Часть 34

Деррик Флетчер сидел в машине, глядя в тёмное стекло, где отражалось его собственное лицо — бледное, неподвижное, с жёстким изгибом губ. Скулы резкие. Глаза тёмные. Чужие почти. Его терзали двоякие чувства. Раздирали изнутри, как две противоположные силы, тянущие в разные стороны. Он ехал домой. Машина скользила по утренней Москве бесшумно, плавно. Город за окном был размытым пятном огней. Лера сегодня утром не появилась в парке. Он ждал. Час. Полтора. Пока водитель не намекнул, что пора ехать. Он пока не знал почему, но догадывался, почему она не пришла. Испугалась. Слово оставило горький привкус. Странный. Неприятный. С одной стороны - прекрасно. Именно этого он и добивался. Напуганная жертва податлива, с ней легко работать. Она перестаёт быть непредсказуемой. Поддаётся направлению, как ток - если знаешь, где заземлить. Законы физики. Простые. Понятные. Если Лера испугалась, значит, она под контролем. Под его контролем. И это... должно было волновать. Радовать. Давать ощущение победы. Но не давало. Вместо этого - пустота. И что-то похожее на разочарование. Он хотел не страха. Он хотел... чего? Признания? Добровольного выбора? Того, чтобы она сама пришла? Деррик провёл рукой по лицу, потёр переносицу. Напряжение сидело там узлом, пульсировало за глазами. Вчера — с помощью её брата — он сумел расшатать её броню. Сдвинуть центр тяжести. Маленький, но ощутимый реванш за ту унизительную сцену в офисе. Паша Вершинин оказался удивительно податливым материалом. Кровь Зоны в нем объединяла их разум, позволяя управлять им. И с упоением ломать их отношения. Но он  - нструмент. Не более. Он поморщился. Манипуляция братом была... грязной. Примитивной. Недостойной его. Но эффективной. Нет, надо признаться - в офисе она ударила больно. Почти физически. Он до сих пор помнил ту сцену в офисе. Каждое слово. Каждую интонацию. Словом, взглядом, тоном  - неважно, чем именно, но попала точно в цель. Будто заранее знала, куда бить. Что именно в нём треснет. Что прячется под поверхностью его ледяного самообладания. «Статья 137. Статья 132.» Она процитировала Уголовный Кодекс с такой холодной точностью, будто зачитывала ему приговор. Профессионально. Безжалостно. А потом  - тот удар. «Просто не хочу снова час отмываться в душе после твоих прикосновений». Что она поняла про него, о чём он сам не догадывался? Где-то она разглядела в нём брешь и прицельно нанесла удар. Он до сих пор чувствовал, как это отозвалось где-то под рёбрами - коротко, хищно, и очень болезненно, будто нож под кожу. Острый. Холодный. Точный. Угол рта дёрнулся. И с чего это она такая смелая? Неужели всерьёз думает, что закон её защитит? Что слова могут остановить его? Он усмехнулся сам себе  - коротко, без радости. Звук вышел глухим в тишине салона. Нет, не думает. Она слишком умна, чтобы верить в такие сказки. Но она чувствует силу. Внутреннюю. Свою собственную. И это раздражало его до дрожи. До желания сломать. Подчинить. Доказать, что её сила  - иллюзия. В чём источник этой уверенности? Откуда у неё внутренний стержень, если его логика и методы бьют без промаха? Он не понимал. Но должен был разобраться. Обязательно. Её удар он пережил. Залечил. Запаковал обратно туда, откуда он вылез. Но было кое-что ещё  - куда более тревожное. Деррик откинулся на сиденье, закрыл глаза. Он никогда не видел снов. Его способность перемещаться между слоями реальности делала бессмысленной саму идею сновидений. Зачем сны, когда ты можешь