Часть 40

Я смотрела в окно на пробегающие мимо поля, перелески, поселки. Всё мелькало, сливалось в серо-зелёное пятно. Я снова ехала в эту долбанную Припять. И это было невыносимо. Физически невыносимо — тело сопротивлялось каждой минуте этого пути. Я ненавидела это место. Ненавидела всей душой. И боялась его. Даже воздух там был — чужой, неправильный. Мёртвый. Пропитанный чем-то, что нельзя описать словами. Мне хватило и одного раза понять, прочувствовать на своей шкуре, что я не хочу там снова оказаться. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Но я ехала туда уже в третий раз. Третий! Как могло так получиться, что проклятый Чернобыль так плотно, намертво вошел в мою жизнь? Проклятая точка на карте, вросшая в мою жизнь, как осколок в рану, который невозможно вытащить, который гноится и не заживает. Но… Припять познакомила меня с Сергеем. Эта мысль всплыла неожиданно, и я поймала себя на странной благодарности к этому месту. Я перевела взгляд на него, изучая профиль. Он вёл машину, как всегда — точно, собранно, сосредоточенно. Руки на руле в правильном положении, спина прямая. Губы сжаты в тонкую линию, плечи напряжены, как струны. Смотрел прямо перед собой немигающим взглядом, будто дорога могла в любой момент изменить направление, подкинуть сюрприз. О чём-то думал — я видела это по лёгкой складке между бровей. Но молчал, не делился. Чувствуя мой взгляд на себе, той своей звериной интуицией, чуть повернул голову, скосил глаза. — Ты как? — спросил он, не отрываясь от дороги больше, чем на секунду. — Это всё напоминает сценарий из плохого фильма, — призналась я, откинувшись на подголовник. — Не верю, что это происходит на самом деле. Со мной. С нами. Я махнула рукой в воздухе. — Припять, Зона, фантомы, Киняев… Бред какой-то. Шизофрения. Иногда мне кажется, что всё это происходит не со мной. — Понимаю, — коротко ответил он, кивнув. — Я с этим уже 27 лет живу. Он усмехнулся. — Но, — он снова бросил на меня быстрый взгляд, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, — я не жалею об этом ни минуты. Ни об одной. Он чуть улыбнулся краем рта — той редкой улыбкой, что появлялась так нечасто. — Ты — самое паранормальное, что случилось в моей жизни. И самое настоящее одновременно. Ты рядом, со мной. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, сдавило под рёбрами, но уже по-другому. Не от страха. Тепло разлилось по груди. Улыбнулась в ответ. — Сереж, а у нас есть план? — спросила я через несколько минут молчания, хотя знала, что вопрос глупый, детский. Лично у меня его не было. Совсем. Что делать в Припяти? Куда идти? Где искать Пашу? Что вытворит Киняев, какую ловушку приготовил? Одни вопросы, ни одного ответа. Сергей молчал несколько секунд. Провёл пальцем по брови задумчиво, нахмурился сильнее. — План простой, — наконец сказал он. — Забрать Пашу. И выбраться живыми. План безусловно был гениален в своей простоте. Но катастрофически трудновыполним. Я отвернулась к окну, уставилась на пролетающие мимо деревья. Вздохнула тяжело: — Киняев не отдаст его просто так. Он не затем всё это устроил. — Знаю, — он коротко кивнул, сжав челюсть. Возникла тяжелая пауза, давящая, густая. Только ровный шум мотора и шорох шин разбавлял тишину. Я сжала пальцы в кулаки, ногти впились в ладони. Вспомнила, как Киняев смотрел на меня в офисе — этот взгляд, полный желания и чего-то темного. Как целовал в парке — настойчиво, требовательно. Мурашки пробежали по спине при воспоминании. — А если… — я не договорила, запнулась. Не знала, как спросить. Как сформулировать этот страх. — Если что? — Сергей взглянул на меня быстро, настороженно. — Если он захочет меня? В обмен на Пашу… — выдавила я, глядя в окно, не в силах встретиться с