Часть 36

Деррик снова стоял у панорамного окна, глядя на огни города. Москва раскинулась внизу бесконечным морем света — миллионы окон, неоновые вывески, полосы автомобильных фар. Обычно этот вид успокаивал, давал ощущение контроля, власти над всем этим муравейником. Но не сегодня. Сегодня спокойствия в душе не было. Была бушующая, испепеляющая ярость. Она хлынула откуда-то из глубины, из самого нутра, захлестнула волной, поглощая целиком, не оставляя места для разума. Жаркая волна прокатилась по телу от затылка до пяток, оставив после себя дрожь в пальцах. Мелкую, предательскую дрожь, которую он не мог контролировать. Он буквально видел, как вибрирует бокал с виски в его руке, янтарная жидкость колышется, лед позвякивает о стекло - всё это отражало внутреннее состояние, которое он так тщательно пытался скрыть от самого себя. Деррик поднес бокал к губам, сделал глоток. Виски обжег горло, но не принес облегчения. Сегодня она рвала его на части. Методично, беспощадно, как волчица. Почти спровоцировала на срыв. Почти добила окончательно. Каждое слово - выверенный удар, точный и жестокий. Она целилась туда, где больнее всего, зная слабые места, которых, как он думал, у него не осталось. И он… почти любил ее за это. За это безумное безрассудство, за стальную жесткость, скрытую под внешней хрупкостью, за пульсирующую боль, которую она причиняла просто своим существованием. Потому что с ней он чувствовал себя… живым. Настоящим. Не холодным приложением к Зоне, не машиной для выполнения задач, не бесчувственным инструментом - а существом с горящими нервами и пульсом, который сейчас рвался под кожей, стучал в висках оглушающим ритмом. Он провел ладонью по лицу, сжал переносицу. Когда в последний раз он вообще что-то чувствовал так остро? Он уже давно не чувствовал боль. Настоящую боль. Его чувства были словно под наркозом, холодные и оцепенелые, замороженные где-то глубоко внутри. Вообще ничего не чувствовал - ни радости, ни гнева, ни страха. Только пустоту, ледяную и комфортную в своей предсказуемости. Пока не встретил ее. Деррик закрыл глаза, и перед внутренним взором возникло ее лицо. Светлые волосы, высокие скулы, серо-зеленые глаза. Такую неприступную, не похожую на других женщин, которые вились вокруг него, готовые на всё ради его внимания. Сильную, независимую, циничную до мозга костей. Прекрасную, с глазами цвета холодного дымчатого халцедона, которые могли одновременно ласкать и вырезать сердце без наркоза. Музыка, которой они оба отдавали предпочтение - Rammstein, грубая, жесткая, без сантиментов - была как знак свыше. Схожесть вкусов обостряла притяжение, делала встречу неизбежной, как столкновение двух планет, которые слишком долго кружили по одной орбите. Он… поддался. Позволил себе это. Потянулся к ней всей своей сущностью, всем тем, что еще оставалось живого в его выжженной душе. И она оттолкнула его. Воспоминание обожгло острее, чем виски. Деррик стиснул челюсть, чувствуя, как желваки ходят под кожей. Она была права - он пылал. Горел, как факел, весь от макушки до пяток. Но она отшвырнула его, оскалилась, выставив защиту, не давая приблизиться даже на дюйм, даже на миллиметр. «У тебя нет права прикасаться ко мне... И никогда не будет. Запомни это». Слова, которые вонзились в него, как ножи. Горели в памяти, выжигая нутро каждый раз, когда он их вспоминал. А вспоминал он их постоянно - они крутились в голове на repeat, не давая покоя ни днем, ни ночью. Проклятье! У Костенко это право было! Деррик развернулся к окну спиной, прошелся по кабинету. Шаги глухо отдавались по мрамору. Он заново пережил этот момент - видел сегодня, как она бежала к нему на парковке. Сбегала по ступенькам, едва не спотыкаясь на каблуках, лицо светилось. Как тот встретил ее, как присвоил, схватил в объятия. Как она целовала его, обнимала