Часть 41

В коридоре послышалась возня — глухая, тяжелая. Глухой удар тела о стену, потом еще один, еще. Звуки борьбы. Он отвлекся на секунду, напрягся. Выпрямился, все еще вжимая меня в кресло своим весом. Из-за его широкой фигуры мне было не видно, что там происходит. Я слышала только звуки. А потом раздался выстрел. Оглушительный в замкнутом пространстве. Тело Киняева дернулось, как от удара током. Он упал с меня тяжело, рухнул на пол. На плече расплывалось красное пятно, быстро пропитывая ткань рубашки. Я повернула голову резко, всем телом. В бассейн вошел Сергей. Хмурый, сосредоточенный, весь — сплошное напряжение. С пистолетом в одной руке и брезентовой сумкой в другой. Двигался быстро, уверенно. — Сережа! — воскликнула я, не веря своим глазам. Мое сердце заколотилось как бешеное, забилось где-то в горле. Я дернулась к нему. Рванулась, но веревки на руках больно впились в запястья, врезались в кожу. Он быстрым шагом подошел ко мне, почти бегом. Бросил сумку рядом с креслом — она тяжело шлепнулась о пол. Вытащил нож из кармана. Щелкнув, выскочило лезвие — острое, блестящее. Двумя точными, быстрыми движениями перерезал веревки на запястьях. Я выдохнула с облегчением и, не думая, не раздумывая, обвила его шею руками, притягивая к себе. Чувствуя, как под ладонями напряжены мышцы, твердые как камень. Прижалась губами к его губам жадно, отчаянно. Он коротко и резко поцеловал меня и сразу отстранился, оттолкнул мягко. Взглянул на лежащего рядом Киняева — оценивающе, холодно. Вытянул руку с пистолетом, целясь в голову. — Сережа, нет! — я повисла на его руке всем весом, отводя пистолет в сторону, когда поняла, что он собирается сделать. Он резко обернулся и зло, яростно посмотрел на меня. Глаза холодные, темные, почти черные. Ничего не сказал. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Взял сумку с прибором одной рукой, меня за руку другой — крепко, почти больно — и решительно направился к выходу. Внезапно из дверного проема раздевалки появился Пашка. Встал в проходе, блокируя путь. Я не успела среагировать, крикнуть. Сергей коротким, точным ударом в лицо сбил его с ног. Пашка рухнул на пол, как подкошенный, чуть не упав при этом в пустой бассейн. — Ты что делаешь?! — я вырвала руку, бросилась к брату. Подхватила его голову, положила на колени. Он открыл глаза медленно, моргнул несколько раз, глядя мутно, расфокусировано, как человек, выныривающий из глубокого сна или комы. С трудом сфокусировался на мне, узнавая. — Лерка… — губы дрогнули, выдавливая звук. Ё-моё. От удара он, похоже, вышел из-под контроля Зоны, связь оборвалась. Но как надолго? Насколько это стабильно? Я ласково погладила его по голове, по растрепанным волосам. Даже вымахав выше меня на голову, творя невесть что под влиянием Зоны, он все равно был для меня любимым младшим братом. — Лерка, где мы? — он медленно огляделся вокруг, пытаясь понять, осознать. — Нам надо уходить, — коротко бросил Сергей, глядя на выход. — Сейчас. Я помогла Пашке встать, подтянула его за руку. Он поднялся, шатаясь. — Лерка, что происходит? — оторопело спросил он, держась за голову. — Мы в Припяти, да? Опять? Справа раздался хруст мусора под ботинками. Я оглянулась резко. Киняев стоял у стены, опираясь на нее плечом. Правая рука висела, как плеть, бесполезная. Кровь стекала по пальцам, капала на пол. Но в левой у него был пистолет, нацеленный прямо в Сергею в грудь. Ствол не дрожал. У меня внутри все перевернулось, упало вниз. Я рванулась к краю бортика, оттолкнула Костенко в сторону изо всех сил и встала перед ним, заслоняя собой. Теперь ствол смотрел на меня. Черная дыра, из которой может вырваться смерть. Киняев целился, держа пистолет левой рукой, правая висела безжизненно. И испытующе смотрел мне в лицо, изучая реакцию. — Лерка, — Сергей схватил меня за плечо