его взглядом. — Нет, — он даже не дал мне договорить, озвучить это до конца. Резко повернул голову ко мне и перебил. Взгляд жёсткий, непреклонный, холодный, как сталь. — Но… — Я сказал — нет, Лера. Забудь об этом, — твердо и бескомпромиссно отрезал он. Как приговор. Тон не допускал возражений. Я отвернулась к окну, прикусив губу. Мы оба знали правду, хотя и не говорили её вслух: если придётся выбирать — Паша или я — Сергей выберет меня. Без колебаний. А я выберу Пашу. Своего брата. И это противоречие могло нас разорвать. Машина катилась по пустым дорогам, и только шины мерно шуршали по асфальту. Километр за километром. Мы ехали молча, каждый погружённый в свои мысли, в свои страхи. Иногда я касалась его руки, пальцы скользили по его ладони — как подтверждение, что он рядом, что это реально. Боялась отпустить, боялась, что он растворится, исчезнет. Он слегка улыбался в ответ, сжимал мою руку. И просто ехал. Везя нас навстречу неизвестности. Чем ближе к Припяти — тем тяжелее становилось дышать. Воздух делался плотнее, гуще, словно насыщался чем-то невидимым, но ощутимым. Тревога росла с каждым километром, сдавливала грудь железным обручем. Я видела дорожные знаки — указатели на Чернобыль, на зону отчуждения. Каждый из них был как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. Мы въезжали в зону. И я не знала, выедем ли мы обратно. Сергей притормозил, посмотрел на меня. — Последний шанс развернуться, — сказал он, и я знала, что это неправда. Мы оба знали. — Поехали, — ответила я, сжав его руку. Он кивнул. Нажал на газ. Мы пересекли невидимую границу. Зона приняла нас. Снова. За окном начали появляться заброшенные дома, пустые улицы. Город-призрак, город-мертвец. Припять встречала нас тишиной и пустотой. И где-то там, среди этих мёртвых зданий, нас ждал Киняев. И Пашка. *** Припять встретила нас тишиной. Абсолютной, давящей, неестественной тишиной. Мы ехали по мёртвому городу медленно, объезжая ямы и обломки. И как ни странно было это осознавать, всё было до боли знакомо, узнаваемо. Те же серые коробки домов, выбитые окна, как пустые глазницы. Проросшие сквозь асфальт кусты и деревья, отвоевывающие город у людей. Ржавчина, пыль, запустение. Вот я приехала. И что теперь? Что дальше? Всё было похоже на игру в кошки-мышки. Тот её момент, когда мышь сама, по собственной воле прыгнула в кошачью миску. Именно такое у меня было ощущение. И самое страшное — я привезла с собой Сергея. Привезла его сюда, в эту ловушку. Сделала всё, как хотел этот ненормальный. Как будто танцевала под его дудку, играла по чужому сценарию, который был написан не мной. Теперь Киняев убьёт его. Это даже не предположение, не страх — голый факт. У него всегда был пунктик на Костенко, одержимость, желание стереть его с лица земли. Господи… я сама везу его под пулю. Сознательно, своими руками. Что же я делаю? Что я творю? — Серёж, останови, — сказала я резко, прерывая тишину. — Что случилось? — он повернулся ко мне, убрав ногу с педали газа. В его голосе слышалось удивление, лёгкое беспокойство. — Мне плохо. Останови, — настойчиво повторила я, и это была правда. Мне и правда было нехорошо, физически плохо от мысли, которая пришла мне в голову минуту назад и теперь не отпускала. Грудь сдавил спазм, железный обруч сжался вокруг рёбер. Стало тяжело дышать, воздух застревал в горле. Он без вопросов прижал тормоз, среагировал мгновенно. Машина послушно замерла у обочины разбитой дороги. Он повернулся ко мне полностью, открыл рот, чтобы что-то сказать. Не успел — я распахнула дверь и выскочила. Воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пропитанный запахом разрухи. Я жадно вздохнула, наполняя лёгкие. От машины отошла на несколько шагов, спотыкаясь. Стояла, обхватив