишком много эмоций, слишком много реакции. Инстинктивной. Животной. Коварной, потому что неконтролируемой. Почему я не смогла остаться равнодушной? Почему было не пофиг? Почему тело откликнулось, несмотря на неприязнь к нему? Даже сейчас во мне всё ещё жила ненависть - острая, жгучая, живая, как электрический ток. Она пульсировала в венах, горела в груди. Но моя ненависть - это было слишком сильно для него. Слишком заметно. Слишком... лично. Этот человек - с его ледяным спокойствием, с его наглостью и хищным взглядом - сумел пробить что-то. Защиту. Барьер. Я пока не улавливала что конкретно, но в любом случае это было хреново. Очень хреново. Я знала, что Киняев это почувствовал. Увидел реакцию. Считал её. Сделал выводы. Он умеет чувствовать такие вещи, как хищник чует кровь. И именно поэтому он опасен. Потому что видит слабости. И использует их. Я хотела, чтобы вода смыла всё это, но чем дольше стояла под струями, тем отчётливее чувствовала пустоту внутри. Холодную. Зияющую. Сергей уехал. И без него в сердце был провал. Дыра, которую ничем не заполнить. Но вместе с этим я ощутила странное облегчение от того, что его нет рядом. Что он где-то далеко, за стенами, за расстоянием, за своими делами. Что он не видит меня сейчас. Если бы он был здесь сейчас… Он бы всё понял. Он всегда чувствовал меня - по дыханию, по взгляду, по тому, как я отвечаю на прикосновение. По тому, как меняется голос. По едва заметной дрожи в руках. Иногда казалось, что он знает мои эмоции раньше, чем я сама. Читает меня, как открытую книгу. И сейчас - если бы он стоял в дверях, если бы просто посмотрел - он бы всё увидел. Всё. Поцелуй. Реакцию. Предательство тела. И я не смогла бы выдержать этот его взгляд. Тот самый — спокойный снаружи, но с бурей внутри. Когда он молчит, но ты знаешь, что он всё понял. Я закрыла глаза. Сережа… Его руки, его голос, его спокойствие, его взгляд, в котором я всегда растворялась. Это и было - настоящее. Всё остальное - просто шум. Помехи. То, что нужно игнорировать. Я выдохнула - долго, дрожаще - и шагнула из душевой кабинки. Вода стекала с тела, оставляя мокрые следы на кафеле. Мир снова обрёл привычные границы. Чёткие. Понятные. *** Вышла из ванной, завернувшись в полотенце. Мягкое, пушистое. А в спальне увидела на стуле рубашку Сергея. Ту самую, чёрную, которая тут же вызвала взрыв в голове и тянущее ощущение в теле. Воспоминания. Образы. Нас. Я стянула её со спинки стула и поднесла к лицу. Зарылась в ткань носом, вдохнула запах. Глубоко. Жадно. Легко пахло его одеколоном — терпким, древесным, сандал с нотками корицы. Теперь, благодаря Киняеву, я даже знала, как он называется. «Эгоист» от Шанель. Ирония судьбы. Я улыбнулась. И надела рубашку на себя. Ткань прохладная, гладкая, скользящая по коже. Как будто Сергей обнял. Вернулся. Пошла по квартире, собирая на ходу одежду, разбросанную по полу. Создавала видимость порядка. Контроля. Взяла с полки телефон. Экран загорелся. Один пропущенный звонок – «Костенко». Да твою ж мать! Сердце ухнуло вниз. Когда он звонил? Когда я была в душе? И тут телефон вновь ожил в руках. Завибрировал, экран вспыхнул - «Костенко». Сергей как будто услышал меня. Почувствовал. Я улыбнулась и нажала, чтобы ответить: - Привет, Серёжа. - Лера, - протянул он, и в голосе читалось напряжение. Усталость. - Ты не представляешь, как я скучаю по тебе. Я закрыла глаза. Прислонилась плечом к дверному косяку. Я представляла и очень хорошо. Потому что сама сходила с ума без него. - Представляю, Серёж, - ответила я негромко. – Так представляю, что хожу в твоей рубашке, просто чтобы чувствовать, что ты рядом. - Лерка, - буквально простонал он в трубку, голос сел, стал хриплым. - Не провоцируй, прошу, и так хреново без тебя. Я усмехнулась, глядя на своё отражение в зеркале - в его рубашке, босая, с мокрыми волосами. Ему бы понравилось. Однозначно. - А я и не провоцирую, - тихо сказала я. - Просто скучаю. Правда. Чистая правда. На том конце повисла короткая