за шею. Как растворилась в нем, отдалась этому моменту полностью. Деррик стиснул челюсти так сильно, что заскрипели зубы. Боль пронзила височные мышцы, но он не разжал зубов. Лед в стакане тихо, почти издевательски звякнул о стекло, напоминая о собственной беспомощности. Он впился взглядом в бокал, словно тот был виноват во всем. Сделал резкий, глубокий глоток. Ледяная жидкость опалила горло огнем, едва притушив внутренний пожар, который разрастался с каждой секундой. Недостаточно. Совершенно недостаточно. Он мог убить Костенко снова. Здесь. Прямо сейчас. В этой реальности, где тот еще дышал, ходил, касался ее. Ему достаточно было сделать один звонок - всего один - и этой досадной помехи бы не существовало более. Исчез бы даже образ того, что стояло между ними. Его палец дернулся инстинктивно, рука потянулась к телефону на столе, почти набирая знакомый номер. Но он остановился, разжав пальцы. Какой в этом смысл? От того, что он уничтожит ее верного пса, ее любовника - Лера не придет к нему. Не сама. А ему нужна была именно она сама, по собственной воле. Если он даже выкосит всех вокруг, превратит ее мир в пепелище, она не придёт. Она никогда не была придатком, вещью, которую можно купить, присвоить силой… даже тишиной чужих могил, даже кровью на его руках. Деррик прекрасно это понимал - и это сводило с ума сильнее всего. Ему нужно было не просто уничтожить Костенко, стереть его в порошок. Ему нужно было, чтобы она сама захотела быть его. Выбрала его. Пришла сама, без принуждения, без угроз. Ему необходимо было ее касаться! С каждым днем это желание становилось невыносимее. Его ладони горели от этого желания, буквально пылали, как будто он сунул их в огонь! С правом или без него - уже не имело значения! Схватить ее, прижать к стене, подавить это сопротивление, подчинить себе. Сломить. Увидеть безвольной, дрожащей, податливой в своей постели на смятых простынях, под собой, открытую и беззащитную - вот что сводило с ума сильнее любых убийств, любой власти, любых денег. Это желание пожирало его изнутри, не оставляя места ни для чего другого. Он больше не мог мириться с этим занавесом, этой стеной, что она возводила между ними. Всё - игра слов, цветы, которые он присылал, браслет - было лишь фасадом, красивой оберткой. Ему нужно было то, что за ним. Её тело, её кровь, пульсирующая под тонкой кожей, её дыхание на своих губах, её стоны в темноте. Деррик закрыл глаза, и воспоминание нахлынуло с такой силой, что перехватило дыхание. Он вспомнил запах её волос - какой-то цветочный шампунь, духи, её собственный запах под всем этим. Вспомнил, как цеплялся за них пальцами в той реальности, которая была и не была одновременно. Воспоминание вспыхнуло яркой картинкой внутри, четкой, как фотография, и дрожь пошла по всему телу - от затылка вниз по позвоночнику, разливаясь жаром в паху. Его ярость достигла предела. Она кипела, бурлила, требовала выхода. Настолько, что внутри все сжалось в тугой, болезненный, пульсирующий узел где-то под ребрами. Грудную клетку сдавило невидимой рукой так, что стало трудно дышать. Воздух застревал в горле, не доходя до легких. Нужно было выпустить это. Сейчас. Немедленно. Он напрягся, чувствуя, как наливаются силой мышцы. Размахнулся изо всех сил, вложив в движение всю свою ненависть, всю невыносимую боль, и швырнул стакан в стену напротив. Звон разбивающегося бокала оглушительно разорвал тишину кабинета, как взрыв гранаты. Хрустальные осколки брызнули во все стороны, как мелкие осколки его самообладания, рассыпаясь по мрамору с тихим звоном. Виски потекло по белой стене темными потеками, оставляя влажные следы. Легче не стало. Совсем. Он подошел к окну снова, уперся ладонями в холодное стекло. Его отражение смотрело на него из темноты - искаженное, звериное. Он искаженно оскалился этому отражению, этой