себя руками, глядя на город, который простирался вокруг мёртвой пустыней. Недалеко темнела высотка — дом Антоновых. Тот самый. Где всё началось в прошлый раз. Обхватила себя руками крепче, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри. В голове лихорадочно метались мысли, сталкивались, путались. Я всё время думала не о том, совсем не о том! Мысли были только о том, как спасти Пашку, как вызволить брата. Но это была ловушка. Ловушка не для нас. И Пашке, и мне ничего не угрожает — он для них свой, часть их системы, а я Киняеву нужна. Как объект его долбанутой страсти, или как-то ещё — не важно. Он не тронет меня. А вот Сергея он убьёт. Выстрелит в упор, как только увидит. При первой возможности. Не сам, так его люди. Хотя нет. Он сделает это сам и с удовольствием. Я видела эту жажду в его глазах. Но этого нельзя допустить. Ни в коем случае нельзя, чтобы они встретились. Я дрожала от напряжения, от холода, от осознания того, что должна сделать. Сергей вышел из машины. Хлопнула дверь. Запахнул поплотнее куртку, поднял воротник. Подошёл ко мне неспешно и обнял за плечи, прижимая к себе. — Лер, ты чего? — спросил тихо, прижимая к себе теснее. Его голос был низкий, хрипловатый, родной до боли. Зарылся лицом в мои волосы, вдыхая запах. У меня внутри что-то оборвалось, рухнуло. Слёзы подступили к горлу горячей волной, жгли глаза. Решение пришло. Невыносимое, чудовищное, но единственное правильное. Единственный способ его спасти. Я обняла его за шею, притянула к себе крепко. В горле стоял ком размером с кулак. Сглотнула судорожно, пытаясь вдохнуть воздуха. Прижалась губами к его тёплым, родным губам — жадно, отчаянно. Он тут же ответил, не задумываясь. Раскрыл мои губы языком — нежно, настойчиво, глубоко, как всегда. Меня пробила дрожь от макушки до пяток. От него, от волнения, от страха, от того, что я собиралась сейчас сделать. От осознания, что это может быть последний раз. — Подожди меня здесь, минутку. Мне надо кое-что взять из машины, — выдохнула я ему в шею, едва слышно. Дотронулась губами к его коже ещё раз... И выскользнула из его рук. Он замер, отпустив меня, нахмурившись, не понимая, что происходит. В глазах мелькнула настороженность. Надо было спешить, действовать быстро, пока не разобрался, не понял. Я подошла к машине, стараясь двигаться естественно. Сергей не заглушил двигатель, и мотор продолжал работать — ровно и надёжно, урчал вполголоса. Я открыла водительскую дверь, пальцы дрожали на ручке. Выдохнула. «Прости меня, Серёжа. Прости». Быстро, не давая себе времени передумать, уселась на водительское сиденье, ещё тёплое от него. Захлопнула дверь. Сергей бросился вперёд мгновенно, понял, что происходит. Но я успела нажать кнопку блокировки замка. Щелчок прозвучал, как выстрел. Переключила передачу дрожащими руками. И решительно нажала на газ до упора. Мощная машина, пробуксовав колёсами по разбитому асфальту, резко сорвалась с места, рванула вперёд. Костенко остался стоять на дороге, как вкопанный. Одинокая фигура посреди мёртвого города. Я уезжала от него, глядя в зеркало заднего вида. Не просто плакала — я рыдала. Слёзы катились и катились из глаз потоком, и их было не остановить, они застилали обзор. Я смахивала их рукой судорожно, то одной, то другой, вцепившись в руль побелевшими пальцами. И не смея смотреть в зеркала заднего вида долго. Туда, где остался он. Я знала, куда мне нужно — бассейн «Лазурный». Место аномалии Зоны, сердце этого проклятого места. Киняев мог быть только там, я чувствовала это нутром. И Пашка, скорее всего, с ним. Я не представляла, что скажу ему, что сделает он. Какой ценой обойдётся эта встреча. Но одно знала точно — Сергей должен остаться в живых. Любой ценой. Даже