Часть 45

- Проходите, - Антонов распахнул перед нами двери. Я огляделась. Обычная трехкомнатная квартира, ничем особенно не отличавшаяся от тех, где жили наши  родители и Пашка. Сергей настороженно прошел в гостиную и сел на диван. Антонов включил телевизор и на экране шли новости. Ведущая рассказывала о том, что происходит сейчас в США. А происходила там гражданская война. Я села рядом с Сергеем, привалившись к его плечу. Усталость, страх, боль, стресс последних суток – все навалилось разом, как лавина. Я с трудом сдерживала слезы — они жгли глаза, горло сжалось комом. Сергей почувствовал это — он всегда чувствовал. Ничего не сказал, только вздохнул — тяжело, устало — и мягко потянул меня вниз, укладывая головой себе на колени. Я легла, свернулась калачиком, прижалась затылком к его животу. Почувствовала, как он глубоко вздохнул — грудная клетка поднялась и опустилась. Погладил меня по плечу — медленно, ритмично, успокаивающе. На экране показывали какой-то ужас – кадры беспорядков в США, разрушенные здания, горящие машины. В моей голове было примерно то же самое – сплошной и непрекращающийся кошмар, разваливающийся на куски. И я не знала, прекратится ли он когда-нибудь. Сможем ли мы вернуться к нормальной жизни? В нашу реальность. В наш мир, где все было понятно и правильно. У Антонова был прибор. Похоже, рабочий — иначе зачем бы он его хранил. Наверное, у нас был еще шанс. Надежда теплилась где-то глубоко в груди, слабая, но живая.   - Держите, - Антонов положил на стол мобильник, - он вам пригодится. Он с сим-картой. Сергей кивнул. А Антонов продолжил: - Мой друг работает в МИДе. Я попрошу его сделать вам заграничные паспорта, что бы вы могли уехать из страны. - Так, стоп, - прервал его Сергей, - Куда уехать? Антонов промолчал, глядя куда-то в сторону. - Нам нужно вернуться домой, - сказала я и растерянно посмотрела на Сергея, - Нам необходимо вернуться в свое время. - Вы уже в своем времени, - хмыкнул Антонов. Я вздрогнула. Он издевается? Сергей напрягся рядом. - Вы поняли, о чем она! – почти зло воскликнул Пашка, глядя на него, - Там, где наша жизнь! Антонов усмехнулся — криво. И эта его усмешка мне очень не понравилась. Холодок пробежал по спине. Мне вдруг показалось, что он знал больше, чем говорил. Гораздо больше. — Послушайте! – быстро заговорил Пашка, наклоняясь над столом, упершись руками в столешницу. — Авария, которая должна была произойти в Чернобыле, случилась в США. И теперь, как бы дико это ни звучало, нам нужно снова все изменить! Вы нам поможете? Он говорил горячо, сбивчиво, задыхаясь, но был прав. Конечно, было не по себе — мурашки по коже, тошнота где-то глубоко в животе. Мы и так уже натворили достаточно. Перевернули мир с ног на голову. Но оставаться здесь — было неправильно. Невозможно. Это не наш мир. Не наша жизнь. Мы не должны были оказаться здесь. Это была ошибка, сбой, что-то пошло не так. . - Нет – неожиданно резко ответил Антонов. Я вздрогнула от неожиданности — такой категоричный отказ, без объяснений — и посмотрела на Антонова внимательнее, вглядываясь в его лицо. Мне снова показалось, что он что-то скрывает. Или недоговаривает. Что-то важное. — Но почему? – Пашка вскочил, едва не опрокинув стул. От его резкого движения стул сдвинулся, ножки противно заскрежетали по паркету — звук, от которого свело зубы. — Потому что я помню, что стало с Припятью, и не хочу, чтобы это снова повторилось, — Антонов отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Его спина была напряжена, плечи подняты. У меня в животе тугим комком сворачивалась тревога — холодным, тяжелым камнем. Пашка прав, нам нужно было вернуться в свою реальность. И другого выхода, как воспользоваться прибором, у нас не было. Но Антонов был против. Категорически против. Вопрос – почему? Для него же эта его советская реальность не изменилась бы. Или изменилась бы? Что-то было во всем этом странное, неправильное, не складывалось в картинку. — Если вы не хотите нам помочь, — напряженно воскликнул брат, делая шаг к Антонову, — Просто отдайте нам прибор для перемещения. — Через