Часть 37

До обеда все было относительно спокойно. Пара встреч с клиентами, стандартные документы, рутинные звонки и обед со Светкой в кафе через дорогу. И никакого «Глобал Кинтек». Ни тени тревоги, ни намека на проблемы. Я даже расслабилась — позволила себе выдохнуть, отпустить то напряжение, что держало в тисках все утро. Сходила за чаем, наслаждаясь короткой передышкой. Поставила кружку на стол осторожно, отодвинув подальше документы. Не хватало еще залить их кипятком и переделывать все заново. Отодвинулась от стола на колесиках кресла. Устроилась удобнее, вытянув ноги под столом, откинулась на спинку и взяла телефон. Вдруг Сергей написал что-то — сообщение, смайлик, хоть что-нибудь. Пролистала экран — увы. Нет, не написал. Но это было в порядке вещей, он вообще не любитель переписок в рабочее время. Отложила телефон рядом с клавиатурой. Экран погас, оставив только черное зеркало. Я потянулась за кружкой. Обхватила ее руками, согревая озябшие пальцы о горячую керамику. И наконец отпила глоток, чувствуя, как тепло от чая разливается внутри, согревает, возвращает к жизни. Тишина в кабинете, тишина в голове. Редкий момент покоя. И в этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась. Кружка дернулась у меня в руках, чай плеснул на край. Стуча каблуками по ламинату, влетела Светка. Стремительно, как ведьма на помеле. Пиджак расстегнут, болтается на плечах. Верхняя пуговица на блузке тоже расстегнута. Но это нормально для нее. Закрыла за собой дверь и замерла, прислонившись к ней спиной. Таращилась на меня, как сова. Глазищи — как блюдца, круглые от шока. Дышала тяжело, грудь вздымалась часто. То ли бежала бегом через весь этаж, то ли привидение увидела. — Свет, ты чего? — я аккуратно поставила кружку на стол, вытерла капли салфеткой и уставилась на нее с недоумением. — Твой Киняев сейчас у директора! — выпалила Светка на одном дыхании, прижав руки к груди, как будто сердце выскочит. Господи! Горе-то какое! Вид у нее такой драматичный, как будто она снежного человека увидела или НЛО приземлилось на крыше. — И что? — спокойно спросила я, хотя внутри что-то противно зазвенело тонкой струной. Хорошего от Киняева ждать не приходилось — это я уже усвоила. Светка наконец отлепилась от двери и плюхнулась на стул напротив моего стола. Ноги свои прекрасные вытянула перед собой. Каблуки скрипнули по ламинату. Наклонилась ко мне через стол, почти положив грудь на столешницу, и испуганно выдохнула, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Снова про тебя говорят. Мне секретарша сказала. Она случайно услышала. Да, конечно, «случайно»! Я закатила глаза, не удержавшись. Эта женщина всё здесь слышит «случайно», шныряя по кабинетам, как крыса по закоулкам, прислушиваясь к каждому разговору, а потом с радостью разносит сплетни по всему офису. Подтянула кресло ближе к столу, взялась за бумаги, делая вид, что занята. — И что они там про меня говорят? — спросила я, складывая документы в аккуратную стопку механическими движениями. Не то чтобы было сильно интересно, но знать, что задумал Киняев, было бы точно не лишним. Знание — сила, и все такое. — Она не поняла, в чём именно дело, но твое имя он произносил несколько раз, — понизив голос еще больше, сказала Светка, оглядываясь на дверь. Я собрала документы в папку и снова взялась за чай. Усмехнулась Светкиным словам. Ага, произносил с придыханием, наверное! Еще бы он его не произносил — в нашей конторе с ним работаю только я одна. Других специалистов нет. Но вот что ему от начальника-то нужно? Тревога холодком прокатилась по позвоночнику, словно кто-то провел ледяным пальцем вдоль спины. Что еще за игры он