ценой моей жизни. Пока он не встретился с Киняевым — у него есть шанс выжить, выбраться. А с Киняевым… С ним буду импровизировать уже при встрече. Как всегда. Как получится. Я с трудом понимала, где находится этот чертов бассейн, проклиная свою память. Мой топографический кретинизм, как водится, никуда не делся, остался при мне. Кружила по городу бесконечно, в попытках отыскать хоть какое-то знакомое место, ориентир, зацепку. Но не получалось — все улицы казались одинаковыми, все дома — близнецами. В очередной раз выехав на одну и ту же улицу третий раз, я остановилась. Стукнула кулаком по рулю от бессилия, от злости на себя. Да что ж такое-то! Откинулась на подголовник сиденья и закрыла глаза, стараясь представить себе примерную карту чёртовой Припяти, восстановить маршрут по памяти. Вдруг тишину машины разорвал негромкий механический голос навигатора: — Маршрут построен. Я вздрогнула, дёрнулась и открыла глаза резко. Навигатор горел мягким голубым светом, приборная панель светилась. Точка на экране мигала: "Бассейн". Совсем как тогда, в прошлый раз. Кто постарался? Киняев? Сорокин? Не дай бог, Паша под контролем… Я отогнала эту мысль, стряхнула её. Так или иначе, события шли по старому сценарию, повторяли прошлое. Теперь важно не повторить и старых ошибок. Не дать истории закончиться так же. Вдох. Выдох. Я провела руками по лицу, по волосам, словно стирая страх и сомнения физически. Переключила передачу и поехала, ориентируясь на путь, проложенный кем-то для меня. Кем-то или чем-то. Через несколько минут показалось здание. Массивное, серое, облупившиеся стены, выбитые окна, и на крыше — большие выцветшие буквы: «Лазурный». Я подъехала к входу, заглушила двигатель. И пару минут сидела в машине неподвижно, ощущая лёгкий запах одеколона Сергея, который неуловимо присутствовал в салоне «Тахо», впитался в обивку. Грудь сжало болезненно. Руки, лежащие на руле, слегка подрагивали мелкой дрожью. «Так, Лера, всё!» — резко сказала я самой себе вслух, голос прозвучал чужим в тишине. — «Хватит рвать душу! Соберись!» Глубоко вздохнула, набирая воздух в лёгкие. Положила ключи в бардачок. Открыла дверь и вышла из машины, ноги едва держали. Огляделась, оценивая обстановку. И решительно пошла ко входу, заставляя ноги двигаться. Несмотря на то, что признаков жизни вокруг не наблюдалось — ни звука, ни движения — я знала: Киняев здесь. Где-то внутри. И Пашка тоже. Брата я чувствовала здесь каждым нервом, каждой клеткой. Связь крови, связь, которую не разорвать. Мне было страшно. Очень страшно. Но не от физической угрозы. Как раз этого я не боялась — боль, смерть, всё это было понятно. Пугала неизвестность. Что меня ждёт там, внутри? Какую ловушку приготовил Киняев? И я была одна. Совсем одна. По дороге в Припять, пока Сергей был рядом, была тревога, напряжение. Сейчас — страх. Холодный, вязкий, тянущийся по позвоночнику липкими пальцами. Толкнула облезлую дверь — она поддалась со скрипом — и вошла внутрь. Ничего не изменилось с тех самых пор, неделю назад, когда я была тут в последний раз. Всё так же под ногами хрустели обломки стекла, звук разносился эхом. Всё так же ноги спотыкались о куски бетона и остатки мебели, валяющиеся повсюду. Я была здесь уже столько раз, что хорошо ориентировалась, куда идти. Тело помнило путь. Прошла по тёмным коридорам, где свет пробивался только через трещины в стенах. Через раздевалку с ржавыми шкафчиками и вышла к помещению самого бассейна. Остановилась в дверях, переводя дыхание. Вот оно. Место, где всё началось. И где, возможно, всё закончится. Я шагнула внутрь. Киняев стоял с противоположной стороны, у самой вышки — там, где в прошлый раз мы утопили прибор. Силуэт четкий, темный на фоне выбитых окон. Чуть