Часть 47

Мы сидели в номере гостиницы. Сергей в единственном кресле, я у него на коленях устроившись удобно, прижавшись к его груди. Пашка на стуле, а Никита – так звали этого парня в маске – на кровати. Он рассказывал нам свою историю. О том, как учился в США, работал на АЭС Калверт-Клифс. Я насторожилась – это была та самая станция, которая взорвалась в 1986 году вместо чернобыльской. Рассказал про знакомство с Антоновым, когда тот приехал в США помогать устранять последствия аварии — в составе международной комиссии. И привез с собой прибор. Тот самый, что сейчас лежал в багажнике машины Никиты. Нам пришлось бросить машину Антонова. Я слушала его и прикидывала в уме — считала года, выстраивала логику. Получалось, что он примерно возраста, как Сергей. Плюс-минус пара лет. И откуда он мог его знать? В этой реальности Сергей был мертв с 1986-го. Погиб в огне, спасая Антонова. Никита сказал, что его родители иммигрировали. Но тут тоже не билось никак. Не складывалось. Ребенком, что ли, Никита знал Костенко? Но в таком случае он не мог его узнать во взрослом виде — дети не запоминают так четко. Бред какой-то! Или я чего-то упустила — какую-то деталь, какую-то связь, — или Никита этот врёт. Врет, прикрывая правду полуправдой. У меня было странное ощущение от него. Как будто, я тоже его знала. Но это было не так. Не могла же я его знать. Я усмехнулась про себя, вспомнив, что не так давно, я так думала про Сергея. Костенко хмурился, его рука обнимала меня за талию. Я чувствовала – злиться. Напряжение в каждой мышце, дыхание чуть учащенное. Наверное, как обычно – ревновал. Потому что Никита слишком часто смотрел в мою сторону — буквально каждую минуту взгляд возвращался ко мне. И каждый раз взгляд его становился задумчивым и странным — изучающим, почти нежным, что ли. Мужик явно играл с огнем, дразнил быка красной тряпкой. Но, может, не понимал этого. Или не боялся последствий. — Но прибор не работает, — сказал Пашка, наклоняясь вперед. Его голос вытащил меня из размышлений — я вздрогнула, моргнула. — Работает, — ответил Никита, качнув головой. – Просто ему нужен коридор и сила Зоны для зарядки батарей. — Что ещё за коридор? – спросил Пашка, нахмурившись. — Коридор в прошлое, — пояснил Никита, сцепив руки на коленях. И снова посмотрел на меня — долго, пристально, будто пытался запомнить каждую черту. – Этот коридор отсутствовал с 1986 года. Но пару месяцев назад появился. — И насколько этот прибор перемещает? – спросила я, пытаясь понять, какой из них у нас — первый, который остался от Николая или второй, который где-то раздобыл Киняев. Я чувствовала, как рука Сергея сжалась на моей талии. — На четыре часа, плюс-минус час, — Никита, казалось бы, удивился моему вопросу. Голова слегка наклонилась набок, как у любопытной птицы. Значит, это не тот, который был у Киняева, — подумала я про себя, складывая пазл, — а тот, который мы утопили, когда перенеслись с Сергеем вдвоем в 1986. А как такое может быть? Если в той реальности, где мы предотвратили аварию, в бассейн упал другой прибор? Неувязка какая-то. Логика хромает на обе ноги. — За вами охотится один очень влиятельный человек. Он хочет убить вас всех. Никита сказал это спокойно — буднично, как будто сообщал прогноз погоды. Но слова повисли в воздухе тяжелым грузом. — Что за человек? – спросил Сергей резко, подавшись вперед. Я чувствовала, как он напрягся — всё тело стало твердым, как камень, мышцы затвердели. — Я сам до конца не разобрался. Но именно он убил сегодня твоего двойника в этой реальности, Паша. Пашка побледнел, его лицо стало серым, губы сжались в тонкую линию. — Откуда ты всё это знаешь? – хриплым