видеть альтернативные реальности? Когда ты знаешь, что происходит в параллельных ветках? Но прошлой ночью, когда сознание всё-таки отпустило тело, она пришла. Сама. Без вызова, без сопротивления  - просто появилась. В его спальне. В его пространстве. Как будто всегда там была. Позволила коснуться. Позволила раздеть. Позволила всё. Деррик сжал кулаки на коленях. Ногти впились в ладони. Дыхание участилось помимо воли. Он помнил каждую деталь. Слишком ярко. Слишком чётко для сна. Он помнил, как брал её на своей постели  - резко, властно, с каким-то почти священным безумием, подчиняя. Её кожа под его пальцами. Горячая. Влажная. Живая. Вкус её губ. Звуки, которые она издавала. Как выгибалась. Как царапала ему спину. Как кричала его имя. В спальне из динамиков гремел "Deutschland", пульс в висках бился в такт басам. Тяжёлым. Неумолимым. «Du hast, du hast, du hast viel geweint». И это было… ошеломляюще. Правильно. Как будто так и должно было быть. А потом… Она лежала на смятых простынях без сил. Бледная, разлохмаченная, растерзанная, с его следами на теле. Синяки на бёдрах от его пальцев. Укусы на шее. Царапины. Его метки. Его собственность. Беззащитная. Его. Вся. Полностью. А из динамиков стереосистемы финальными аккордами всходило солнце. А за окном, свет заливал комнату. Золотой. Тёплый. Нереальный. От воспоминания по телу прошёл ток, вызывая почти физическую боль. Возбуждение. Острое. Неконтролируемое. Он едва не застонал вслух, сжав зубы. Слишком живо. Слишком реально. Слишком волнующе. Это было не похоже на сон. Это было похоже на память. Но память о том, чего не было. Не могло быть. Пока не могло. Ослабил узел галстука  - давил на горло, душил. Выдохнул, словно сгоняя жар. Потянулся, открыл мини-холодильник, вытащил бутылку воды. Конденсат стекал по стеклу. Холодный. Влажный. Сделал жадный глоток. Ледяная влага обожгла горло, вернула ясность. Немного. Недостаточно. Что это было? Отголосок другой реальности, той, где они могли быть… вместе? Той ветки, где она выбрала его? Или той, где он просто взял, не спрашивая? Но кто создал её? Он сам? Она? Деррик нахмурился, разглядывая своё отражение в бутылке  - искажённое, размытое. Он знал, что она могла это сделать  - способность, данная ей антигеном Зоны в её крови. Она создавала реальности. Перемещала сознание. Меняла вероятности. Может, она послала ему этот... образ? Намеренно? Проникла в его подсознание? Или это была всего лишь его…фантазия? Наваждение? Как у подростка в пубертате. Мокрый сон о недоступной девчонке. Мысль была унизительной. Оскорбительной. Он, Деррик Флетчер, у которого были лучшие женщины мира  - модели, актрисы, наследницы,  - видит влажные сны о строптивой колючей девчонке, которая его ненавидит? Он снова сделал глоток, теперь медленно. Вода плескалась в бутылке, отражая огни за окном. Стиснул зубы, чувствуя, как в нём снова просыпается раздражение. Ярость. На себя. На неё. На эту чёртову ситуацию. Она вызывала в нём реакции, которые он не мог контролировать. Физические. Эмоциональные. Иррациональные. Это было недопустимо. Неприемлемо. Он всегда контролировал. Всё. Всех. Себя в первую очередь. Но с ней... с ней этот контроль рушился. Трещал по швам. Как некачественная конструкция под нагрузкой. Флетчер закрыл глаза, опёршись затылком о подголовник. Кожа прохладная. Гладкая. Машина качнулась на повороте. Ему не нравилось то, что делала с ним эта женщина. Совсем не нравилось. Она была под кожей. В голове. В