затеял? Какую ловушку расставляет? Я сделала ещё глоток чая, уже остывшего. В любом случае, хрен с ним. Лишь бы здесь не объявился, в моем кабинете. Пусть ходит где угодно, только не сюда. — Тебе совсем не интересно, что они про тебя говорят? — удивилась Светка, всё ещё таращась на меня с недоумением. Но уселась нормально, выпрямилась. Пиджак поправила, пригладила волосы. — Нет, — я усмехнулась, снова отпивая чай. — Свет, если бы я обращала внимание на каждое слово, сказанное про меня — давно бы уже лечилась в дурдоме. Одна только секретарша шефа чего стоит со своими сплетнями. Поэтому, как говорится — собака лает, караван идет. — Собака — это Киняев? — внезапно рассмеялась Светка, откинувшись на стуле. Ножки противно скрипнули по полу. — Да, не любишь ты мужика. Я засмеялась в ответ, представив Киняева собакой. Нет, на собаку он точно был не похож. Скорее на хищника из семейства кошачьих — тигра, например. Такого же мерзкого, как Шерхан из "Маугли". Просто к слову пришлось сравнение. Светка лукаво посмотрела на меня, прищурив один глаз. — Заметь, сегодня про него ничего не спрашиваю, — она многозначительно кивнула. — Видела вчера тебя, когда ты к тому мужику летела. Как на крыльях. Вадим увидел бы — удавился от зависти. Блин! Точно! Светка же рядом стояла вчера на парковке, когда я, потеряв голову и остатки приличия, рванула к Сергею. И половина офиса видела, скорее всего, тоже — кто курил, кто к машинам шел. Поэтому-то сегодня все такие притихшие и загадочно посматривают, перешептываются. Твою ж мать! Я покрутила в руках карандаш нервно, постукивая им по столу. В Светкиной руке пискнул телефон. Она быстро взглянула на экран, и лицо изменилось — глаза расширились. Подскочила со стула так резко, что он едва не опрокинулся назад, ножки звонко стукнулись об пол. — Черт, начальник в отдел пришел, — она рванула к двери. — Я побежала, а то мне влетит! Я кивнула и снова взялась за кружку, делая последний глоток. Светка нервно распахнула дверь, выскочила в коридор. И тут же столкнулась с Киняевым, почти ткнувшись в него носом с разбега. Он возник в дверном проеме внезапно, как монумент, как статуя — в своем черном пальто с поднятым воротником и отлично сшитом костюме, который сидел на нем идеально, подчеркивая фигуру. — Ой, — Светка дернулась, посмотрела на него снизу вверх — он был намного выше — и проскользнула мимо, прижавшись к дверному косяку. Он равнодушно посторонился, даже не взглянув на нее. Подождал, пока она выйдет, исчезнет в коридоре, и вошел. Неспешно. Закрыл за собой дверь с тихим щелчком замка. В кабинете повисла тишина. Густая, плотная. Как перед грозой, когда воздух наэлектризован и ждешь первого удара грома. Я настороженно смотрела на него, не отводя взгляда. Вчера вроде бы была поставлена точка, пусть и тревожная. Но он пришел снова. Я молчала, ждала, что он скажет первым. Он задержался у двери на секунду, оперся спиной о створку, пристально смотря на меня изучающим взглядом. Потом медленно, не торопясь, прошёл к моему столу. Каждый шаг отдавался в тишине. Отодвинул стул. Расправил полы пальто с какой-то театральной небрежностью и сел напротив, скрестив ноги. Внешне — абсолютно спокойный, расслабленный. Но в глазах горели огоньки — яркие, лихорадочные. Хотя, может, это просто лампы отражались в его зрачках. Я не отводила взгляд, наблюдая за ним в упор, изучая. Пальцы нервно сжались на ручке кружки. — Здравствуй, Лера, — ровно сказал он, и голос прозвучал странно. Сегодня в нем не было привычной насмешки и вальяжности, той игривости, что раздражала. И это встревожило сильнее всего — когда хищник перестает играть, значит, переходит к делу. Я