сзади, намереваясь отодвинуть силой. — Не сейчас, — жестко сказала я, не поворачиваясь. Он сжал мое плечо сильнее, пальцы впились. — Он не будет стрелять в меня, — быстро прошептала я одними губами. — А тебя он убьет. Я знаю, что делаю. — Потяни время, — услышала я его еле слышный шепот за спиной, дыхание на затылке. Я не понимала зачем, какой у него план, но сейчас мне было не до анализа. Я полностью доверяла Сергею. Если он сказал — значит, так надо. Потянуть время — это я могу. Но была одна проблема. Я не смотрела под ноги, но чувствовала, что стою совсем рядом с краем бортика. Пятки на самом краю. Не свалиться бы. Пока Сергей будет меня ловить — Киняев выстрелит. И я если упаду в чертов бассейн - или шею сверну или переломаюсь. А под ноги глянуть не могу - я не отрываясь смотрела на пистолет. — Давай, Деррик, стреляй, — громко сказала я, и голос прозвучал увереннее, чем я чувствовала. — Ты хотел его убить — стреляй. Только сначала придется убить меня. Вот такая неувязка. Сзади звякнула молния — металлический звук в тишине. Я все еще не понимала, что он задумал, но верила ему слепо. Пашка стоял рядом, молчаливый, растерянный. Киняев напряженно следил за нашими движениями, не опуская пистолета. Рука не дрожала. Но я знала, чувствовала нутром, что он не выстрелит. Не в меня. Не сможет. — Смотри, Деррик, — я добавила в голос сарказма, издевки, хотя он дрожал на пределе напряжения. — Одно твое неверное движение, и мою кровь ты не получишь никогда. Я упаду, разобьюсь, и все твои планы — прахом. Он нервно дёрнул ртом, уголком губ. Я поймала глазами этот жест — я все-таки смогла его пробить, достать. На секунду между нами повисла тишина, тяжелая, звенящая. Потом Киняев опустил пистолет медленно, неохотно. Прищурил глаза опасно. Хищно улыбнулся — той улыбкой, что не доходила до глаз. — И что теперь, Лера? — насмешливо крикнул он, и в голосе звучало торжество. — Тебе никуда не деться. Сейчас подъедут мои люди, и все закончится. Вы в ловушке. А вот тут, черт подери, он прав. Мы в западне. — Костенко! — продолжал Киняев, провоцируя, голос стал громче, увереннее. — Неужели тебе нравится, что она закрывает тебя собой? Ты сможешь смириться с этим? Жить с этим? Пауза. Я чувствовала напряжение Сергея за спиной — оно било волнами. — Лера, ты не сможешь стоять так вечно. У вас нет выбора, — его голос стал уверенным и даже мягким, почти ласковым. Я тяжело дышала, прокручивая в голове варианты, ища выход. Но никаких идей не было. Тупик. Полный тупик. И тут Сергей тронул меня за плечо — легко, едва касаясь. От неожиданности я вздрогнула, инстинктивно сделала шаг в сторону, оборачиваясь. Нога соскользнула с бортика, ушла в пустоту. Я взмахнула руками, хватаясь за воздух, пытаясь удержать равновесие, и повалилась назад в пустой бассейн. Чувствуя, как рука Сергея соскальзывает с моего плеча, как пальцы цепляются за ткань куртки. Пашка схватил меня за куртку сзади, дернул… И внезапно — знакомая уже до боли, ослепительная вспышка света. Белая, яркая, заполнившая все пространство. Громкий хлопок, как взрыв, оглушающий… *** Деррик Флетчер смотрел на женщину, которая переломала всю его сущность снизу до верху. Которую хотел больше, чем чего либо в этой жизни. Она сидела в кресле связанная, и от этого зрелища по телу прокатывала волна жара. Беспомощная. Уязвимая. Его. Наконец-то его. Он медленно обошел кресло, наслаждаясь моментом, растягивая предвкушение. Её волосы рассыпались по плечам — светлые, почти белые в тусклом свете, мягкие. Он собрал их в руку, ощущая текстуру, шелковистость. Наклонился, вдыхая запах — и замер. Шампунь, её кожа... и мужской одеколон. «Эгоист» от Шанель. Костенко. Его запах на её коже, в волосах, въевшийся в ткань одежды. Челюсть сжалась. Ярость вспыхнула мгновенно — она обнимала его, прижималась к нему, впитывала его запах