поодаль, неподвижно, словно статуя, с закрытыми глазами стоял Пашка. Ни движения, ни реакции. Как кукла, марионетка. — Лера! — Киняев повернулся на звук моих шагов плавно, как хищник, учуявший добычу. Его глаза загорелись — я видела это даже на расстоянии. Взгляд скользнул по мне — жадно, ощутимо, как прикосновение. — Не скажу, что неожиданно, но, безусловно, приятно. В голосе — насмешка, мягкая, почти вкрадчивая, но под ней слышалось что-то другое. Напряжение. Предвкушение. Он чувствовал себя здесь как дома. И явно меня ждал. Готовился к этой встрече. Я, не обращая на него внимания, рванулась к брату: — Пашка! Но Киняев чуть двинул рукой, небрежно, и я словно натолкнулась с размаха на невидимую стену. Воздух уплотнился, стал твердым. Он не пускал меня к нему. Я скрипнула зубами от бессилия, но остановилась, сжав кулаки. — Я приехала, Деррик, — крикнула я, поднимая голову. — Вот она я. Что ты хочешь? Он не спешил отвечать. Глядел внимательно, с интересом, впитывая каждую деталь — мое лицо, мои растрепанные волосы, мое дыхание. Изучал, как ценную находку. А потом вдруг нахмурился, и что-то изменилось в его взгляде. — Где Костенко? — спросил внезапно, резко. Вот оно. Он ждал Сергея. Это стало совсем очевидно. Вся эта ловушка была не для меня. — Я не знаю, — я улыбнулась. Спокойно. Почти ласково. — Тебе его не достать. Его челюсть сжалась мгновенно, мышцы напряглись под кожей. А глаза загорелись хищным, опасным блеском. — Ошибаешься, Лера. Я не успела ответить. Даже подумать над его словами, сформулировать возражение. Он резко выбросил руку вперед. Мне в грудь будто со всей силы ударил огромный невидимый мяч, сбивая меня с ног, выбивая воздух из легких. И последнее, что помнила — как отлетела на дно бассейна, как тело пролетело несколько метров, ударившись о плитку. Сознание возвращалось рывками, волнами. Как и тогда, почувствовала головную боль — острую, пульсирующую — и тошноту. И еще сильно саднило скулу. Ударилась при падении. Я хотела дотронуться до лица, но руки снова были крепко привязаны к ручкам кресла веревками. Дежавю… Только кресло в этот раз стояло наверху, недалеко от вышки. Я обвела глазами помещение, моргая, фокусируя зрение. Киняев расслабленно сидел на стуле напротив и внимательно смотрел на меня. Не отрываясь. Пашки видно не было. Когда он заметил, что я пришла в себя, что глаза открылись, встал. Медленно, не торопясь. Подошёл неспешными шагами, которые гулко отдавались в пустом помещении. Остановился у меня за спиной. Я чувствовала его присутствие кожей — как жар от огня, как электричество в воздухе. Провел ладонями по плечам медленно, ощупывая, исследуя, сдвигая куртку. Руки были горячими, тяжелыми. Собрал руками мои волосы, запустив пальцы в пряди, приподнимая их, обнажая шею. Я дернулась инстинктивно, пытаясь избавиться от его прикосновений, вырваться. — Ты ощущаешь дежавю, Лера? — наклонился он надо мной, голос стал ниже, интимнее. Я чувствовала его горячее дыхание на шее — обжигающее, частое. И молчала, стискивая зубы. Ощущала не дежаывю, а только злость, ярость на собственную беспомощность. Внезапно дотронулся губами до моей кожи на открытой шее — легко, почти невесомо, словно пробуя меня на вкус, как деликатес. Обнаглел. Пользуется моей беспомощностью, тем, что я связана. Ждет реакции, хочет увидеть страх. Я закрыла глаза, не дрогнув, собрав всю волю в кулак. Но по коже от его прикосновения предательски побежали мурашки — горячие, противные. Тело откликалось помимо воли. Я дернула головой, отмахиваясь от него. — Чего ты хочешь, Дерек? — я повторила вопрос, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, без дрожи. Почти получилось. Он промолчал, но его руки продолжали скользить по моим плечам, по