молчала. Ждала, не собираясь облегчать ему задачу. Держала в руках остывающий чай, как оружие или щит. Он наклонил голову набок, изучая меня с любопытством естествоиспытателя. В наступившей тишине я слышала его ровное дыхание — глубокое, спокойное. Наконец он заговорил, слегка прищурив глаза. — Ты сегодня снова не бегала в парке, — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Ты боишься меня, Лера. На этот раз это был не вопрос. Это было самодовольное утверждение. Констатация факта. Ему этот вывод явно нравился — я видела удовлетворение в его глазах. Ну ничего, сейчас я тебя разочарую, милый. — Твой вывод неверный, — усмехнулась я и демонстративно отпила из кружки, показывая, насколько мне все равно. Поставила ее на стол с легким стуком. — Я всего лишь порезала ногу. Бегать пока не могу. Его плечи напряглись под дорогой тканью костюма — я заметила это движение. А в глазах мелькнуло недоверие, острое, как вспышка. Но только на миг, на долю секунды. Потом хищный блеск вернулся обратно, еще ярче. — Ты врешь, — он усмехнулся с ленивой уверенностью, выпрямляясь на стуле, расправляя плечи. — Показать? — спросила я, откидываясь на спинку кресла, изображая полное спокойствие. Он вдруг подался вперёд резким движением. В этом было что-то животное — тихое, точное, опасное. Как тигр перед прыжком. Глаза сузились и потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. Взгляд стал плотным, осязаемым, как прикосновение — ощутимым почти физически, как будто он касался меня им. Казалось, воздух между нами сгустился, стал вязким, тяжелым. — Покажи, — низко сказал он, и голос прозвучал совсем по-другому. Хрипловатый, сорвавшийся, как будто застрял где-то между приказом и желанием, между требованием и мольбой. Холодок пробежал по спине волной, оставляя след мурашек на коже. Я почувствовала, как сердце сбилось с ритма — не от страха, нет, а от чего-то другого, более сложного, более опасного и тревожного. Его голос звучал слишком близко, слишком лично. И да, это было чертовски интимно. Настолько, что дыхание сбилось — от осознания, какой тонкой, прозрачной стала грань между игрой и тем, что происходит на самом деле. Между безопасностью и опасностью. Его взгляд медленно скользнул по моему лицу — задержался на губах, на изгибе шеи. Но не остановился. Опустился ниже, на прикрытой кружевным топом груди, задержался там чуть дольше, чем следовало, намного дольше. Я чувствовала этот взгляд кожей, как прикосновение горячих пальцев. И снова вернулся к лицу, к глазам. Воздух, казалось, наэлектризовался и потрескивал между нами, как перед грозой. Я почувствовала, как дыхание слегка сбилось, стало неровным. Это становилось неправильным. Очень неправильным. — Я пошутила, — я постаралась, чтобы мой голос звучал легко, небрежно. — Или ты по крови соскучился? — По крови… — повторил он глухо, отрешенно, будто в трансе, будто не слышал собственных слов. Но в то же мгновение дернул головой резко, возвращая себе контроль, стряхивая наваждение. И выдохнул тяжело, прикрыв на секунду глаза. Атмосфера в кабинете слегка разрядилась. Воздух стал легче, дышать — проще. — Зачем приехал? — спросила я, не надеясь на честный ответ. Просто чтобы сменить тему, перевести разговор в другое русло. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Припять, — он вдруг поднялся со стула и скрестил руки на груди, глядя на меня сверху вниз. От его неожиданной честности, прямоты я растерялась на секунду. Вот так в лоб, без манипуляций, схем и ловушек? Просто взял и сказал прямо? — А больше ты ничего не хочешь? — съязвила я, но внутри стало не по себе. Нас разделял стол — широкий, массивный, но вдруг он показался таким хрупким. Он стоял напротив, совершенно спокойный. Непробиваемый, как стена. — Хочу, — он медленно кивнул, и в этом признании была такая откровенность, что мурашки побежали по коже. — А ты уверена, что тебе нужно знать, что именно? Он двинулся — неторопливо, плавно, с какой-то беззвучной уверенностью хищника, крадущегося к добыче. Обошёл стол справа, шаги гулко, медленно отозвались в тишине кабинета. Я не шелохнулась, хотя сердце билось в груди быстро и неровно, колотилось где-то в горле. Он подошёл вплотную к моему креслу. Я чувствовала запах его одеколона — терпкий, древесный, дорогой, с нотками чего-то темного. Он наклонился. Слишком близко, вторгаясь в мое пространство. Его руки легли на подлокотники кресла с двух сторон, замкнув пространство вокруг меня в ловушку. Я ощутила, как спина непроизвольно прижалась к спинке кресла, пытаясь отодвинуться. Как в клетке. Как в капкане. Воздух между нами сгустился до предела. Я чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, ровное, спокойное, обжигающее. Слишком близко. Опасно близко. — Твой ответ, Лера, — произнёс он, глядя прямо в глаза, не моргая. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего — я видела каждую ресницу, каждую черточку, расширенные зрачки. Я не сразу смогла вдохнуть. Воздух застрял где-то в груди. Всё внутри было напряжено до предела — страх, злость, странное оцепенение, всё спуталось в один клубок. Я знала только одно — я не хочу знать, чего он хочет. Я вообще ничего не хочу о нем знать. Не хочу, чтобы он видел, как у меня перехватывает дыхание от его близости. Но он видел. Конечно, видел. Он все видел. — Отвали, — сказала я тихо, но отчетливо. Голос сорвался на последнем слоге, но всё равно прозвучал твёрдо, без дрожи. Он не шелохнулся. Не отстранился ни на миллиметр. Только уголок губ чуть дрогнул — то ли усмешка, то ли проверка на прочность, то ли удовольствие от моей реакции. — Не понял, — мягко произнёс он, явно получая удовольствие от каждой секунды этой близости. В его голосе была издевка, но и что-то еще — напряжение, которое он едва сдерживал. Я вдохнула, собираясь с силами, заставляя себя не отводить взгляд, смотреть ему в глаза. — Читай по губам, — чётко повторила я, — отвали. И медленно, демонстративно положила ладонь ему на грудь, чтобы оттолкнуть, создать дистанцию. Под пальцами — жар и пульс. Его сердце билось быстро, сбивчиво — не так спокойно, как он пытался показать. Слишком близко. Почти опасно. Слишком реально. Он не двинулся, не отстранился. Только вдохнул глубже, грудь под моей ладонью поднялась. Я чувствовала, как напряглись его мышцы под дорогой рубашкой. — Осторожнее, — его голос стал ниже, грубее, почти рычанием. Он смотрел на мои губы, не отрываясь, как загипнотизированный. — С такими словами можно обжечься. — А ты попробуй, — усмехнулась я, встречая его взгляд прямо, не отводя глаз. — Может, сгорит всё, что у тебя там ещё пылает. — И не нависай надо мной, как угроза империализма! — я оттолкнула его ладонью сильнее, с нажимом. Он выпрямился. Резко, как от удара. Отшатнулся. Вся эта тень власти и контроля словно спала с него, рассеялась. На миг я даже увидела — в глазах мелькнула ярость, сырая и неприкрытая. Потом пустота. Холодная, ледяная пустота, которая была страшнее гнева. — Ты играешь с огнём, Лера, — сказал он уже холодно, отстраненно. — И плохо понимаешь, где закончится твой сценарий. — Зато не ты его пишешь, — парировала я, поднимая подбородок. — Как сказать… — медленно произнёс он, делая шаг ко мне снова, угрожающе. — Ты рехнулся, Деррик! — сказала я, резко вставая с кресла. Отошла от него подальше, к окну, создавая расстояние. И