от напряжения голосом спросил он. — Антонов собрал всевозможные материалы — документы, записи, исследования, — я их изучал. Звучало не сильно убедительно — слишком гладко, слишком просто. Как и вообще вся его история — красивая, но с дырами. Казалось, он знал гораздо больше, чем рассказывал. Держал козыри при себе. Но о многом умолчал. Почему? Что скрывает? Я прищурилась, разглядывая его. — И от нас-то ты что хочешь? – подал голос Сергей, откидываясь на спинку кресла. Никита повернулся к нам — резко, всем корпусом. Снова его странный взгляд — горящий, почти лихорадочный. Как будто он не верил своим глазам. Как будто видел что-то невозможное. И что это значит? — Вы должны полететь со мной в Штаты. Надо всё исправить. Охренеть! А почему не на Луну? — Каким образом? Если прибор не работает, — с нажимом, резко спросил Сергей. Ему не нравилось такое внимание Никиты — я чувствовала это всем телом, в напряжении его рук, в учащенном дыхании. - Вы должны полететь со мной в Штаты. Надо все исправить. - Каким образом? Если прибор не работает. – голос Сергея был резким, ему не нравилось такое внимание Никиты. - Я же сказал – пару месяцев назад коридор в прошлое появился. Но он появился там – в Мэриленде, в Зоне отчуждения АЭС Калверт Клифс. - Допустим. И как мы туда попадем? - За пару дней я сделаю вам документы, это вообще не проблема. Но есть нюанс… Он сделал паузу, а я напряглась. Нюанс – это уж как водится! В последнее время ни одна ситуация не обходилась без каких-либо косяков или трудновыполнимых условий. Всегда есть какое «но».   — Полететь туда вы должны все вместе, — продолжил Никита, глядя на каждого по очереди. — И в чем проблема? – не понял Пашка, пожав плечами. Да, действительно. Я тоже не видела ничего невыполнимого. Мы и так втроем. — Горелов, Мадышева и Петрищев должны быть с вами, — пояснил Никита, перечисляя по пальцам. Охренеть! И зачем нам там такая толпа народа?  Снова быть нянькой при толпе неадекватных подростков, которые меня даже не знают. Авторитет мой для них – пустой звук. Конечно, есть Сергей, с ним мало кто решается спорить – идиотов нет. Но по опыту поездки в Припять, все равно это плохо контролируемая толпа обезьян с Пашкой во главе. И он ничего не сказал про Аню. Я нахмурилась, заметив это упущение. Если предположить, что ему нужны все участники тех событий, с которых началась первая петля — логически, последовательно, — то Аня Антонова должна быть точно – именно с неё всё началось. Она была первой, катализатором. Но про неё Никита как раз не сказал, ни слова. Промолчал. Это не вписывалось в логику. И только больше убеждало меня, что этот человек в маске не такой простой, как хочет казаться. У него свои планы, своя игра. - А когда мы попадем в Америку, - вдруг тихо сказал Пашка, у него был такой голос, что я подняла на него глаза, выскальзывая из своих размышлений. -  Мы попробуем все изменить? Брат говорил глухо, но четко — каждое слово взвешено, — и сквозь слова я слышала его боль – Аня, конечно Аня. Он думал о ней постоянно, каждую секунду. И сейчас у меня не было ни капли сарказма — обычной иронии, привычных насмешек, — лишь сочувствие. Сердце сжалось от жалости к брату. — Да уж, не сомневайся, — ответил Никита, но что-то в его голосе мне не понравилось. Когда мы наконец остались одни в своём номере, я выдохнула — впервые за день, по-настоящему. Полной грудью, до конца. Дверь едва успела закрыться — замок щелкнул, отрезая внешний мир, — как Сергей уже оказался рядом. Он не сказал ни слова — просто подхватил меня на руки одним движением, прижал к себе крепко, до боли, и понёс к кровати. Уверенно, быстро, не отрывая