версии себя, которую никто никогда не видел. Звериный оскал хищника, который загнал добычу в угол. Или загнал в угол себя. Ну нет... Решение вспыхнуло в нём мгновенно, холодное и беспощадное, как лезвие ножа. Ясное, четкое, неизбежное. Игры закончились. Она поедет в Припять. Хочет она того или нет. Это решено, высечено в камне, написано кровью. Он сделает так, чтобы у неё не осталось выбора. Загонит в такую ситуацию, из которой есть только один выход - туда, в Зону. Конечно, Костенко поедет за ней. Это неизбежно - он как цепной пес, который не отпустит свою хозяйку ни на шаг. Что ж, тем хуже для него. Тем лучше для Деррика. Там, в Припяти, он будет на своей территории. В Зоне, которую знал лучше, чем свои карманы. Где каждая аномалия, каждый переход, каждое укрытие принадлежали ему. И он уничтожит Костенко снова. Но на этот раз окончательно, без шансов на возвращение. Вырвет с корнем, сотрет в пыль. И заберет Леру. Её кровь, её тело, её душу, её всю - целиком, без остатка. Прижмет к себе так крепко, что она не сможет вырваться. Навсегда. И обретет, наконец, это проклятое свободу, эту разрядку, этот покой, который даст только обладание ею. Деррик отстранился от окна, посмотрел вниз на осколки хрусталя, блестящие на полу. Дрожь пальцев утихла, уступив место холодной решимости. Ярость трансформировалась в план - четкий, выверенный, смертельный. Игры окончены. Вся эта возня с цветами, комплиментами, попытками соблазнить - всё это в прошлом. Теперь начиналась охота. Настоящая охота, где он был хищником, а она - добычей, которая еще не знала, что уже поймана. Он медленно улыбнулся своему отражению. Улыбка была хищной, обещающей. Слова песни всплыли в памяти сами, точно описывая то, что он чувствовал. То древнее, первобытное желание, которое не оставляло его ни на секунду. Охотник, почуявший добычу. *** Это было наше утро. Самое обычное и одновременно невероятное. Рука Сергея, тяжелая и теплая, прижимала меня к себе, обнимая за талию. Его дыхание рядом — спокойное, размеренное, знакомое до мелочей. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается за моей спиной, как его тепло окутывает меня. Невыносимо правильно утро. Такое, каким оно и должно быть. Такое, о котором мечтала все эти дни без него. Неправильным было только то, что я молчала про Киняева. Эта мысль кольнула холодом, разрушая идиллию. Я сжала губы, глядя на полоску света, пробивающуюся сквозь шторы. Я не представляла, как преподнести эту очень спорную историю, чтобы всё не рухнуло в один момент. Патовая ситуация, безвыходная. Не рассказать нельзя - рано или поздно правда всплывет. Рассказать - невозможно, потому что любой исход этого разговора вел к катастрофе. Тем более, когда конкретной угрозы от него не было. Пока не было. Его сомнительное чувство ко мне я в расчет не брала - это было вторично. Не то чтобы я не верила в то, что он вдруг воспылал ко мне страстью. Вполне мог, почему нет. Не он первый, не он последний. Мужчины влюблялись или думали, что влюблялись. Но это точно были не все его мотивы постоянно крутиться вокруг меня, присылать цветы, устраивать эти встречи. Я чувствовала нутром, всеми фибрами души, что за всем этим у него прячется и что-то другое - расчет, какое-то холодное «надо». Цель, о которой он молчал. Я догадывалась, чего ему стоило наступить на горло собственному эго вчера и прийти с извинениями после того, как я его выставила. В собственной своеобразной манере, конечно  - с золотом-бриллиантами, с этим чертовым браслетом. Но ведь пришел. Переступил через себя. А он совсем не создавал впечатления человека, который прощает обиды и забывает унижения. Таких, как он, не проймешь словами. Значит, надо позарез. Значит, я ему нужна для чего-то важного. А обиду он затаил - это точно. Спрятал глубоко, но не забыл. Самообладания ему не