со злостью продолжила, выплескивая накопившееся раздражение: — Ты ненормальный, если решил, что я куда-то с тобой поеду. Тем более туда, в Припять. После того, что там случилось. Ты, может, забыл, но у меня с Чернобылем связаны адски неприятные воспоминания. — Я ничего не забыл, — ответил он глухо, почти без выражения, но это звучало как угроза, как обещание. Он не двигался больше, только следил взглядом. Плотно. Не отрываясь ни на секунду. Как хищник следит за добычей, выбирая момент для броска. Я чувствовала этот взгляд кожей. Он словно касался, не касаясь. Гладил, жег. Смотрел долго, напряженно, будто решая, что со мной сделать — ударить, поцеловать или просто уйти. Но в итоге он развернулся и медленно пошел обратно к столу. Сел на свое место. Стул тихо скрипнул под его тяжестью. И вдруг всё в нём изменилось мгновенно. Лицо разгладилось, напряжение ушло. Взгляд стал отрешённым, почти ленивым, расслабленным. Он откинулся на спинку, переплёл пальцы, положив руки на стол спокойно — и по выражению лица я поняла: что-то придумал. Что-то пакостное, не иначе. План созрел. — Слушай, а почему ты меня так называешь? — неожиданно спросил он, с искренним любопытством глядя на меня, наклонив голову. — Меня так уже давно никто не звал. Дерриком. Я моргнула, не сразу перестроившись с напряжения на обычный разговор. Смена темы была слишком резкой. — А как мне тебя называть? — пожала плечами, чувствуя, как сердце всё ещё колотится. — Мы вроде перешли на «ты». И как мне к тебе обращаться? — я подняла бровь вопросительно. — Дима? Ну, это как-то не солидно, честное слово. Он чуть склонил голову, уголок губ дрогнул в легкой улыбке. И я вдруг поняла — ему нравится. Нравится, как звучит его имя в моём исполнении, с моим произношением. Твою ж мать! Только этого не хватало еще. Но я не могла позволить себе отвлечься на это. Мне нужен был холод. Контроль. И хоть немного воздуха в легкие. Он помолчал, наблюдая за мной пристально, изучающе. В его взгляде уже не было любопытства — только сосредоточенность, расчет. Он что-то обдумывал. Пауза затянулась, повисла между нами. — Скажи мне, Лера, — заговорил он наконец, и в голосе снова проступила мягкая насмешка. — Ты так стремилась вернуть Костенко. Ты сделала это. Ты вернулась сюда. Я замерла. Где-то внутри всё сжалось, как от внезапного холода, от ледяного прикосновения. Он говорил ровно, размеренно, но в его словах чувствовалось что-то чужое, хищное, что-то темное, что он обычно хорошо прятал за маской. — Но мне любопытно, — продолжил он, не отводя взгляда. — Ты действительно думаешь, что сделала лучший выбор? Неужели эта версия Костенко — та, которая сейчас перед тобой, — стоит всех тех усилий и жертв, на которые ты пошла в восемьдесят пятом? Я почувствовала, как кровь отливает от лица, становится холодно. Пальцы на секунду оцепенели, онемели. В груди кольнуло — памятью, болью, стыдом, всем сразу. Зачем он вспомнил 1985-й? Ладони похолодели, покрылись испариной. Он знал об этом. Знал то, о чем не должен был знать. — Я-то знаю, — его голос стал почти ласковым, мягким, обволакивающим, — что тебе было доступно большее. Гораздо большее. Он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. — Но ты выбрала то, что выбрала. Тебе не жаль? Я не сразу осознала, что он замолчал, ждет ответа. Потому что всё, что происходило внутри меня, было громче его слов, оглушало. Перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний — страсть, жар, пожирающий изнутри, чужие руки, сильные и уверенные, губы на коже, горячее дыхание… тот другой Сергей, из другого времени… тот, кого я пыталась забыть, вычеркнуть из памяти. Мурашки прошли по коже