Часть 43

Глаза обрели способность видеть. И я поняла, от чего обалдел брат. Мы стояли на дороге, недалеко от станции. Но, сейчас все вокруг изменилось. Станция выглядела, как высокотехнологичный научный центр. Все обтекаемое, чистое и светлое. Футуристично и даже элегантно. Хаос из труб исчез. Невероятный, массивный, гладкий купол выглядел неприступным, как крепость. Огромные, изящно изогнутые трубы. И повсюду красные  флаги с серпом и молотом. Здоровенный герб Советского Союза на стене рядом с КПП. - Как так-то? – вырвалось у меня. Совсем рядом, километрах в двух, не больше, виднелся город. Но не тот, что был минуту назад — не мёртвая Припять с пустыми глазницами окон. Он разросся, вымахал ввысь — стекло, бетон, зелень парков. Порядок и прогресс. Живой город, дышащий, функционирующий. Было тепло. Солнце пригревало, воздух мягкий, приятный. Это октябрь? Откуда такое тепло? И почему нас не выкинуло туда, откуда мы переместились? Ведь в прошлые три раза прибор выкидывал меня в одну и ту же реальность — ту, из которой я перемещалась. Сорокин говорил, что прибор так настроен, запрограммирован. Мы должны были снова оказаться там, где остался Киняев. Раненый, злой, ждущий нас. Но этого не случилось. Нас выкинуло вовремя — через час, как и должно было быть. Но не туда. Совсем не туда. Почему? Я стиснула зубы, пытаясь сложить логическую цепочку. Очевидно, потому что прибор попал в воду. В прошлый раз Киняев говорил, что та реальность создалась криво, искажённая, и мы не должны были в неё попасть. Но попали, потому что тогда тоже утопили второй прибор в бассейне. Да ё-моё! Какой-то бред, замкнутый круг. И что за год сейчас здесь? Может, и не 2013 даже. Может, вообще другое десятилетие. Я выдохнула, чувствуя, как нарастает паника, подбирается холодными пальцами к горлу. Рука Сергея, всё это время обнимавшая меня за талию, прижала сильнее. Молча, уверенно, якорем. Его тепло, казалось, пробилось сквозь мою растерянность, сквозь панику, вернув ощущение хоть какой-то опоры. Что я не одна в этом безумии. — Это что, Припять что ли? — шок у Пашки не проходил, голос был выше обычного. Впрочем, не только у него. Я не ответила — это было очевидно, не требовало комментариев. Посмотрела на Сергея, ища в его лице хоть какое-то понимание ситуации. Он всё ещё молчал, сосредоточенный, брови сведены. Как будто собирал в голове новую картину мира, раскладывал пазл. — Я так понимаю, — сказал Сергей наконец, поймав мой взгляд, — станция не взорвалась. Он провел пальцем по брови задумчиво. Единственный жест, по которому можно было понять, что он тоже удивлён, даже ошарашен. — Значит, — восторженно воскликнул Пашка, раскидывая руки, — у нас всё получилось? Город живой! Мы спасли всех! — Но всё слишком изменилось, — мне от чего-то стало тревожно, беспокойство росло с каждой секундой. Слишком идеально, слишком чисто, слишком правильно. Слишком не похоже на то, куда мы должны были вернуться. Внутри, в животе, будто что-то сжалось в тугой узел. Ещё не осознаваемое до конца, но уже неприятное, тревожное. Холод пополз по спине медленно, по позвонку за позвонком. Весь мой сарказм, защитная реакция испарились — осталась голая растерянность, чистый страх. Мы попали куда-то не туда. Совсем не туда, куда планировали. Сергей прижимал меня к себе крепко, и это было единственное, что сейчас было знакомо, понятно и реально в этом изменившемся мире. Но этого, как ни крути, было мало. Катастрофически мало. Я потеряла опору под ногами, почву. Было ощущение, что решаю уравнение со многими неизвестными, где все составные — сплошные икс и игрек. И от того, решу я его или нет, найду ответ или нет — зависит очень многое. Возможно, всё. Я чувствовала кожей, всеми нервами, что Сергею сейчас почти так же, как и мне. Он тоже потерян, хоть и не показывает. Один Пашка сконцентрировался на том, что офигевал от происходящего. Но так, поверхностно, больше от визуала, от картинки. Восторг от живого города. Ещё бы! Скорее всего, он даже не улавливал основной проблемы — отсутствие денег, документов, телефонов, а главное — понимания, что