перед тем, как приехать сюда. К Деррику. Пришла к нему, вся пропитанная запахом Костенко. Он прижался губами к открытой шее резче, чем планировал, пробуя кожу сквозь этот чужой аромат. Солоноватая. Теплая. Живая. Но не только его. Не только. Она дернулась, пытаясь вырваться, и это движение только разожгло огонь внутри сильнее. Сопротивление. Всегда сопротивление. Именно это и сводило с ума — то, как она боролась, как не сдавалась, как смотрела на него с этой смесью презрения и страха. — Чего ты хочешь, Деррик? — её голос дрожал, хотя она пыталась контролировать его. Он слышал это. Уголки губ дрогнули. Он провел рукой по её спине, чувствуя, как она напряглась под прикосновением. Каждая дрожь, каждый вздох — всё это было для него. Она могла отрицать, могла сопротивляться, но тело не лгало. Он чувствовал её реакцию, ощущал каждую эмоцию, как собственную. — Ты дрожишь, Лера, — выдохнул он в её волосы, закрывая глаза от наслаждения. — Я чувствую это. Близость была опьяняющей. Он мог коснуться её, мог делать всё, что хотел — она была связана, беспомощна. Но этого было мало. Недостаточно. Он хотел не просто её тело. Он хотел, чтобы она пришла к нему сама. Чтобы выбрала его. Чтобы смотрела на него так же, как смотрела на Костенко. Эта мысль обожгла, как кислота. Он встал перед ней, вглядываясь в лицо. Наклонился так близко, что их дыхание смешалось. Её глаза — серо-зелёные, холодные, полные ненависти — смотрели прямо на него, не отводя взгляда. — Где Костенко? — прошипел он, запуская пальцы в её волосы, сжимая, заставляя её голову откинуться назад. Хотел увидеть страх. Хотел, чтобы она сдалась. Хотел проникнуть в её разум, вытащить информацию, увидеть то, что она прячет. Но вместо этого — пустота. Белая стена. Она блокировала его, закрылась так плотно, что он не мог прорваться. И вместо Костенко он увидел... их. Вместе. Её лицо — раскрасневшееся, губы припухшие от поцелуев, глаза затуманенные страстью. Костенко над ней, руки на её теле, её стоны... То выражение абсолютной отдачи, которого он никогда не видел, когда она смотрела на него. Ярость взорвалась внутри, ослепляющая, всепоглощающая. Деррик отпрянул, чувствуя, как всё внутри кипит, бурлит, требует выхода. Она защищала его. Даже здесь, связанная, беспомощная — она всё равно выбирала Костенко. Всегда его. Только его. — У меня ведь есть и другие методы вытащить из тебя информацию, — процедил он сквозь стиснутые зубы. И она улыбнулась. Улыбнулась! Как будто всё это было игрой, как будто она контролировала ситуацию, а не он. — Ты похож на него в этом, — сказала она с издевкой в голосе. — У него тоже были… своеобразные методы ведения допроса. Что-то внутри треснуло. Она сравнивала его с Костенко. Видела в нём отражение того человека. Но не его самого. Никогда его самого. — Посмотри, Деррик, тебе понравится, — добавила она, и в глазах плясали насмешливые огоньки. — Хотя… Я забыла, ты же уже видел, не так ли? Воспоминания хлынули потоком — та другая реальность, когда он читал её мысли, видел их вместе. Костенко на допросе. Его руки на её теле. Её стоны. То, как она отдавалась ему на столе. Полностью, без остатка. Руки сжались в кулаки. Дыхание участилось. Самообладание, которым он так гордился, разлеталось на осколки. Она знала, куда бить. Знала, как причинить боль. И делала это мастерски, методично, наслаждаясь его срывом. — Я всё-таки не ошибся в тебе, Лера, — выдохнул он, пытаясь вернуть контроль. — Только ты заставляешь меня так гореть. Это была правда. Горькая, жгучая правда. С другими женщинами он был холоден, расчётлив. С ней — терял себя, становился кем-то другим. Кем-то слабым. — И чего ты хочешь от меня? — спросила она, откидывая голову на спинку кресла. Расслабленная. Спокойная. Как будто не она была связана, а он. — Возможно, вы называете это любовью, — произнёс