волной, дыхание сбилось предательски. Когда я подняла взгляд, он уже смотрел прямо на меня — не моргая, пристально, жадно. Я вдруг поняла с ледяной ясностью, что он наблюдает. Следит. Ловит каждое моё движение, каждый вдох, каждое дрожание ресниц, каждое изменение дыхания. Он читал меня, как открытую книгу. Он ждал реакции. И получил ее. Я хмуро посмотрела на него и вернулась в свое кресло, опустившись в него тяжело. Нужно было восстановить дистанцию. Сказать хотелось многое, но ни одно слово не подходило. Или слишком слабо, или совсем нецензурно. И вдруг он расхохотался. Громко, искренне, от души — так, что эхо отразилось от стен кабинета. Я даже не подозревала, что он так умеет смеяться. Интересно, что его так развеселило? Что он увидел во мне? — Лера, ты феноменальна! — наконец выдохнул он, смеясь так, будто увидел что-то до боли забавное, абсурдное. Я сжала губы в тонкую линию. Повторяется. Одни слова, а сути — ноль. Смеётся, будто услышал лучшую шутку года. С чего вдруг? Во мне поднималось раздражение, горячее и колючее. — Я тебе говорил про перспективы, про возможности, — пояснил он, уже спокойнее, но глаза всё ещё блестели от веселья. — А ты думаешь про измену своему Костенко. Он, всегда он… — Ну ты-то понятно, хотел бы себя на его место, — устало бросила я. Надоел. Достал уже. — Хотел бы, — спокойно кивнул он, и смех исчез мгновенно. И в этом признании не было ни иронии, ни шутки. Только правда. Голая, откровенная правда. — Потому что мы с тобой похожи, Лера. Как две половины одного целого. Я вскинула голову резко, уставившись на него. — Да не дай Бог! — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Он даже не моргнул, не обиделся. — Да, Лера. Да. Мы оба циничные, прагматичные, целеустремлённые. У нас схожие музыкальные пристрастия, вкусы, реакции. Я усмехнулась, покачав головой с недоверием. — Ты бредишь, Деррик. Как можно было вообще когда-то говорить с ним серьёзно? Он спятил окончательно. Он улыбнулся уголком губ. — Во мне Зона, в тебе — антиген Зоны. Чёрное и белое. Плюс и минус. Мы с тобой дополняем друг друга. Притягиваемся. Да что он несёт вообще? Совсем рехнулся, крыша поехала. — Учи математику, Киняев, — я хмыкнула, и в голосе зазвенел металл. — Минус и плюс при сложении дают ноль. Мгновенно от его расслабленности не осталось и следа. Он дёрнулся, будто я его ударила под дых, физически. Медленно встал, выпрямляясь во весь рост. Стул заскрежетал по ламинату неприятно. Взгляд стал ледяным, жестким, дыхание тяжёлым, почти слышным в тишине. Он шагнул ближе — и на секунду мне показалось, что он снова нависнет надо мной, прижмёт к креслу. Но он остановился в метре, замер. — Видит бог, я не хотел, Лера, — произнёс он устало, но в голосе застывал металл, холодная решимость. — Но ты вынуждаешь меня на крайние меры. — Угрожаешь? — я усмехнулась, но смех получился сухим, неубедительным. — Что ты мне можешь сделать? — Тебе — ничего. Тут ты права, — он кивнул холодно, отстраненно. — Но ты оглянись вокруг. Пауза. Тяжелая. Он дал мне время понять, осознать смысл. Он развернулся и вышел, не оглядываясь, не прощаясь. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Воздух будто остался стоять на месте. Тяжёлый, густой, пропитанный запахом его одеколона и моей злостью, страхом. Я сидела неподвижно несколько секунд, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле бешено, как тело отказывается верить, что он действительно ушёл, что угроза миновала. Руки тряслись. Я сжала их в кулаки, пытаясь успокоиться. «Но ты оглянись вокруг». Слова эхом звучали в голове. Что он имел в виду? Сергей. Он имел в виду Сергея. Холод прошел по спине ледяной волной.