занимать. Но, что же он хочет? В чем его игра? В прошлый раз мы с Пашкой были нужны ему в Чернобыле. И если с Пашкой более-менее понятно  - кровь Зоны в нем, аномалии, вся эта мистика — то я-то ему нахрена сдалась? А, ну да, точно. Я была нужна не ему, а Сорокину. Дружелюбное привидение, блин! Ну хорошо. А теперь что? Реальность поменялась, события пошли по-другому. Сергей от меня не ушел. Пока. Я поджала губы при этой мысли. Слово «пока» резануло по нервам. Я перевела взгляд на него, повернув голову. Он все еще спал, не отпуская меня даже во сне. Лицо спокойное, расслабленное, чуть нахмуренное - как всегда, когда не до конца отключается от мира, когда даже в сне остается настороже. Я улыбнулась непроизвольно, глядя на него. Моя сила. Моя слабость. Мой человек. Мой. Но вернулась мыслями обратно, к проблеме, которая не решалась сама собой. Сегодня пятница. В прошлый раз именно в пятницу все рухнуло - Киняев подставил меня перед Сергеем, мы поссорились из-за его ревности, и он уехал, хлопнув дверью. Так что события вполне могут и повториться, пойти по той же схеме. Хотя нет, не могут. Не должны. Я снова посмотрела на Костенко, изучая каждую черту его лица. Сейчас все по-другому. Сейчас он мой, а я его. Это было абсолютно и непреложно. Без всяких сомнений, без оговорок. Мы проговорили это, прожили, прочувствовали. Поэтому ссора на этой почве невозможна. Мы другие теперь. Конечно, Киняев может спровоцировать Сергея как-то еще. Это в его стиле - манипулировать, подстраивать ситуации. Но это фигово. Очень фигово. Сергей отреагирует, это несомненно. Он не сможет по-другому, не в его характере сдерживаться, когда дело касается меня. Это будет вызов для него, который он не сможет проигнорировать. И чем это все для нас закончится  - думать не хочется. Мороз пробежал по спине от одной только мысли. У Киняева огромные возможности, связи, деньги, влияние  - даже без учета его паранормальных способностей. Поэтому надо приложить все усилия, чтобы они вообще не пересеклись. Развести по разным углам ринга и держать там. Расскажу Сергею  - не удержу его. Он ринется туда немедленно, как танк, сметая все на пути. А если они встретятся случайно  - боюсь, не удержится Киняев. И тогда… Я вздохнула тяжело, чувствуя, как сжимается сердце от этих мыслей. Мне опять нужно врать. Снова. Это неизбежно, как смена дня и ночи. Правда грозила большой бедой, катастрофой. А ложь… ложь давала шанс. Хотя бы временный. - Ты снова думаешь о ком-то другом,  - прозвучал рядом голос, низкий, хрипловатый от сна. Я резко повернулась к Сергею, вздрогнув от неожиданности. Сердце подскочило к горлу. Он смотрел на меня  - сонно, но внимательно, чуть в упор, без улыбки. Глаза цепкие, изучающие. Интересно, как долго он уже не спит? Сколько наблюдал за мной? - Сереж, я всегда думаю о тебе. И сейчас тоже,  - я потянулась к нему, положила ладонь на его грудь, чувствуя тепло кожи. И это было правдой. Почти. Технически  - правдой. Я только о нем и думаю, как не столкнуть его случайно с Киняевым, как защитить, как сохранить то, что у нас есть. Да, и про мерзавца думаю, но ведь и про Сергея тоже! Все крутится вокруг него, вокруг нас. - Лер, все же, как получилось, что мы расстались?  - снова спросил он, не отводя взгляда. Опять! Я внутренне застонала. Вот не дает ему это покоя, как заноза в пальце. Грызет его, не отпускает. Я вздохнула, набирая воздуха в легкие. Как объяснить ему, что это был тот случай, когда меньше знаешь - крепче спишь, лучше себя чувствуешь. Хотя в его случае было, скорее, наоборот. Если он что-то не понимал, не мог разложить по полочкам, то вполне мог сон и потерять. Вертелся бы всю ночь, перебирая варианты. - Я почти всю ночь думал, - признался он, тут же подтверждая мои мысли. Голос был усталым, с легкой горечью. - Это мог быть только другой мужчина. Это