он, и слова давались с трудом. Признание в слабости. Признание в том, что она победила, пробила его защиту, добралась до того, что он тщательно прятал годами. Признание в любви... — Нет, Деррик. Любовь — это про другое. Но ты не поймёшь. Монстры не умеют любить. Её слова ударили точно, как ножи между рёбер. Монстр. Она считала его монстром. Неспособным на чувства. На любовь. — А твой Костенко — не монстр?! — сорвался он на крик, не в силах сдерживаться. Всё его самообладание испарилось. Ярость захлестнула, поглотила целиком. — Что ты знаешь про него, Лера?! Он нагнулся над ней, впиваясь взглядом в её лицо. Хотел увидеть сомнение. Хотел, чтобы она усомнилась в Костенко, увидела в нём то же, что и в Деррике. — Да, — спокойно сказала она. — Он сложный. Невыносимый порой. Но я люблю его. Любит. Она любит его. Того, кто стоял между ними. Того, кто забрал её у Деррика, даже не зная об этом. Проклятье! — И потом, ты же знаешь… — продолжила она, и в голосе появилась издёвка. — Если часто и классно трахаться, то можно и не заметить отсутствие общих интересов, несхожесть характеров, разницу в возрасте... и вообще что угодно. Это же твоя фразочка, не так ли? Его собственные слова. Сказанные через Пашку, управляемого как кукла. Но предназначенные ей. Чтобы задеть, ранить, заставить усомниться в Костенко. Они возвращались к нему, как бумеранг. Она использовала их против него, швыряла в лицо, напоминая о его манипуляциях. О том, что между ними было. О том, чего не было и никогда не будет. Рука взлетела сама. Он уже не контролировал себя,не контролировал движение. Удар — резкий, хлёсткий. Её голова откинулась в сторону, на щеке расплылось красное пятно. Мгновение тишины. Деррик смотрел на свою руку, на её лицо — и не узнавал себя. Он ударил её. Потерял контроль полностью, окончательно. — А вот это, Деррик, было точно про любовь, — усмехнулась она, и на губе проступила кровь. Добила. Шах и мат. Чистая победа. Она была права. Это была любовь — больная, искажённая, разрушительная. Та, на которую он был способен. Он отошёл, пытаясь собрать себя по кусочкам. Прошёлся вдоль бортика, кулаки сжимались и разжимались. Нужно было успокоиться, вернуть контроль. Он всегда контролировал ситуацию. Всегда. Но с ней — всё шло не по плану. Никогда не шло.

Позже он достал медицинское оборудование. Её кровь — это была лишь часть плана. Свобода от Зоны — да. Но этого было недостаточно. Теперь его приоритеты были другими. Костенко должен умереть. Исчезнуть. Быть стёртым из её жизни, из её памяти, из её сердца. Только тогда она сможет увидеть Деррика по-настоящему. Только когда у нее не будет выбора, когда он станет единственным. И чем больше она сопротивлялась, чем яростнее отталкивала — тем сильнее разгоралось желание сломить это сопротивление. Подчинить. Заставить признать, что она его. Что всегда была его. Каждое её "нет" было вызовом. Каждый холодный взгляд — приглашением продолжать охоту. Она не понимала — или понимала слишком хорошо — что её отказы только разжигали огонь внутри него. Делали одержимость сильнее, глубже, безумнее. Он наклонился над ней с иглой. Перетянул жгут на её руке, чувствуя тепло кожи под пальцами. Пульс частый — она нервничала, хоть и не показывала. Даже сейчас запах «Эгоиста» преследовал его, напоминал о Костенко. Скоро этого запаха не будет. Не будет и самого Костенко. Игла коснулась вены...