взгляда. Я не сопротивалась – ужасно соскучилась, каждой клеткой тела. Потянулась к нему — к теплу, к знакомому запаху, к дыханию у шеи, к его запаху. За эти пару дней накопилось слишком много всего: страх, злость, усталость, отчаяние. Всё это таяло, испарялось, как только он прижимал меня к себе. Исчезало, становилось неважным. Он положил меня на кровать, оперся ладонями по обе стороны, склонился ближе. Губы нашли мои — нетерпеливо, жадно, как будто он боялся, что я исчезну, если отпустит. Я отвечала так же — впивалась в его рот, ловила дыхание, дрожала от каждого прикосновения. Жар поднялся изнутри, мгновенно, обжигающей волной, как будто под кожу дали разряд тока. Всё тело загорелось. Его руки скользили по мне — знакомо, уверенно, профессионально, будто вспоминали каждый изгиб, каждую родинку. Я обвила руками его шею и притянула к себе ближе, плотнее, не оставляя расстояния. Он оторвался от моих губ — на секунду, жадно глотнув воздуха, — быстрым движением стянул с меня свитер через голову. Ткань зацепилась, он дернул сильнее. Снова впился в меня поцелуем — голодным, отчаянным, — постепенно опускаясь ниже, на шею, ключицы, грудь. Каждое касание губ оставляло за собой горячий след. Я сама потянулась к нему, расстегнула пуговицы — пальцы дрожали, не слушались, — стянула с него рубашку, швырнула на пол, ладонями ощутила тёплую кожу, движение мускулов под пальцами, шрамы — знакомые, родные, — запах, от которого закружилась голова. Горячий, мужской, возбуждающий. Он отстранился с нетерпеливым рычанием — низким, хриплым, животным, — стянул с меня джинсы — резко, торопливо, — быстро разделся сам. Джинсы упали на пол. Навалился на меня всей своей тяжестью — горячий, тяжелый, настоящий, — прижал к себе так, что у меня перехватило дыхание, ребра сдавило. Он целовал мою шею, плечи, ключицы — жадно, нетерпеливо, оставляя мокрые следы, но с той бережностью, от которой внутри всё сжималось узлом. Такая странная смесь — страсть и нежность одновременно. Мир сузился до его дыхания у моего уха — горячего, рваного, до ритма наших сердец, до тепла, от которого кружилось сознание. Вошел резко, без вступлений — одним толчком, до конца. Я вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — но не от боли, а от моментального острого ощущения, что он наконец мой. Весь, целиком, без остатка. Он целовал мою шею, плечи, ключицы — жадно, нетерпеливо, оставляя мокрые следы, но с той бережностью, от которой внутри всё сжималось узлом. Такая странная смесь — страсть и нежность одновременно. Мир сузился до его дыхания у моего уха — горячего, рваного, до ритма наших сердец, до тепла, от которого кружилось сознание. Мы слились — как будто пытались стереть все страхи, последние дни, тревогу. Всё. Меня накрывали волны жара — одна за другой, всё сильнее. Моего собственного или его — я уже не понимала, не различала. Мы были одним целым. Обвила ногами его тело, выгибалась дугой, прижимаясь к нему сильнее, плотнее, впуская глубже. Всё перестало иметь значение — Зона, Киняев, опасность, Никита, эта чужая реальность, — только этот момент – его руки на моих бедрах, мои стоны — бесстыдные, громкие, — его прерывистое дыхание, обжигающее кожу, каждое движение, вызывающее дрожь по всему телу. В каждом движении была не просто страсть — подтверждение: он мой, я – его, мы живы, мы вместе, мы настоящие. Всё закружилось, стало одним — жар, пульс в висках, его движения — всё быстрее, резче, — и моё тело, откликающееся на каждый толчок, как будто только этого и ждало всю жизнь. Он шептал что-то мне в волосы — горячим дыханием, губами касаясь уха, — я не различала слов — только голос, низкий, хриплый, сорванный, родной