пару часов мы поедем в Москву, — сказал Антонов, не оборачиваясь, продолжая смотреть в окно. — К утру будем там. Сделаем вам документы, и вы уедете из страны. Это единственное, чем я могу вам помочь. В Союзе вам оставаться нельзя. Вы можете столкнуться с другими собой. - Я не столкнусь точно, - спокойно сказал Сергей, но я слышала, как его голос еле уловимо дрогнул. Господи, хорошо, хоть он спокоен, хотя бы внешне. Железные нервы. У меня в голове царил полный хаос — мысли метались, как птицы в клетке. Если Горелов знает Пашку, значит, он есть в этой реальности. Но почему он не знает меня? А Антонов, между тем, продолжал, наконец, обернувшись и глядя на брата: — А ты, скорее всего, захочешь разыскать тех, кого знал. - Да! – выкрикнул Пашка отчаянно, - Да! И что?! - Паша, послушай, - ответил Антонов, наблюдая, как брат мечется по кухне, - Это уже не те люди. Ну, по сути это они…Но они не узнают тебя. И ты не узнаешь их. Он посмотрел на нас с Сергеем. Видимо, решил, что мы тут самые адекватные. - Вам нужно выбрать страну, в которой вы хотите жить. Я помогу вам с документами и дам денег на первое время. Сергей усмехнулся. Я нутром чувствовала, что он не верит Антонову. У меня тоже были подозрения. Слишком гладко. Слишком настойчиво. Слишком удобно. Но главный вопрос был – зачем он так хочет, чтобы мы уехали? Почему не дает прибор – ведь это было логичнее всего. Быстрее, проще. Или он боится чего-то? Чего именно? Пашка нагнулся над ним, уперевшись руками в стол — костяшки побелели от напряжения. Он дышал тяжело и неровно — хрипло, как после долгого бега. — Отдайте нам прибор для перемещения! Это все, что нам нужно. - Нет! – жестко ответил Антонов. – Это не обсуждается. Нам надо ехать в Москву. Пашка выпрямился. Выдохнул и сел на стул. Я смотрела на него и чувствовала – что-то не так. Каждая клетка кричала об опасности. Да всё здесь не так! Всё неправильно, вывернуто наизнанку. Сергей посмотрел на меня – я поймала его взгляд, встретилась с ним глазами — я поняла его без слов – он разделял мои мысли. Мы думали одинаково. И оба чувствовали подвох. Дорога от Припяти до Москвы запомнилась только адским неудобством. У Антонова был совсем крошечный автомобильчик, который после моей машины и «Тахо» Сергея казался совсем коробком. В общем, комфортно было только Пашке на переднем сидении — он мог вытянуть ноги, откинуть спинку. Я почти всю дорогу продремала на плече у Сергея, периодически просыпаясь от очередной ямы или резкого поворота. Шея затекла, спину ломило, но двигаться не хотелось. Костенко был задумчив, будто решал в уме сложную задачу. Я чувствовала, как он иногда поворачивает голову, смотрит в окно, потом снова замирает. И не спал — ни минуты, ни разу не закрыл глаза. А я чувствовала себя абсолютно выжатой – физически, эмоционально, морально. Все, что я видела вокруг – не поддавалось рациональному анализу. Мозг просто отказывался это переваривать. И дело было не только в этом. Одна противная мысль преследовала меня теперь постоянно – навязчивая, липкая, как паутина, — страх, что мы уже никогда не вернемся обратно, в свою реальность. Что это навсегда. Что мы застряли здесь, в этом чужом мире, как в ловушке. И от этого что-то холодело внутри — тяжелый ком в груди, ледяной камень в желудке. Утром мы были уже около здания Министерства Иностранных дел — массивного, помпезного, старой архитектуры. От обилия советской символики уже тошнило — красные флаги, серп и молот на фасаде, золоченые буквы. И вообще от всей этой странной и чуждой реальности. Каждая деталь резала глаз, напоминала, что мы не там, где должны быть. — Ждите меня здесь, — сказал Антонов, выходя из машины и поправляя пиджак. Дверь хлопнула — глухо, окончательно. — Я встречусь со своим другом, и потом мы сможем где-нибудь позавтракать. Я смотрела, как он быстрым шагом направился через сквер к зданию МИДа — уверенно, не оглядываясь. Спина прямая, сумка на плече покачивается в такт шагам. Странное ощущение – мы зависели от действий этого человека. Полностью. Но моя интуиция верещала сиреной, что верить ему нельзя. Каждая