Он видел, как кровь пульсирует под тонкой кожей. Кровь, которая скоро проникнет в его вены, станет частью его самого... Она дернулась и он прижался к ней своим телом, навалился на нее, обездвиживая. Близость ее тела опьяняла. Даже сквозь слои ткани он чувствовал контуры ее груди. Ее теплое дыхание на своей шее. На секунду он поддался ощущениям... И тут послышались звуки борьбы в коридоре. Глухие удары. Возня. Деррик опомнился, выныривая из наваждения. Выпрямился, напрягся. Его люди должны были охранять периметр. Кто... Выстрел разорвал тишину. Боль пронзила плечо — яркая, обжигающая. Он упал, скользнув с кресла. Кровь растекалась по рубашке, тёплая, липкая. Поднял глаза. Костенко. В дверях стоял чёртов Костенко — с пистолетом, со сумкой с прибором для перемещения, хмурый, опасный. И почти сразу её голос — радостный, облегчённый. — Серёжа! Так она никогда не произносила его имя. Имя Деррика. Никогда с такой любовью, с таким облегчением. Он попытался подняться, опираясь на стену. Боль пульсировала в плече, но он игнорировал её. Схватил пистолет со стола левой рукой — правая не слушалась. Костенко перерезал верёвки. Она обвила его шею, поцеловала — и Деррик почувствовал, как что-то разрывается внутри. Ревность, ярость, боль — всё слилось в один ядовитый коктейль. Он поднял пистолет, целясь. Достаточно одного выстрела. Всего одного — и Костенко исчезнет. Навсегда. Но тут Лера встала между ними. Закрыла собой. Опять. — Давай, Деррик, стреляй, — сказала она. — Ты хотел его убить — стреляй. Только сначала придётся убить меня. Рука дрогнула. Ствол смотрел на неё — на женщину, ради которой он готов был на всё. На ту, которую любил так, как умел. Больно. Разрушительно. Навсегда. — Смотри, Деррик, — добавила она. — Одно твое неверное движение, и мою кровь ты не получишь никогда. Правда. Горькая правда. Если он выстрелит — потеряет всё. И свободу, и её. Рука опустилась. Пистолет тяжело повис. Но игра еще не была проиграна. — И что теперь, Лера? — крикнул он, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя пустоту. — Тебе никуда не деться. Сейчас подъедут мои люди, и все закончится. Это была правда. Они в ловушке. Времени у них нет. И он видел, что она тоже знает это. — Костенко! Неужели тебе нравится, что она закрывает тебя собой? — провоцировал он, пытаясь вернуть контроль. — Ты сможешь смириться с этим? Но Костенко молчал. Только стоял за её спиной — напряжённый, что-то делал, что он видеть не мог. Потому что смотрел на неё. — Лера, ты не сможешь стоять так вечно. У вас нет выбора, — сказал Деррик мягче, почти ласково. Он почти успокоился. Они проиграли. Просто ещё не поняли этого. И тут она качнулась. Оступилась. Махнула руками. Пашка схватил её за куртку... Он дернулся к ней... Вспышка. Ослепительная, белая. пространство вокруг них исказилось, надуваясь пузырём. Хлопок. Деррик зажмурился, прикрывая глаза рукой. Когда открыл — их не было. Исчезли. Растворились в воздухе, как будто их никогда не существовало. Он остался один. В пустом бассейне. С раной в плече и пустотой внутри. Она сбежала. Снова ускользнула от него. Вместе с Костенко. Выбрала его. Как всегда выбирала. Деррик медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Кровь сочилась сквозь пальцы, которыми он зажимал рану. Боль притупилась — физическая боль была ничто по сравнению с той, что разрывала изнутри. Он проиграл. Полностью, окончательно проиграл. Но тут хищная усмешка тронула его губы. Нет... Это ещё не конец. Они вернутся. Обязательно вернутся. Прибор снова выбросит их сюда — через час, может, меньше. Это неизбежно. И тогда... Тогда он будет готов. Без сентиментов. Без слабости. Он заберёт то, что ему нужно — её кровь, свободу. А с Костенко разберется раз и навсегда. Любовь? Её не существует. Есть только обладание. Власть. Контроль. И он получит всё это. Любой ценой. Деррик закрыл глаза, прислушиваясь к тишине. Пустой, звенящей тишине заброшенного бассейна. Тишине, в которой не было её голоса, её дыхания, её присутствия. Но он найдёт её. Снова. И снова. В любой реальности. В любом времени. Потому что она была его проклятием. Его одержимостью. Его болью. Его единственной настоящей страстью в этой мёртвой, холодной жизни. Она была нужна ему, как дыхание. Осталось немного...всего час...