до боли. Нас накрыло одновременно — как волна, как удар молнии. Я подалась навстречу, выгнулась, закричала — не в силах сдержаться, не стыдясь. Он замер с глухим стоном — долгим, рваным, — лицо уткнулось мне в шею. Мы стали одним целым — один крик, одно дыхание, один огонь на двоих, пожирающий всё. Когда всё кончилось — когда мир перестал кружиться, когда дыхание начало возвращаться, — он остался внутри, тяжело дыша — грудь вздымалась и опускалась, — прижимая меня к себе всем весом. Я провела пальцами по его спине, по влажной коже — скользкой от пота, горячей, — чувствуя, как постепенно возвращается тишина. Пульс замедляется. Сердце всё ещё било в унисон с его — бешено, сбивчиво, постепенно успокаиваясь. Он поднял голову — тяжело, медленно, — поцеловал меня в висок — нежно, долго, совсем не так, как секунду назад. — Всё хорошо, — тихо сказал, голос хриплый, севший. — Слышишь? Всё. Я кивнула, не открывая глаз — веки тяжелые, как свинцовые. Хотелось просто лежать, не двигаться, слушать его дыхание, чувствовать его тепло, его вес на себе. После всего — это было нужно больше, чем сон, больше, чем слова, больше, чем воздух. Он медленно вышел из меня — я поморщилась от опустошенности, — перекатился на бок, укрыл нас одеялом — толстым, тяжелым, — притянул ближе к себе, и я уткнулась лицом в его грудь. Вдохнула его запах — пот, кожа, секс. Сквозь остатки дрожи — тело всё ещё вибрировало от пережитого — и жара пришло странное спокойствие — глубокое, всепоглощающее. Он рядом, значит, ничего плохого просто не может случиться. Просто не имеет права. Мы долго молчали. Только его пальцы машинально чертили узоры у меня на спине, и я думала: если бы можно было остаться в этом моменте — просто жить, дышать, лежать рядом — без Зоны, без страха, без всего остального. Сергей лежал рядом, не отпуская — рука на моей талии, нога переплетена с моей, — я слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. — О чем ты думаешь? – спросила я тихо, боясь нарушить тишину. — Когда ты села в машину и заблокировала дверь, — вдруг тихо сказал он после паузы, — я понял всё. Я подняла голову — резко, — встретила его взгляд. Темные глаза смотрели серьезно, без улыбки. Он говорил про Припять. Про тот момент, когда я его бросила и уехала. — Сказать, что был в шоке — не сказать ничего. Разозлился на секунду — хотел тебя придушить, честно, — а потом меня просто скрутил страх. Что потерял тебя. Навсегда. Голос дрогнул на последнем слове — едва заметно, но я услышала. Я протянула руку, коснулась его щеки, погладила кончиками пальцев — мягко, нежно. Щетина кололась под пальцами. — Но всё же хорошо закончилось, — выдохнула я. Аргумент был так себе. Я это понимала. Он усмехнулся. — Только потому, что Припять — деревня в полтора двора. И еще ты по городу металась минут двадцать, это дало мне фору. Время, чтобы тебя найти. - Топографический кретинизм,  - тихо пробормотала я. - И потому, что я точно знал, где тебя искать. — Откуда ты знал? — я прищурилась, приподнимаясь на локте. Появилось подозрение. — Телефон, — коротко ответил он, глядя прямо в глаза. Без стыда, без извинений. Я приподнялась выше, глядя ему в глаза — недоверчиво, с возмущением. — Ты так и не отключил отслеживание моего телефона? — Нет, — спокойно, невозмутимо. — И не отключу. Забудь об этом. — Серьёзно? — Иначе с ума сойду, — тихо ответил он, притягивая меня обратно к себе. Я хотела возмутиться, открыла рот для гневной тирады, но не смогла. Слова застряли в горле. Всё внутри сжалось — этот страх в его голосе был слишком настоящий, слишком живой. Такой, что спорить было невозможно. — А потом что было? — спросила