единственное, чего бы я не выдержал. Прямо в точку. В самую больную точку. Мужчина - да. Только совсем не так, как он предположил. - Ты всю ночь думал про это? Я мысленно хмыкнула. Ну конечно, что и требовалось доказать - следователь в нем не умрет никогда. Даже в постели, даже после того, что было между нами. Всегда анализирует, ищет логику. И как ему рассказать про Киняева? - Да. Почти. Но ответа не нашел. Чувствую одно, факты говорят другое. Его рука на моей талии напряглась, пальцы слегка сжались. Он ждал. Я выдохнула медленно, глядя ему в глаза, не отводя взгляда. Нужно было звучать убедительно. Искренне. Потому что это была правда - в этой части точно правда. - Сереж, не было никакого другого мужчины. Ни тогда, ни сейчас. Я с тобой, твоя. Всегда. Каждое слово было взвешенным, твердым. Я вложила в них всю искренность, на которую была способна. - Ты сказала «сейчас»… - он напрягся, все тело стало жестким, как струна, - Поясни. Твою ж мать! Я едва удержалась, чтобы не выругаться вслух. Отвечать на это было нельзя. Совсем нельзя. Это была ловушка, из которой не было выхода. - Думаешь, как бы получше соврать? - усмехнулся он, но без злости, без издевки. Скорее, с горечью, которая резанула больнее любого обвинения. - Нет, Сереж, - стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, без дрожи, сказала я. - Думаю, почему, когда я сказала тебе, что я с тобой и твоя, ты услышал только «сейчас». Слово, которое во всей моей фразе было самым несущественным. Я сказала это без обиды, спокойно, немного с упреком. Просто необходимо было сместить акцент разговора, перевести стрелки, заставить его задуматься о другом. Это была манипуляция, да. Я прекрасно это понимала. Но что мне оставалось делать? Какой выбор у меня был? Он долго не отвечал. Просто смотрел, сверлил взглядом, будто пытался прочитать мысли, увидеть правду за словами. Я выдержала этот взгляд, не моргая, не отводя глаз. А потом он повернулся резким движением и навис надо мной, накрывая своим телом, блокируя побег. Вот так лучше. Гораздо лучше. Акценты начали расставляться в нужном ключе, разговор уходил в другое русло. Я обвила его руками за шею, притянула к себе крепко, почти уложив сверху. Мне нужна была сейчас его тяжесть, это ощущение, что он здесь, что он настоящий. Как и всегда. Так было правильно. Так - по-настоящему. Его губы - жадные, требовательные, почти грубые - накрыли мои. Я ответила с той же силой, прижала его затылок сильнее ладонью, не отпускала, вжимаясь в него всем телом. Но он и не пытался отстраниться. Только губы его скользнули ниже, оставляя горячий след на коже, на шею, в ложбинку у ключицы. - Я без тебя с ума сходил, - прошептал он, не отрываясь, прерывисто. Слова прожигали кожу. Спускаясь ниже, к груди. Руки скользили по бокам, по животу, оставляя огненные дорожки. Я чувствовала это его безумие - знакомое, родное, сводящее с ума меня тоже, разжигающее во мне тот же огонь. Горячие, настойчивые губы накрыли грудь, обожгли так, что я выгнулась дугой, не в силах сдержаться. По венам побежал горячий поток, разливаясь волной по всему телу. Пальцы сами вцепились ему в плечи, ногти впились в кожу. Он уже целовал живот, спускаясь все ниже, и кожа горела от этих прикосновений, покрывалась мурашками, а внутри огненной спиралью скручивался жар, становясь нестерпимым. Я чувствовала, как дрожит от нетерпения его тело, горячее, сильное, напряженное как пружина. Под моими пальцами напрягались мышцы спины, перекатывались под кожей. Его ладонь прошла по внутренней стороне бедра, медленно, дразняще, мягко надавливая. А потом резко сжал бедра, раздвинул ноги одним властным движением. Я вскрикнула от неожиданности, от этой силы. Мои ногти впились в его спину, оставляя красные полосы. Не выдерживая напряжения, я застонала - он нужен был мне