тут вообще происходит. Что это за реальность. И как вернуть всё, как было. Если мы вообще можем что-то вернуть. А если нет? Господи, об этом даже думать страшно было. Ледяной ужас сковывал изнутри. Я ещё раз огляделась по сторонам медленно, всматриваясь в детали. Пустая обочина угнетала, давила, как и станция вдали, и город на горизонте. Никогда бы не подумала, что обычный пейзаж вокруг может создать такое ощущение безысходности, потерянности. Уж лучше вернуться в реальность с Киняевым — там хотя бы всё было понятно. Не просто, опасно, но привычно. Знакомо. — Надо идти в город, — сказал Сергей решительно, разрывая тишину. — Там разберёмся. Найдём ответы. Он взял меня за руку — крепко, переплетая пальцы. Мы быстро зашагали по обочине, по пыльной дороге. Пашка потрусил рядом, оглядываясь по сторонам с любопытством. Иногда мимо проезжали машины. Странные эмблемы на капотах — незнакомые, какие-то не те. У меня в груди медленно нарастала тревога, поднималась волной. Что-то во всём этом было не так, неправильно. Совсем инородно, чуждо. — Целовать его было обязательно? — голос Костенко вдруг ворвался мне в уши. - Я вообще, просил только поговорить. — Что? — я отвлеклась от своих мыслей, от наблюдений, и подняла на него глаза. — Кого целовать? — Его, — с нажимом пояснил Сергей, сжимая мою руку сильнее. Исчерпывающие объяснения. Но я поняла мгновенно. Конечно! Он имеет в виду молодого капитана. Себя тридцатилетней давности. Опять этот биполярный дурдом возвращается, ревность берёт своё. Нашёл время! Мне сейчас и без конфликтов было тошно, плохо. — Сереж, я вообще-то тебя поцеловала, — уточнила я, впрочем, зная, что это всё равно бесполезно, не поможет. Патологическая ревность не лечится логикой. — Уже нет, — ответил он коротко. Не рассержено, не хмуро. Просто констатировал факт. — Поясни, — попросила я, не понимая, о чём он, куда клонит. — Это уже другой человек, его реальность пошла по-другому. Всё изменилось, когда я зашёл в его кабинет там, в 1986-м. Он другой теперь. — Получается, что ты изменил всё для него, но не для себя, — вырвалось у меня, и в груди кольнуло. Осознание болезненное, странное. — Меня и так всё устраивает, — он остановился на обочине резко, развернул меня к себе, притянул. — А у него… просто будет другая реальность. Другая жизнь. Обнял крепко и накрыл мои губы своими. Целовал долго, глубоко, нежно, но требовательно одновременно. Я на мгновение потерялась в пространстве, забыла обо всём, сконцентрировавшись только на нём — тепле его тела, его запахе «Эгоист», его руках, крепко держащих меня, его губах на моих. — Может, пойдём уже? — простонал рядом Пашка театрально. — Надо уже что-то решать. Есть хочется. Да ё-моё! Мог бы и помолчать, дать нам минуту! Я разозлилась мгновенно, вспыхнула. Оторвалась от Сергея и съязвила: — Паш, тебе всё время есть хочется. Вечный голод. — Наверное, потому, что я и не помню уже, когда ел в последний раз, — огрызнулся он в ответ, скрестив руки на груди. — Давайте без нервов, — спокойно сказал Сергей, голос ровный, успокаивающий. Погладил ладонью мою спину размеренно. Жест мягкий, но уверенный, будто стирал остатки злости, напряжения. Раздражение улеглось быстро, спало. А неопределённость никуда не делась, осталась тяжёлым грузом. Вроде бы всё было привычно — машины, дома, дорога, люди. Но сама атмосфера была настолько чуждая, другая, что вибрировали ладони от нервов. Пашка, похоже, всё-таки обиделся — зашагал вперёд быстро, не оглядываясь, сунув руки в карманы. — Идём, — Сергей легко подтолкнул меня в спину вслед за ним. Мы двинулись к городу. К ответам. К новой реальности, которую создали сами, сами того не желая. С каждым шагом город приближался, становился реальнее. Высокие здания, ухоженные улицы. Я видела силуэты людей вдали, движение машин. Живая Припять. Город, который не должен был существовать. И мы в нём — трое людей из другой реальности, без документов, без денег, без понимания, что делать дальше. Сергей сжал мою руку ещё крепче. Я посмотрела на него — в профиль, на сосредоточенное лицо. — Всё будет