ключицам. Это было вполне в его стиле — не отвечать на мои вопросы, заставлять ждать. — Ты дрожишь, Лера, — с явным удовлетворением в голосе произнес Киняев мне в волосы, вдыхая запах. — Я чувствую это. Каждую дрожь, каждый вздох. Его ладонь прошлась по спине медленно, выжидающе, остановилась между лопаток. Давление было ощутимым, властным. — Здесь холодно, — равнодушно повела я плечами, отстраняясь настолько, насколько позволяли веревки. В бассейне не только было холодно. Вся атмосфера напоминала склеп — сырость, плесень, запах разрухи. Он обошел кресло и встал напротив. Наклонился, положив руки на подлокотники по обе стороны от меня, почти касаясь лбом моего. Слишком близко. Опасно близко. Я чувствовала его дыхание — горячее, сухое — на щеке, на губах. Запах его одеколона окутывал. — Где Костенко? — прошипел он, глядя прямо в глаза, сверля взглядом. Зрачки расширены, почти черные. Я видела свое отражение в них. — Не знаю, — усмехнулась я ему в лицо, встречая взгляд. Хоть что-то пошло не так, как он запланировал. Хоть одна победа. Он прищурил глаза опасно. И вдруг резким, яростным движением схватил меня за голову обеими руками, вынуждая меня отклониться назад. Запустил пальцы в волосы глубоко, сильно вжимая их в кожу головы, почти до боли. Голова заболела сильнее, внутри загудело. Я медленно выдохнула, задержав дыхание. Закрыла глаза. Расслабилась намеренно, уходя в воспоминания, блокируя его попытки залезть в мою голову. Вспоминала, как вчера утром сидела на коленях у Сергея в полусонной неге. Его руки на моей талии, его губы — теплые, со вкусом кофе… Как он подхватил меня на руки и понес в спальню… Киняев резко отстранился — почти с рычанием, звериным, гортанным. Оттолкнул мою голову, отпустив волосы. Сделал шаг назад, вглядываясь в моё лицо, как будто увидел что-то, чего не ожидал, что-то невозможное. Глаза полыхали яростью, но и чем-то еще — болью? Ревностью? — Что-то не так, Деррик? — спросила я с издёвкой, чуть наклонив голову набок, улыбаясь. В голове звенело торжество: получилось. Он не смог ничего прочитать. Стена выдержала. Он смотрел на меня пару секунд молча, сжав челюсти так, что хрустнули зубы. Пальцы сжимались и разжимались, как будто он сдерживался, чтобы не ударить снова. — У меня ведь есть и другие методы вытащить из тебя информацию, — процедил он сквозь стиснутые зубы. «…Ты же понимаешь, что у меня есть способы заставить вас говорить?..» — всплыл в памяти голос Сергея, холодный, уверенный, когда он допрашивал меня в 1986-м, в той комнате. Губы сами растянулись в улыбке при воспоминании. — Тебе смешно? — Киняев еле сдерживался, весь дрожал от напряжения. Пальцы на руках судорожно сжимались и разжимались. — Ты похож на него в этом, — усмехнулась я, наслаждаясь его реакцией. — У него тоже были… своеобразные методы ведения допроса. Показать? Его лицо исказилось — ярость смешалась с чем-то еще, более темным. Но я продолжала, внимательно наблюдая, как его корежит от моих слов, как трещит его самообладание. — Посмотри, Деррик, тебе понравится, — добавила я с издевкой. — Хотя… Я забыла, ты же уже видел, не так ли? Я видела, как поднимается и опускается его грудь учащенно, как сжимались и разжимались пальцы. Как в глазах горит безумие. Его самообладание летело к чертям. На большой скорости. Я наблюдала за этим процессом почти с любопытством. Но вдруг лицо его расслабилось с усилием. Он даже усмехнулся, поняв мою игру, разгадав манипуляцию. — Это ничего не изменит. Мои люди его скоро найдут. Сердце болезненно дернулось, сжалось, будто кто-то сжал его ледяной рукой. Но я глубоко вдохнула, не давая ни единому мускулу на лице дрогнуть, выдать страх. — А ты все равно пришла ко мне, — он дернул уголком рта, и в его