я мягче, проводя пальцами по его груди, по шраму между ребер. — Потом меня нашли люди Киняева. Или я их. Уже неважно. — Он говорил спокойно, ровно, но я чувствовала, как напрягаются мышцы под моей ладонью, как учащается пульс. — У бассейна, в его машине, я нашёл прибор. Взял с собой. В бассейне — двое. Потом нашел тебя. Ну, а остальное ты знаешь. Я прижала ладонь к его груди сильнее, как будто могла стереть всё, что он там видел. Защитить его от воспоминаний, от кошмаров. Он кивнул, обнял крепче — почти болезненно, — зарылся лицом в мои волосы. Несколько минут мы просто молчали. Я закрыла глаза, слушая, как у него в груди снова выравнивается дыхание — становится медленнее, глубже. На секунду мне показалось, что всё действительно закончилось. Хотя бы на эту ночь. Хотя бы до утра мы могли притвориться, что находимся в безопасности. Утром мы снова собрались в номере Никиты. Я снова у Костенко на коленях, но на этот раз, после ночи, проведенной вместе, все было чуть по-другому. Мышцы расслаблены, тело помнило его прикосновения. Я была спокойнее, увереннее. Никита всё так же странно смотрел на меня и Сергея — пристально, неотрывно, как будто пытался разгадать загадку. По его взгляду вообще невозможно было что-то понять – большую часть лица скрывала маска. Что он чувствует? Да фиг поймешь, но равнодушия в его взгляде не было точно. Что-то там горело — интерес, удивление, может, даже боль. — И что нам делать теперь? – спросил Пашка, сидя на краю кровати, облокотившись на колени. Я видела, что за ночь он успокоился — лицо не такое бледное, руки не дрожат. Сейчас в его голосе не было паники — той истерики, что вчера, — только холодная решимость действовать. Собрался, взял себя в руки. - Сейчас тебе нужно убедить твоих друзей уехать, - ответил Никита. - Боюсь, это будет не так просто, - глухо сказал Пашка. - Проще, чем ты думаешь, - ответил Никита. Я подняла на него глаза. В его голосе прозвучало что-то зловещее. Но я все же сказала: - Пашка сможет убедить Лёху, может Настю, но вот Гоша – это врядли. Это такой правильный ботан… - Лер, - медленно ответил мне брат, - Я тебя удивлю сейчас, но там всё тоже очень изменилось. Настя теперь с Гошей… - Ты гонишь! – я не поверила, но потом вспомнила как они стояли у задымленного дома, как Гоша тащил Настю за руку, - Это сюр какой то…Не могло все так поменяться. Здесь всё было не так. Сергей молча погладил меня по спине — медленно, успокаивающе, рука скользила вверх-вниз по позвоночнику. Его рука – единственное, что было настоящим, якорь в реальности, всё остальное – как кривое зеркало, искаженная картинка. Алиса в Зазеркалье, блин! Всё перевернуто с ног на голову. — А если они не согласятся? – спросил Пашка, глядя на Никиту напряженно. — Тогда надо идти на крайние меры, — ответил Никита и достал из сумки какую-то непонятную штуку, похожую на электронный браслет. — Это что за хрень? – Пашка взял прибор в руки, повертел, рассматривая со всех сторон. Металл, пластик, какая-то электроника внутри. — Это маячок, — пояснил Никита, наблюдая за реакцией брата. — Сделал для бабушки, чтобы она не потерялась, без ключа его не снять. Но ты скажешь, что это бомба. — Охренеть, мотиватор, — тихо прошептала я, и по спине пробежал холодок. Шантаж. Чистый шантаж. Сергей хмыкнул, но ничего не сказал. Только сильнее обнял меня за талию. И теперь мы с Сергеем сидели в машине Никиты и смотрели, как Пашка пытается убедить Леху поехать с нами. Сам хозяин машины стоял на улице, рядом со своим пикапом — прислонившись к капоту, скрестив руки, наблюдая. Они стояли у подъезда — Пашка активно жестикулировал, Лешка качал головой, отступал. - Как