клетка тела кричала об опасности. Зачем он показал нам прибор, если не собирался нам его отдать? Не показывал бы совсем, было бы логичнее. Зачем дразнить, зачем демонстрировать? — Пойду разомну ноги, — неожиданно сказал Пашка, открывая дверь и впуская в салон свежий воздух. Вот не сидится ему на месте! Всегда так — не может просто спокойно ждать, надо обязательно куда-то податься. Он выбрался из машины — неуклюже, цепляясь за дверь, — потянулся всем телом, хрустнули суставы, и направился к скверу. Засунул руки в карманы, пошел медленно, рассматривая деревья. А я, пользуясь, что мы наконец одни — впервые за много часов, — повернулась к Сергею. Обняла его за шею — крепко, отчаянно — и потянулась к его губам. Он ответил сразу — без колебаний, жадно, соскучившись. Его губы были теплыми, родными, настоящими. Его ладони скользнули по моей спине — вверх, к лопаткам, вниз, к талии, — мои руки полезли под его футболку, чувствуя горячую кожу — мне необходимо было сейчас ощутить под ладонями его родное, теплое, сильное тело. Мышцы под пальцами, шрам на ребрах — знакомый рельеф. Почувствовать биение его сердца — быстрое, сбивчивое. Я слышала, как у него сбивается дыхание — резко, хрипло, — и это немного возвращало чувство реальности. Подтверждало, что он здесь, живой, настоящий. – Лерка… остановись, – выдохнул он мне в губы, сдавленно, будто через усилие. Голос низкий, хриплый. Почти простонал. Его пальцы впились в мою спину. Я отстранилась — с трудом, заставляя себя, — тяжело дыша, пытаясь отдышаться. Щеки горели, губы распухли. Понимала — не место и не время. Мы в машине, посреди Москвы, рядом здание МИДа, вокруг люди. Но так отчаянно хотелось хоть на минуту забыть, что всё это реально. Потеряться в ощущениях, в нем, в этом моменте. — Сереж, — спросила я, просто положив голову ему на плечо, устраиваясь удобнее, вдыхая его запах — сандал, кожа, что-то еще, неуловимое, — Скажи мне, что это всего лишь сон. Просто банальный кошмар. Я проснусь, и все будет по-старому. Он тоже глубоко вздохнул — долго, тяжело, — прижал мою голову к себе крепче — его ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. Плохой знак. Я знала этот жест. Уже пришел к каким-то неутешительным выводам. Просчитал варианты и не нашел хороших. — Боюсь, Лер, что… — он не договорил, голос оборвался. Оглушительный взрыв разорвал воздух — мир взорвался звуком. Сквер содрогнулся, землю будто подбросило. Машину качнуло ударной волной — сильно, резко, меня швырнуло в сторону, голова ударилась о спинку сиденья — гул, оглушительный гул в ушах, звон, будто в колокол ударили прямо рядом, пыль столбом, крики — высокие, истеричные, мужские, женские. – Твою мать! – резко выдохнул Сергей, распрямляясь. Я обернулась, прижав ладони к ушам — сквозь звон в голове, сквозь пелену — тело Антонова лежало на дорожке, неестественно скрюченное, неподвижное. Руки раскинуты, одна нога подогнута. Темное пятно расползается по асфальту. Рядом пылал искорёженный взорванный автомобиль — черный дым столбом, языки пламени, вонь горелой резины и бензина. Остов машины, почерневший металл, осколки стекла блестят в траве. Люди сбегались со всех сторон. Господи… он мёртв? Мертв. Конечно мертв. Не может быть живым. Не после такого. Я закрутила головой — резко, панически, сердце бешено колотится — где Пашка? Где брат? — Где Пашка? – озвучил мои мысли Костенко, уже вертя головой по сторонам, вглядываясь в толпу. — Нам надо срочно сваливать отсюда. Его голос был жестким, командным, без эмоций. Он пододвинул меня на сиденье — грубо, но осторожно, одной рукой — и выскочил из машины. Дверь осталась открытой, холодный воздух ворвался в салон. Я осталась сидеть на заднем сидении, смотря в окно, вцепившись пальцами в обивку. Соображала плохо — мысли липкие, медленные, как в тумане. Как в замедленной съемке, сквозь дым — клубящийся, едкий, — видела, как потрясенный брат присел рядом с телом Антонова — опустился на корточки, протянул руку. Сергей подбежал — быстро, длинными шагами, не обращая внимания на оборачивающихся людей, — схватил Пашку под руки — резко, сильно, — почти силой поднял. Брат сопротивлялся — дергался, пытался вырваться, но Сергей держал крепко. Обхватил его под грудь, не обращая внимания на его сопротивление, на его протесты, потащил его к машине. Открыл одной рукой дверь — рывком, — свалил Пашку рядом со мной — тот упал на сиденье, как мешок, тяжело дыша — и сел за руль. Захлопнул дверь, руки на руле. – А ключи? – выдавила я, хватаясь за его плечо. Голос хриплый, чужой. – Так заведу, – бросил Сергей, наклоняясь под руль, шаря руками. Пальцы быстро двигались — профессионально, он знал, что делать. Но время. Время уходило. Послышался вой сирен — далекий, но быстро приближающийся. Пожарные или медики…или, хуже того, милиция… Звук нарастал, становился громче, ближе. Пашка вдруг разжал ладонь — медленно, как во сне — на ней лежал брелок с ключами. Я схватила брелок — рука задрожала, чуть не выронила, — протянула Сергею: – Серёж, ключ! Он хмыкнул — коротко, почти мрачно, — схватил ключ из моей руки, провернул ключ в замке — резко, до упора — мотор взвыл, закашлялся, завелся. Машина рванула с места — рывком, с пробуксовкой, шины взвизгнули. Я посмотрела на Пашку – он был бледен, как полотно, губы без крови, глаза широко раскрыты, смотрит в одну точку. Меня саму трясло мелкой дрожью — зубы стучали, руки дрожали. То, что происходило с нами, было полной жестью. Абсолютной. Машину Антонова скоро объявят в розыск, а заодно и нас вместе с ней. Мы теперь — свидетели. Или подозреваемые. Очевидно, что мы засветились на видеокамерах, которых полно у здания МИДа. Нас искали. Нас найдут. Антонов мертв, помочь с документами теперь некому. Помочь вообще некому. Меня захлестывало ощущение полной беспомощности — волной, накрывая с головой. Я тонула в этом ощущении. Мне было холодно. Настолько, что я даже не сразу заметила, как у меня трясутся руки — мелко, непрерывно. Я сжала их между коленями, будто это могло помочь. Пальцы дрожали, ногти впивались в ладони — больно, до крови, — сердце колотилось где-то в горле — быстро, сбивчиво, не хватает воздуха. Пашка сидел рядом, бледный, потерянный, и молчал. Смотрел в окно, не моргая Сергей вел машину сосредоточенно, сжимая руль. Ни слова, ни взгляда — только напряжённое, выверенное движение. Маневрирует между машинами, перестраивается, не превышая скорость — незаметно, не привлекая внимания. Пашка вдруг резко выдохнул — будто задерживал дыхание и наконец выпустил воздух — и сказал, почти шепотом, хрипло: – Это ведь не случайность, да? Я знала, что он прав. Конечно, не случайность. Совпадений не бывает. Антонова убрали. Целенаправленно. Взорвали машину рядом с ним, в нужное время, в нужном месте. Кто-то не хотел, чтобы мы добрались до МИДа. Кто-то знал, что мы будем там. Кто-то следил. – Нет, – ответила я, и голос прозвучал тверже, чем я ожидала. – Не случайность. Но следом голос сорвался — предательски, на последнем слоге. Я отвернулась к окну, чтобы они не видели, как у меня дрожат губы — мелко, как перед слезами. Сжала их, закусила изнутри, до боли. Сегодня Пашка и так видел мой обморок. Видел, как я лежала на асфальте, бледная, беспомощная. Хватит с него острых ощущений. Хватит видеть, как его сестра разваливается на куски. Сергей молчал. Смотрел на дорогу — сосредоточенно, напряженно. Но я чувствовала, как внутри у него всё бушует — буря, ураган, хаос. Это странное единство между нами — даже в молчании все равно все чувствовать. Видеть его насквозь, читать по микродвижениям. Я знала — он боится не меньше меня. Просто умеет делать вид, что нет. Прячет за маской спокойствия. Железная дисциплина. Я вытянула руку, дотронулась до его плеча — легко, осторожно, чувствуя напряженные мышцы под пальцами. Он не посмотрел — глаза на дороге, — но протянул руку, и пальцы его легли на мою ладонь. Ненадолго, всего на пару секунд — крепко, тепло, надежно. Сжал, погладил большим пальцем по тыльной стороне. Потом его рука снова вернулась на руль — быстро, без промедления. Но нам хватило этого короткого контакта, чтобы напряжение немного спало. Чтобы вспомнить — мы вместе. Мы не одни в этом кошмаре.