глазах мелькнуло торжество, почти радость. — Сама. По своей воле. — Я пришла не к тебе, — поправила я, усмехнувшись. — Я пришла за братом. Кстати, где он? У Сорокина? Или у тебя новый хозяин, Деррик? Если Сорокин тогда избежал взрыва… Кто твой новый хозяин, Киняев? Я видела, как бешенство снова поднимается в нём волной — почти слышала, как внутри него трещит хрупкая оболочка самообладания, как она разрывается по швам. Он усмехнулся мрачно, коротко, будто сквозь зубы. — Я всё-таки не ошибся в тебе, Лера, — выдохнул он, и в голосе прорвалось что-то — восхищение? Одержимость? — Только ты заставляешь меня так гореть. Только с тобой я чувствую себя живым. Я откинула голову на спинку кресла, расслабленно, словно это меня забавляло, словно мне было скучно. — И чего ты хочешь от меня? Он замер, глядя на меня. В глазах промелькнуло что-то — уязвимость? Боль? Но быстро исчезло. — Возможно, вы называете это любовью, — медленно произнёс Киняев, и каждое слово давалось ему с трудом. Для него это было равносильно признанию. Но, мне было плевать на его чувства. Но мне было плевать на его чувства, на его больную одержимость. — Нет, Деррик. Любовь — это про другое. Но ты не поймёшь. Монстры не умеют любить. — А твой Костенко — не монстр?! — выкрикнул он, почти сорвавшись на рев, на вой. Воздух будто сгустился от его ярости, заполнил всё пространство. Я почти физически ощутила, как она бьёт в меня жаром — как радиация, бесцветная, но обжигающая. — Что ты знаешь про него, Лера?! — он резко нагнулся надо мной, схватив за подлокотники кресла. Лицо было бледное, почти белое, глаза горели лихорадочным огнем. Он весь дрожал — от ярости, от ревности, от чего-то еще. — Да, — спокойно сказала я, глядя ему в глаза. — Он сложный. Невыносимый порой. Жесткий. Но я люблю его. Я встретила его взгляд — в упор, не моргая, не отводя глаз. — И потом, ты же знаешь… Если часто и классно трахаться, то можно и не заметить отсутствие общих интересов, несхожесть характеров, разницу в возрасте... и вообще что угодно. Это же твоя фразочка, не так ли? Пашка ещё мелковат для подобной мудрости... Я не успела закончить. Он распрямился и с размаху ударил меня по лицу открытой ладонью. Резкий хлопок эхом отразился от стен — и всё погасло на миг, мир качнулся. Скулу обожгло огнем, в ушах зазвенело. Голова откинулась назад, на подголовник, кожа запульсировала болью, во рту появился металлический привкус. Я встряхнула головой, отгоняя легкий звон в ушах, мелькающие точки перед глазами. Выровняла дыхание. И усмехнулась, чувствуя вкус крови на губе, слизывая её языком: — А вот это, Деррик, было точно про любовь. Он тяжело дышал, стоя напротив, — в плечах всё ещё дрожало остаточное напряжение, мышцы ходили под кожей. Пальцы сжимались и разжимались, как будто он сам удивлялся, что ударил, потерял контроль. Лицо снова стало почти спокойным, маска вернулась, но в глазах — тот самый срыв, та самая боль. Я подняла взгляд, не двигаясь. Горела скула, губа ныла, но это было даже кстати — боль держала в реальности, не давала расслабиться, держала в тонусе. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом моего. Руки легли на подлокотники по обе стороны. Я видела каждую ресницу, каждую черточку на его лице. — Тебе нравится испытывать меня? — прошептал он, и в голосе была смесь восхищения и ярости. — Доводить до края? Смотреть, как я срываюсь? — Я просто показываю, кто из нас слабее, — ответила я тихо, но ровно, глядя в глаза. Он замер, будто на вдохе, застыл. Потом резко отпрянул, оттолкнулся от кресла. Прошёлся вдоль бортика бассейна, всматриваясь куда-то в бетон, будто искал там ответы, решение. Воздух дрожал от его сдерживаемой ярости, от желания, которое он пытался подавить. Снова