крови. Занозой. Вирусом. Одержимостью. Он хотел её. Физически - да, безусловно. Но не только. Он хотел сломать её. Подчинить. А ещё... он хотел, чтобы она посмотрела на него так, как смотрит на Костенко. С той мягкостью. С той нежностью. С той любовью. Мысль ударила, как пощёчина. Любовь. Он хочет её любви. Нет. Нет, нет, нет. Это не любовь. Это желание победить. Обладать. Контролировать. Но где-то в глубине - на самом дне холодного сознания - он знал: это ложь. Самообман. Она из пешки превращалась в переменную, сбивающую все его расчёты. Из объекта интереса - в... что? Навязчивую идею? Слабость? Необходимость? Деррик открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Крепкие. Ухоженные. Руки, которые строили империи. Управляли корпорациями. Контролировали судьбы. А сейчас эти руки дрожали. Еле заметно. Но дрожали. Из-за женщины, которая его ненавидит. Он усмехнулся. Горько. Зло. На себя. - Патология, - пробормотал он вслух. - Чистая клиническая патология. Машина остановилась. Дом. Его территория. Его крепость. Водитель открыл дверь. Деррик вышел, не глядя на него. Шагнул в холодный воздух. Ветер остужал разгорячённые мысли. Он поднялся в пентхаус. Тишина. Пустота. Никого. Как всегда. Прошёл в спальню. Та самая кровать. Те же простыни. Белые. Идеально выглаженные. Никаких следов. Никакой Леры. Только воспоминание. Образ. Фантазия. Деррик сел на край кровати. Провёл рукой по простыне. Холодная. Пустая. Он закрыл глаза. И снова увидел её - растрёпанную, измученную, его. В этой же комнате. На этой же кровати. - Скоро,  - тихо сказал он в пустоту.  - Очень скоро. Это было обещание. Или угроза. Или молитва. Он сам уже не знал. *** Я проснулась рано, без будильника, как обычно – привычка, сформированная годами. В рубашке Сергея. Так и уснула вчера в ней, чтобы снова не скатиться в мысли про Пашку. Ткань смялась за ночь, но всё ещё пахла им. Слабо. Почти неуловимо. Зато сейчас неприятно дёрнуло внутри. Мелькнула какая-то мысль, но тут же исчезла. Как рыба в мутной воде - видишь силуэт, но не можешь поймать. Ладно, догоню потом. Сейчас у меня было слишком много времени – пробежка сегодня отменялась – болела пораненная вчера нога. Ступня ныла тупой болью. Пластырь натирал. А мне ещё этой ногой на педаль в машине нажимать и потом ходить весь день в офисе. Нет, бегать сегодня – не самое лучшее решение, как бы ни хотелось. Я встала с кровати, осторожно ступая на больную ногу. И что мне делать эти два часа до работы? Но валяться в кровати, особенно пустой, совсем не хотелось. Холодные простыни. Отсутствие его тепла рядом. Нет, спасибо. Взяла ноутбук и решила немного поработать. Я устроилась на кухне за столом, открыла ноутбук и углубилась в чтение. Дело сложное. Запутанное. Интересное. Но не получалось сосредоточиться. Пашка постоянно звенел в голове. Его слова. Его тон. Его предательство. Мне вдруг почудилось, что я что-то не понимаю, не улавливаю смысла. Что-то было не так. Что-то важное пряталось между строк вчерашнего скандала. Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и сосредоточилась. Какая мысль забилась в уголок сознания и никак не хотела показываться? Я перебрала в памяти вчерашний диалог. Это было больно, но необходимо. Каждое слово. Каждую интонацию. Но нет, разум упорно буксовал. Почти как тогда, когда я пыталась определить, кто спас меня от насильника, и только через пару дней поняла про одеколон. Что же сейчас прятал от меня мой разум? Какую правду я не готова была увидеть? *** А с раннего утра в кабинете меня ждал неприятный сюрприз. Киняев. Без цветов. И без приглашения. Развалился на стуле, как у себя дома. Не в моём кресле – и на том спасибо. Ноги скрещены. Хозяин положения. Я застыла в дверях ровно на секунду. Сердце дёрнулось. Потом шагнула внутрь, захлопнула дверь чуть громче, чем следовало, и прошла мимо него, чувствуя, как его взгляд скользит за мной, цепляется за каждое движение, за звук каблуков. Физически ощутимый. Тяжёлый. Я уже не задавалась вопросом, что ему нужно – пустая трата времени. Я не могла ничего просчитать, не зная, какие козыри он держит в рукаве. Единственное, что я могла – не поддаваться на его провокации. Все эмоции, связанные с ним, уже давно улеглись, и сейчас он казался досадной помехой, не более. Молча сняла пальто и повесила в шкаф, поправила волосы и села в кресло. Ничего не говорила, пусть первый начнёт. - Доброе утро, Лера, – не выдержал он. Голос ровный. Почти дружелюбный. - Бывало добрее, - спокойно кивнула я. Но продолжать не стала. Всё равно он на мои вопросы не отвечает, какой смысл надрываться? Просто смотрела на него и гадала, когда ему надоест, и он свалит. Пауза затянулась. Секунды тянулись, как часы. Воздух натянулся между нами, как проволока. Тонкая. Готовая лопнуть. - Ты сегодня не бегала, - сказал он, пристально глядя на меня, словно пытаясь что-то прочесть на моём лице. – Почему? Голос его был спокойный, но глаза - нет. Там застывало что-то нервное, хищное. И это понятно – нутро выдаёт. Контроль над телом есть, над эмоциями - не всегда. Хоть он и старается. - Я обязана отчитываться? - мои брови взлетели вверх с удивлением и иронией. - Просто я… беспокоился, — выдавил он. С трудом. На лице не было привычной усмешки. Слишком мягко. Сменил тактику? Решил быть паинькой? Ой, что-то сильно сомневаюсь, что у него получится долго корчить из себя Ромео. - А не надо тебе за меня беспокоиться, - покачала я головой, складывая руки на груди. - Это не твоя зона ответственности. Ты забыл – у меня есть, кому за меня переживать. И это совсем не ты. Так что, расслабься. Он сжал челюсть. Мышца дёрнулась. Попала. — Лер, скажи честно, - откинулся на спинку стула, делая вид, что расслаблен. - Я тебя вчера напугал? Он прищурил глаза. Изучал. Было заметно, что то, что он увидел в моих глазах, ему не понравилось. Знать бы ещё, что он там искал. Страх? Смущение? Растерянность? Однако, как трогательно! И ни грамма раскаяния на лице. Только холодное любопытство. И ожидание. Я усмехнулась, глядя прямо ему в глаза: - Напугал? Серьёзно? Я же не шестнадцатилетняя школьница, чтобы дрожать от поцелуя, которого никто не просил. Чем таким особенным ты мог меня напугать? Он дёрнулся - почти незаметно, но я уловила. Плечи напряглись. Дыхание на секунду задержалось. - Ты сама этого хотела, - тихо сказал он, в голосе - металл и что-то ещё, горячее, опасное. И глаза сузились до щёлочек. - Правда? - я склонила голову, слегка улыбнувшись. Мягко. Почти нежно. - Тогда, может, в следующий раз попробуй спросить. Удивишься, сколько всего можно избежать. Например, пощёчины. Он прищурился. Глаза потемнели. Взгляд у него стал тот самый - когда в человеке уже полыхает ярость, но он вынужден её сдерживать, чтоб не выдать себя. Но уже показал всё с головой. Я видела. А у меня внутри было спокойно. Холодно. Я хотела, чтобы он взорвался. Чтобы не смог сдержаться. Потерял контроль. Показал себя настоящего. - Что ты вообще можешь сделать, Киняев?  - добавила я тише, почти ласково, наклоняясь к нему через стол.  - Кроме как хватать женщин силой, когда слов не хватает? Он сжал губы. Побелели. Дыхание участилось. Тишина повисла между нами густая, вязкая, почти осязаемая. Можно было резать ножом. На лице у него дрогнула тень. И раздражение в нём зашевелилось, ощутимо, как жар от работающего двигателя. Я почти чувствовала, как в нём нарастает давление. Стрелка тахометра в красной зоне. Почти предел. Разговор у нас с ним не клеился. Оно и понятно, о чём мне было с ним разговаривать? Но он не уходил. Сидел. Смотрел. Ждал. - Почему не спрашиваешь, зачем пришёл? - наконец выдал он, глядя испытующе. Что с ним случилось? Поглупел за ночь? Более тупого вопроса было сложно придумать. Я с удовлетворением почувствовала, что мой сарказм, наконец, проснулся. Выспался. И готов брызгать ядовитыми каплями. - Потому что задавала этот вопрос всю прошлую неделю,  - пожала плечами.  - И не услышала ни одного внятного ответа. Что, теперь вдруг созрел? Что изменилось сейчас? - Я приехал извиниться, – вдруг сказал он, и снова подался ближе ко мне. Через стол. В моё пространство. Я закашлялась и чуть не выпала с кресла, так это было неожиданно. Придушенный смешок сорвался сам. Нервный. Искренний. - Что? Повтори, пожалуйста, я плохо расслышала из-за когнитивного диссонанса. Абсолютно неправдоподобно. Деррик Флетчер извиняется? Солнце встало на западе? Земля перестала вращаться? Итак, он сменил тактику. Посмотрим… - Я повёл себя грубо. И нетактично. И ещё нагло, агрессивно и по-сволочному, - мысленно добавила я, продолжая смотреть на него с лёгкой усмешкой. - И я хочу принести извинения, - продолжил он тоном святого, только что сошедшего с иконы. Смиренно. Стараясь казаться искренним. - Принёс? - я приподняла бровь. - Отлично. Теперь можешь уносить обратно. Я не коллекционирую фальшь. Он не отреагировал. Только медленно потянулся к внутреннему карману пальто, достал бархатный футляр и положил на стол и подтолкнул ко мне. Движение плавное. Отрепетированное. Боже, какая мелодрама. Я не удержалась - рассмеялась. - Серьёзно? Ты смотрел слишком много старых фильмов с подписями "для души"? Любопытство всё же победило  - я взяла футляр, щёлкнула замком.  Внутри  - переливаясь в электрическом свете лампы, лежал браслет. Платина. Бриллианты. Очень красивый. Очень дорогой. Мой стиль  - мерзавец угадал. Изящный. Сдержанный. Элегантный. Вкус у него совпадал с моим, сложно было это не признать. Я закрыла футляр, медленно положила его обратно, взглядом поймав его напряжение. Он замер. Ждал. Надеялся? - Купить меня хочешь? – улыбнулась ласково. Ядовито. - Нет, - ответил он, и голос дрогнул. Едва заметно. – Просто хотел извиниться. – Тебе не понравилось? - Понравилось, - честно ответила я. Просто не было смысла врать. Он увидел бы. – Красиво. Дорого. Со вкусом. - Тогда в чём причина? Почему ты не взяла? - В тебе, - просто ответила я, глядя прямо в глаза. – Ты мне слишком никто, чтобы дарить подобные подарки. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались. Побелели костяшки. Ледяное спокойствие я чувствовала почти физически - как грозу перед вспышкой. Электричество просто чувствовалось в воздухе. Он и сейчас не сорвался. Только медленно кивнул, будто запоминал. Записывал. Откладывал на потом. Молчал. Смотрел на меня с тем самым выражением, где в одном взгляде смешались злость, желание и страсть. Я почти видела, как у него сводит челюсти, как ходят желваками скулы - он с трудом сдерживал ярость. Контроль на пределе. Ещё чуть-чуть - и сорвётся. Секунду я даже подумала, что сейчас он встанет и сделает шаг ко мне. Схватит. Снова заставит. Но не сделал. Удержался. Каким-то невероятным усилием воли. Я знала, зачем он пришёл. Не за прощением, не за извинениями - за реакцией. Ему нужно было почувствовать, что всё ещё может влиять, вызывать отклик, ломать границы. Что я не равнодушна. Что он проникает под кожу. Только вот в этот раз - не вышло. Провал. Я взяла футляр и мягко подтолкнула обратно к нему. Бархат скользнул по полированному дереву. - Забирай. Мне не нужны твои извинения. Так же как тебе моё прощение. Я ни на грамм не верю в твою искренность. Дальше что? Есть ещё козыри в рукаве? Угол его губ дёрнулся. Вверх. Вниз. Не понять. Он засмеялся. Но смех больше напоминал сдавленный рык. Звериный. Опасный. - Осторожнее, Лера, - произнёс он, не глядя на меня, разглядывая свои руки. - Когда играешь с огнём, можно обжечься. Я подалась вперёд, глядя прямо ему в глаза. Не знаю, что на меня нашло, что я решила дёргать тигра за усы. Но слова вырвались сами: - Предлагаешь мне поиграть с твоим огнём? «Spiel mit mir»? В глазах у него вспыхнуло что-то тёмное, почти чёрное. Зрачки расширились. На мгновение я даже почувствовала исходящее от него тепло - злость, едва сдерживаемую, почти животную. Жар. Опасность. Но он всё равно не двинулся. Не дал себе сорваться. Сидел. Как статуя. Как хищник перед прыжком. - Но твой огонь мне не нужен, Деррик. – методично добивала я, - Ты напрасно горишь. Киняев резко выпрямился. Рывок. Дыхание стало резким, словно его что-то ударило. В солнечное сплетение. Без предупреждения. - Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?  - в голосе звенела ярость, сдержанная, но готовая сорваться. Тонкая грань. Последняя. - Ещё как,  - ответила я холодно, скрестив руки на груди.  - С мужчиной, который перепутал самоуверенность с правом. Он вскочил. Резко. Стул качнулся. Шагнул ко мне и навис надо мной, вцепившись в ручки кресла - слишком близко. Его запах. Его тепло. Его ярость. Я посмотрела снизу вверх  - спокойно, насмешливо  - и сказала: - У тебя нет права прикасаться ко мне, Киняев. И никогда не будет. Запомни это. Слова лёгкие. Почти воздушные. Но в них  - сталь. Как клинок. Он смотрел несколько секунд. Не дышал. Не моргал. Потом резко отвернулся и направился к двери. Шаги тяжёлые. Быстрые. Уже у порога задержался, коротко выдохнул и сжал кулаки так, что я услышала хруст костяшек. - Ты... даже не представляешь, чем играешь, - процедил он и, не дожидаясь ответа, резко вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Воздух ещё дрожал от его присутствия. Запах одеколона повис в комнате. А я всё стояла, чувствуя, как по венам гуляет адреналин. Руки дрожали. Сердце колотилось. Дыхание сбилось. Смех рвался изнутри - но это от нервного перенапряжения. Разрядка. Я дала ему выйти. Только потом позволила себе выдохнуть. Я уселась на край стола, опёрлась локтями на колени. Посмотрела на дверь. По-моему, я немного перестаралась. Но, чёрт возьми, как же это было приятно. Видеть, как он теряет контроль. Как трещит его маска. Как проявляется настоящий — не холодный расчёт, а живая, горячая ярость. Я выиграла этот раунд. Чисто. Красиво. Но что-то подсказывало — он не простит. Не забудет. И вернётся. Работать сегодня явно не получится. Киняев выбил из колеи. Опять. Я откинулась в кресле, закрыла глаза.