весь, целиком, сейчас, немедленно, мой. Он тут же откликнулся, вошел в меня одним толчком и замер. От этого движения по коже пробежал электрический ток, и я дернулась, прерывисто вдохнула, хватая ртом воздух. Открыла глаза, не помня, когда их закрыла. Он смотрел на меня, пристально, не отрываясь, изучая мою реакцию, каждую эмоцию на лице. Не отводя взгляда, двинулся вперед, медленно, глубоко. Вот так, глаза в глаза - это было откровение, которое невероятно заводило, лишало остатков разума. Слишком интимно, слишком близко. Я обвила его ногами, притягивая сильнее, требуя еще и еще. Тело само рвалось навстречу, двигалось в такт. В этом не было игры, кокетства, притворства. Это был порыв - жадный, рвущий, почти безумный, животный. Чистая потребность друг в друге. Он двигался медленно, но сильно, держа меня так, словно боялся потерять даже на секунду, словно я могла исчезнуть. Каждый толчок - призыв, вызов, признание одновременно. По-прежнему не отрывая потемневших от страсти глаз от моих, сверля взглядом, видя меня насквозь. Волна дрожи пробежала по всему телу от пальцев ног до макушки, сердце готово было вырваться из груди, билось где-то в горле. Я вжалась в него сильнее, сливаясь в одно целое. И внезапно раскаленная пружина внутри распрямилась, взорвалась, обдала все внутри брызгами раскаленной лавы. Я закричала, не в силах сдержаться, даже не пытаясь. На мгновение все закрутилось вокруг, растворилось в белой вспышке, и вдруг он - с глухим стоном упавший на меня всем весом, прижимая к постели, заземляя, возвращая в реальность. Позже мы лежали, не говоря ни слова. Молчание было комфортным, теплым. Его рука всё так же держала меня за талию, крепко, собственнически. Я чувствовала каждую его мышцу, каждое напряжение, которое медленно уходило, каждую силу, которая одновременно давала безопасность и жгла внутри. Слушала его сердце, приложив ухо к груди. Оно билось быстро, сбивчиво, но уже ровнее, постепенно успокаиваясь. Но как ему рассказать про все, что он хотел знать, я все равно не знала. Ответа не было. Близость только отвлекала его на время, но не решила проблему, не сделала ее менее острой. Я снова сделала то же самое. Опять. Секс вместо слов. Тело вместо правды. В прошлый раз это стоило мне его. От этой мысли стало не по себе, холод скользнул по позвоночнику. Я прижалась к нему сильнее, боясь отпустить, боясь потерять снова. *** Я поставила перед ним тарелку с омлетом, стараясь не смотреть ему в глаза. Посуда мягко стукнула о столешницу. Омлет получился идеальным  - пышный, золотистый, с зеленью, именно таким, каким он любил. И, налив себе чай с молоком, присела рядом за стол. В кухне стоял плотный запах кофе — терпкий, густой, почти осязаемый, забивающий все остальные ароматы. Он висел в воздухе, въедался в одежду, оседал на коже. Я не любила этот аромат, никогда не любила - слишком резкий, слишком навязчивый. Но любила Сергея. Поэтому - смирилась. Пусть этот запах будет фоном нашего утра, нашей жизни. Его запах. Часть его, часть нас. Сергей бросил на меня внимательный взгляд, чуть прищурился - как будто пытался прочитать что-то между движениями, между вдохами, в том, как я держу чашку, как отвожу глаза. Этот его следовательский взгляд, который видел слишком много, который замечал каждую мелочь. Улыбнулась, откинув волосы с лица: -  Сереж, - сказала я, встречая его взгляд и не отводя глаз. - Не напрягайся. Запах кофе - это ты. Как это может мне не нравиться? Как я могу это не любить? Я потянулась к нему через стол и поцеловала, коротко, но с нажимом. На губах остался кофейный вкус - горьковатый, горячий, немного обжигающий, как он сам. Нормально. Даже хорошо. Может, и сама кофе скоро начну пить, перейду на темную сторону. Но пока исключительно в его исполнении, через его губы. - Не можешь без манипуляций? - усмехнулся он без злости, с