закружил вокруг меня — хищник вокруг добычи. Похоже, у него сдали нервы — шаги гулко отдавались по пустому залу, эхом разносились. Внезапно он остановился и рассмеялся — резко, нервно. — Браво, Лера. Это было мастерски! У тебя почти получилось вывести меня из себя. Я усмехнулась. У меня получилось. Без всяких «почти». Но вслух ничего не сказала, только смотрела на него, наслаждаясь его срывом. Он снова выдохнул тяжело и провёл рукой по лицу, стирая пот. — Ты играешь с огнём, Лера, — наконец произнёс он. Голос стал ровным, почти ледяным, но под этим льдом кипела лава. — Ты это уже говорил, — усмехнулась я. — Придумай что-то новое. Он снова подошёл ближе — слишком близко. Его рука поднялась, коснулась моей щеки — той, что не горела от удара. Прикосновение было неожиданно нежным, почти ласковым. — Я мог бы убить его прямо перед тобой, — прошептал он, проводя большим пальцем по моей скуле. — Медленно. Болезненно. Заставить тебя смотреть. Его дыхание коснулось моих губ. — Но знаешь, что остановит меня? — он наклонился еще ближе, почти касаясь губами моих. — Твои слёзы. Я не хочу видеть тебя плачущей. Хочу видеть тебя... другой. Теперь страх куда-то ушел, испарился. Осталось только злое, ледяное ожидание. И понимание — он не убьет меня. Не сможет. Потому что любит так, как умеет любить монстр. Одержимо, больно, разрушительно. И это была моя единственная сила против него. Послышались шаги — гулкие, размеренные — и в бассейн вошел Пашка. Я резко повернула голову, всматриваясь в его лицо. Его глаза были закрыты, лицо безмятежное, пустое. В руках небольшой металлический ящик. Пашка подошел неспешно, как автомат, поставил его перед Киняевым на пол и развернулся, направляясь обратно к выходу. Движения механические, бездушные. Киняев присел перед ящиком на корточки. Раскрыл крышку с щелчком, и я увидела какое-то медицинское оборудование — шприцы, иглы, пакеты для крови, жгут. Он снова собирался забирать у меня кровь! Как тогда! — Зачем тебе моя кровь? — спросила я, не сдержавшись. В голосе явно прозвучала тревога, даже страх. Я не смогла это скрыть. Он поднял на меня глаза медленно. Казалось, он удивился вопросу, как будто ответ был очевиден. — В твоей крови есть антиген к частицам Зоны. Я говорил тебе в прошлый раз. — И зачем она тебе? — я не понимала, мозг отказывался складывать картинку. Он выпрямился плавно, поднимаясь во весь рост. В руках у него была игла и гемакон — прозрачный, готовый принять мою кровь. — Твоя кровь — это моя свобода, Лера. Она избавит меня от Зоны. Навсегда. Я выдохнула резко, ощущая, как холодеет внутри. Так вот в чем дело! Господи! Где были мои мозги! Он собирается перелить себе мою кровь и выйти из-под влияния Зоны! Освободиться! — Это значит, что я давно могла избавить Пашку от Зоны? — вырвалось у меня, прорвалось сквозь сжатое горло. — Нет, — он покачал головой отрицательно. — В Москве — нет. Здесь, в Припяти — да. Зона активирует частицы. Только здесь это работает. — Ну хорошо, — быстро заговорила я, лихорадочно ища выход. — Ты перельешь кровь. Дальше что? Неужели отпустишь? — Нет, — он усмехнулся, и в усмешке была абсолютная уверенность. — Ты останешься со мной. Ты просто не понимаешь пока, но ты должна быть со мной. Это неизбежно. — Ты больной, Киняев, — я покачала головой, глядя на него. — Это невозможно. — Все возможно, Лера, все возможно… — он подошел ко мне неспешно, с иглой в руках. Перетянул жгутом мою руку, затягивая туго. Накрыл ладонью пальцы и сжал их в кулак, заставляя вены наполниться кровью. Я дернулась инстинктивно, попытавшись вырваться. Он придавил меня в кресле своим весом, навалился всем телом, блокируя движения. И поднес иглу к вене, кончик блеснул в тусклом свете. Но воткнуть не успел.