нормально, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Разберёмся. Я хотела верить. Очень хотела. Но холод внутри не отпускал. Мы молчали. Шли и ничего не говорили, не обсуждали происходящее. Потому что всё наше обсуждение свелось бы к бесконечному сравнению, кто больше охренел от увиденного вокруг. А слов для описания этого просто не было. Минут через двадцать — долгих, наполненных немым изумлением — мы уже были в городе. Шок не проходил, он просто сменил форму, трансформировался. Я смотрела по сторонам и снова не могла поверить в происходящее, в реальность того, что видели глаза. Совсем как тогда, когда мы впервые переместились в 1986-й. То же ощущение нереальности, сна наяву. Огромные высотные жилые комплексы из стекла и бетона, красивая зелёная набережная с ухоженными газонами, изящные фонари, скамейки. Ровный асфальт, чистота. Всё живое, нормальное, функционирующее. И везде, буквально на каждом шагу — красные звёзды, лозунги в золотых рамках, флаги, развевающиеся на ветру, советская символика во всём её великолепии. Я родилась за три года до распада СССР и самого Союза, конечно, не помнила — была слишком мала. Но фильмов про то время смотрела много, читала книги. И представление имела. Так вот, сейчас всё вокруг выглядело именно так, как в советских фильмах, но на современный лад — с высоким бюджетом, с дизайнером XXI века, с технологиями будущего. Казалось, сама атмосфера пропитана этой «советскостью», въелась в воздух, в камни, в людей. — Сереж, что всё это значит? — спросила я, не сводя глаз с очередного плаката «Слава труду» в металлической раме. Пашка перестал обижаться и тоже подошёл ближе послушать, заинтересованный. — Пока не понимаю, — медленно ответил Сергей, хмурясь, глядя по сторонам. — Но выглядит так, будто мы снова в Союз попали. Только современный. — И что делать? — встрял Пашка, теребя край куртки. — Разберёмся, — последовал лаконичный ответ Костенко. Ага, разберётся он. Интересно, как? Без денег, без документов, без связей, без понимания правил этого мира. Не то чтобы я в него не верила — верила безоговорочно. Просто смотрела на вещи здраво, трезво. Эта реальность была настолько чужая, инородная, что мозг отказывался её принимать, отвергал как невозможную. Как будто нас выбросило на другую планету, в параллельную вселенную. — Нам нужны хоть какие-то пояснения, что здесь происходит, — сказала я, останавливаясь. — Надо, как это ни бредово звучит, идти к тебе. То есть в Управление КГБ или ФСБ… я теперь уже и не знаю, что здесь. К тому тебе, который уехал на станцию тогда, в 1986-м. Если станция целая, то явно его не судили и не сажали. А зная твоё служебное рвение, тот капитан мог уже и до генерала дослужиться за эти годы. Я видела, как на лицо Сергея набежала тень, потемнело выражение. Губы сжались в тонкую линию. Не сразу поняла, по какому поводу, но после его первой же реплики всё стало ясно. Ничего нового — всё та же ревность. — Не терпится снова его увидеть? — процедил он сквозь зубы. — Уже соскучилась? — Вот ты ревнивый-то! — я рассмеялась и поцеловала его в сжатые губы, встав на цыпочки. — Что мне его видеть? Я и так знаю, как он сейчас выглядит. Конечно, знала — как тот, кто сейчас рядом, только в форме, с погонами. Человек-то один, та же душа — полная идентичность. Даже странно было об этом думать. В одной реальности два одинаковых человека. Интересно, а душа у них одна на двоих? Или две отдельные? Хотела ли я с ним встретиться? Не знаю, честно не знаю. Но было интересно, любопытно — нашёл ли он меня в этой советской реальности? И как у нас — или у них — всё сложилось? Он обещал ждать ту, которая только должна была родиться через два года. Их встреча должна была быть предопределена, неизбежна. А если нет? Скоро узнаем, наверное. Он поцеловал меня в ответ — требовательно, почти грубо. Но я чувствовала, что инцидент на этом не исчерпан, тема не закрыта. Встреча с самим собой его сильно напрягала, выводила из равновесия. Или моя встреча с его копией здесь, в этой реальности. Пашка хмыкнул, наблюдая за нами: — Будете как близнецы. Прикольно. Сергей