легкой усмешкой в голосе. В его тоне не было обвинения - скорее констатация факта, который он давно принял. - А ты без контроля, - парировала я, улыбнувшись шире, я принимала его правила игры. - Так и живем. Он тихо хмыкнул, качнув головой, но уголок рта все-таки дрогнул, поползла вверх непроизвольная улыбка, которую он пытался скрыть. В этом мгновении было все: привычность, тепло, наши ссоры и примирения, все эти мелкие стычки, где никто не хочет победы, не стремится выиграть. Просто это были мы. Наша динамика, наш танец. И это было про принятие - он принимал мои манипуляции, я принимала его контроль, и как-то это работало, складывалось в единое целое. Я откусила бутерброд, посматривая на часы на стене. Стрелки показывали без десяти восемь. Надо поторопиться, иначе попаду в утреннюю пробку, которая растянется на час. - Я тебя отвезу сегодня, - сказал Сергей, отпивая кофе. - И вечером заберу. Я дернулась, как от удара током. Резко, слишком резко. Крошка хлеба попала в дыхательное горло, и я закашлялась, хватая ртом воздух. Класс! Самообладание - уровень Бог! Просто отлично! Сергей быстро поднялся и хлопнул меня ладонью по спине, помогая откашляться. - Что опять не так? - нахмурился он, глядя на меня с нескрываемым подозрением. Брови сошлись на переносице. - Не надо отвозить? Он замер, не убирая руки с моей спины, и между нами возникла тяжелая пауза. Секунды растягивались в вечность. В его взгляде - прямой вопрос, требование объяснений. А во мне привычное, горькое чувство: я сама себя загнала в ловушку всеми этими полуправдами и недосказанностями, этой паутиной лжи, которую плела день за днем. - Ну что ты опять надумал? - я прокашлялась последний раз, вытерла слезы, выступившие на глазах, стараясь звучать легко, даже с легким упреком.  - Просто подавилась. Я очень люблю, когда ты меня возишь. Да, вот так. Просто и честно. Что? Молчит твой детектор лжи? Потому что это правда! Стопроцентная правда, без капли обмана. Я действительно любила, когда он возил меня на работу  - эти утренние поездки, когда мы были вдвоем в замкнутом пространстве машины, когда никто не мог нас потревожить. Я даже улыбнулась искренне, вспоминая эти моменты. Он посмотрел на меня долго, изучающе, пытаясь поймать фальшь. Потом, к моему удивлению и облегчению, вдруг улыбнулся в ответ. Настоящей улыбкой, которая дошла до глаз, сделала их теплее. - Блин, Лера, нутром чую, что врешь, но не могу понять где, - он даже почти рассмеялся, качая головой. Оказывается, и так умеет - смеяться над ситуацией, над нами, над этой игрой в кошки-мышки. И это было… тепло. Приятно тепло внутри, как глоток горячего чая в холодный день. Осознавать, что рядом со мной он смеется, расслабляется, позволяет себе быть легким. Не всегда настороже, не всегда следователем, а просто человеком, который любит. - Поэтому выключай свой детектор, и поехали. Опоздаю ведь,  - сказала я, поднимаясь из-за стола. Потянулась за пиджаком, висевшем на спинке стула. На секунду он задержал мою руку, перехватив на лету. Его ладонь  - теплая, сильная. Я замерла, глядя на его пальцы, обхватившие мое запястье. Отпускать не хотелось. Этот момент  - простой, обыденный, но почему-то важный. Его рука на моей, тепло, которое перетекало от него ко мне. Я хотела остановить время, задержать это ощущение близости, ощущение «мы». Но вместе с этим - снова вернулось холодное понимание, накрывшее волной. Киняев может появиться сегодня. Вполне может - с цветами, с очередным браслетом, с этой своей неприятной улыбкой. И если они встретятся у офиса, если Сергей увидит его рядом со мной... Вот тогда детектор лжи станет самой маленькой моей проблемой. Самой незначительной в списке катастроф, которые могут произойти. Я сглотнула, отгоняя эти мысли, и сжала его руку в ответ, изображая уверенность, которой не чувствовала.