пауза, в которой слышалось только его дыхание - тяжёлое, неровное, почти физически ощутимое. Как будто он стоял рядом. Дышал в мои волосы. - Знаешь, Лер… - наконец выдохнул он. - Иногда мне кажется, что я с ума схожу. Что чувствую тебя даже тогда, когда нас разделяют километры. Я замерла. Рука, державшая телефон, задрожала. Будто от этих слов внутри что-то упало. Рухнуло. Чувствует. Конечно, чувствует. Он всегда чувствовал. И сейчас - наверняка тоже. Сердце на мгновение сжалось: а вдруг он уже знает? Не конкретно, конечно, не фактами, а просто... ощущением. Интуицией. Той самой чёртовой связью, которая работала между нами, несмотря на расстояние. Он всегда будто дышал в унисон со мной - стоило мне соврать, даже самой себе, и он сразу ловил это, без слов. Считывал по голосу. По паузам. По тому, чего я не говорила. - Лер? - его голос стал настороженным. - Ты где? - Здесь, - ответила я тихо, сглатывая ком в горле. - Просто думаю. - О чём? Я замерла, сжала край рубашки пальцами. Ткань смялась в кулаке. Хотела сказать «о тебе», но язык не повернулся. Потому что думала не только о нём. А ещё о чужих губах. О предательской реакции. О том, что нужно скрыть. А значит, его встроенный детектор лжи сработает снова. Обязательно. Я стиснула зубы. Проклятье, опять придётся выкручиваться.Опять вранье, полуправда. - Просто…побегала неудачно, - произнесла ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - Случилось что-то? - спокойно, но слишком точно. Он всегда умел слышать то, чего я не говорила. - Нет, - ответила быстро. Слишком быстро. Чёрт. Он помолчал. Пауза длинная. Тяжёлая. - Лер, - сказал тихо, но с нажимом, - не ври. Голос жесткий, почти стальной. Не злой. Просто... непреклонный. Я закрыла глаза. Прижала телефон к уху сильнее. Не получается. Никогда не получается обмануть его. - Серёж... Да ничего особенного. Жалкая попытка. Я сама слышала фальшь в собственном голосе. В трубке повисло молчание. Но это было не холодное молчание - скорее то, где он просто... ждал. Терпеливо. Давая мне время. Шанс сказать правду. Я знала: спросит ещё. Обязательно. Он не отступит. - Ну правда, мужик в парке напугал. Вот и всё! – воскликнула я. Громче, чем нужно. Это была полуправда. Так было легче. Но лучше бы соврала про собаку. Про что угодно другое. - Что за мужик? – голос звучал сурово. Ниже. Опаснее. Я почувствовала, как напряглись его мышцы. Как сжались кулаки. Несмотря на расстояние. Я знала это. - Да без понятия, - я выдохнула, пытаясь говорить легко. Небрежно. - Какой-то ненормальный. Серёж, ну что ты как на допросе? - Как на допросе будет, когда приеду, – донеслось из трубки. Многообещающе. С нотками, которые заставили меня улыбнуться и одновременно нервно сглотнуть. Это было «наше». Это было про нас. Про 1986-й и стол в кабинете. И немного про то, как он вытянет из меня всё. А пока… хорошо, что он сейчас не здесь. Потому что если бы стоял рядом, посмотрел так, как только он умеет - тем самым взглядом, который видит насквозь, - я бы не выдержала. Всё бы рассказала. Выложила правду. Про Киняева. Про поцелуй. Про предательскую реакцию тела. И тогда… Страшно было даже думать об этом. О том, что он сделал бы. Куда снова уехал. И чем бы это все закончилось. - Просто приезжай быстрее, - сказала я наконец. Почти умоляюще. - Ладно, - коротко ответил он. Я услышала его сдержанный выдох. Он не поверил. Но отпустил. Пока. - Я люблю тебя, - сказала я. Нужно было, чтобы он услышал. Чтобы знал. Это была правда. Единственная чистая правда в этом разговоре. - Я тоже. Ещё позвоню. Связь оборвалась. Короткие гудки. Пустота. Я сжала телефон в руке, как будто так могла сократить расстояние. Как будто могла удержать его. Прижать к себе. Его дыхание всё ещё звучало в тишине квартиры. Эхом. Воспоминанием. И в нём было что-то, от чего внутри стало теплее и больнее одновременно. Я медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Обняла колени. Рубашка съехала с плеча, обнажая кожу. Осталось три дня.