усмехнулся, но как-то безрадостно, с напрягом, натянуто. Возможно, причиной была не только ревность. Что-то ещё беспокоило его — я видела это в глазах. — Ладно, идём, найдём Управление. Хотя они давно могли переехать в другое здание. В отличие от меня, Сергей отлично ориентировался даже в изменившейся Припяти — город был знаком ему до каждого поворота. И минут через пять быстрой ходьбы мы вышли к знакомому зданию. Удивительно, но оно совсем не изменилось с 1986 года и очень выделялось среди современных зданий вокруг — старое, серое, приземистое. Этакий отголосок прошлого на фоне современной жизни, памятник ушедшей эпохе. Но, подойдя поближе, я поняла, в чём дело. Всё то же серое крыльцо с облупившейся краской, те же окна с решётками. Только вот над входом теперь красовалась новая вывеска в красной раме: «Музей КГБ». Музей. Значит, КГБ здесь больше нет как действующая организация. Мы поднялись по ступенькам к массивным дверям. Пашка подёргал за ручку — не открывалось. Заперто. — Эй, вы что тут делаете? — раздалось вдруг сбоку резко, с подозрением. — Я сейчас милицию вызову! Я оглянулась — к нам спешил мужчина, лет шестидесяти пяти, в коричневом пиджаке и чёрной фуражке без опознавательных знаков. Выглядел, как и здание КГБ, как осколок советской эпохи, живая история. Только галифе не хватало для полного комплекта. Он с подозрением уставился на нас, оглядывая с ног до головы. — А где все эти… кгбэшники? — неуверенно спросил Пашка, нервно оглядываясь вокруг, словно ожидая, что они выскочат из-за угла. — Кто эти? — опешил мужик и махнул рукой на табличку за стеклом. — Музей сегодня не работает — воскресенье. Выходной. — Музей… — как эхо, растерянно повторил брат. — А давно он тут? — спросил Сергей, напрягаясь. — 27 лет, — ответил мужик, спускаясь вниз по ступенькам, цокая каблуками. — С 86-го года, когда станцию спасли. Здание с того года так и сохранили, как памятник. Значит, аварии не было! У нас получилось всё поменять, изменить историю. Только что это теперь означало для нас? Для нашей жизни? И как теперь найти того Сергея, капитана из прошлого? Если, конечно, он вообще остался в этой системе — КГБ или как она теперь называется. Я посмотрела на Сергея. Он слегка кивнул, понимающе, и обнял меня за талию, притягивая ближе. — А кто они? — спросил Пашка, шагая рядом с мужиком, который уже собирался уходить. — Кто спас станцию? Тот остановился и в искреннем недоумении посмотрел на моего брата. Выглядел так, словно Пашка спросил, кто такой Ленин. — Офицер КГБ и инженер с четвёртого блока, — начал он, как заученное. — На станции были неполадки, и могла случиться страшная катастрофа. Но обошлось всего лишь пожаром. Офицер КГБ спас инженера. И станцию. Погибший герой… Капитан Костенко... Время внезапно остановилось. — Ну ты что, не знаешь? — продолжал мужик укоризненно. — Вот чему вас в школе учат? Но последние его слова прозвучали для меня как в тумане, искажённо. Внутри всё разом похолодело — ледяная волна накрыла с головой. Кровь отлила от лица, руки онемели. Ноги подкосились, будто кто-то выдернул из-под меня опору. Если бы Сергей не подхватил меня мгновенно, крепко, я бы упала на асфальт. — Как погибший? — одними губами прошептала я беззвучно, не в силах выдавить звук. Мир качнулся. В ушах нарастал шум — гул, как в раковине. В глазах всё поплыло и размылось, картинка распалась на пятна… Лицо мужика, Пашка, здание музея, небо — всё слилось в один размытый кошмар. Погибший. Капитан Костенко. Мой Серёжа. Тот, кого я поцеловала час назад. Кто обещал ждать. Кто должен был жить, найти ту, другую меня, быть со ней. Погиб. Из-за меня. Из-за нас. Мы изменили историю — и убили его. Сердце сжалось в тугой, болезненный узел. Дышать стало невозможно — воздух не доходил до лёгких, застревал в горле. — Лера! — голос Сергея — далёкий, встревоженный. — Лера! Но я не могла стоять. Не могла дышать. Не могла думать. Темнота накрыла волной, поглотила целиком. Последнее, что я почувствовала — руки Сергея, подхватывающие меня, не дающие упасть. Его запах. Его тепло. А потом — ничего.