думаешь, убедит? – спросила я Сергея, внимательно наблюдая за их разговором. Сергей промолчал — он не очень любил строить догадки, предпочитал факты. Просто смотрел вместе со мной, напряженно, не моргая. А потом мы увидели, как Пашка сделал резкое движение — быстро, ловко — и защелкнул у Леши на руке браслет. Горелов дернулся, попытался снять, не получилось. — Не убедил, — констатировал Сергей бесстрастно, откидываясь на сиденье. — И что теперь? Я вся извелась — нервы натянуты, как струны, руки сжаты в кулаки. Как он мог быть таким спокойным? Невозмутимым, как скала? — Зависит от того, насколько Горелов испугается, — качнул головой Костенко, глядя, как Лешка трясет рукой, пытаясь сбросить браслет. — Лешка вообще-то отчаянный, — сказала я, вспоминая нашего Горелова — бесшабашного, готового на всё. — Странно, что он не согласился. Он всегда был за любой кипиш. — Ты так хорошо его знаешь? – ровным голосом спросил Сергей, но я уловила в нем подтекст. Опасный подтекст. Блин! Никогда не знаешь, когда наступишь на эту мину его ревности. Неужели он знает что-то про Лешку и меня? Хотя, откуда? В голове лихорадочно залетали мысли. Совру – включится его детектор лжи – почувствует. Будет еще хуже.  - Конечно хорошо! – стараясь придать голосу легкости, мягко улыбнулась я, - Я его знаю, когда он еще пешком под стол ходил, лет с четырех, они всё детство в одной песочнице с Пашкой провели.  Он внимательно посмотрел на меня — долго, изучающе, глаза в глаза. Поняла – не поверил. Видит насквозь, чертов детектор лжи. Это плохо. Очень плохо. Про Лешку пару лет назад он знать не мог — тогда мы даже не были знакомы. Да и давно это было, глупость юности. Хотя, у его ревности срока давности нет. Никогда. И тогда мы поругались с ним из-за Горелова — он увидел, как Леша поцеловал меня в щеку, и закатил сцену. Я выдохнула — долго, нервно. Посмотрела на него — встретилась с его взглядом. Его глаза блеснули — темные, опасные. Он положил ладонь на мою шею — горячую, тяжелую, — пальцы властно скользнули в волосы, зарылись, сжали. Я наклонилась ближе — инстинктивно, притягиваемая, — и едва слышно сказала, чувствуя его дыхание на губах: — Мы не одни вообще-то. Он притянул меня — резко, без предупреждения — и поцеловал резко, сдержанно-яростно. Требовательно, собственнически. Я ответила — не сопротивляясь, открывая рот, — слегка прикусив его губу — чуть больнее, чем надо. Он зарычал — низко, утробно, — прижимая сильнее, впиваясь в мои губы. Я прошептала сквозь поцелуй, задыхаясь: — Осторожнее, Серёжа. А то я подумаю, что ты, правда, ревнуешь к Лёшке. — Думаешь, я не ревную? — он выдохнул мне в губы, горячим дыханием обжигая. — Думаешь, я не представляю, что могло быть у тебя с ним? Приплыли. Вот она, паранойя во всей красе. Видимо, стрессовая ситуация сказалась и на нём. Обычно он более сдержанный. Придется рискнуть — идти ва-банк. Я легко улыбнулась — максимально естественно, безмятежно: — «Могло быть»… Но не было. О чем ты вообще? Он друг моего брата. И мне почти как брат. А ты любишь додумывать того, чего нет. Сказала и замерла — затаив дыхание, ожидая реакции. Поверил? Или сейчас начнется допрос? Почувствовала, как хватка его ослабла — пальцы разжались, перестали впиваться в кожу. Он отпустил мой затылок и просто прижал меня к себе — крепко, но уже без ярости. Надеюсь, вопрос с Лехой был снят навечно. Больше не будет возвращаться к этой теме. Синхронно открылись передние двери машины — обе сразу. Пашка забрался в пассажирское кресло — тяжело дыша, взволнованный. — Ну что? – спросила я, подавшись вперед, хватаясь за спинку его сиденья. — Пока неясно. Но Леха, по ходу, напугался. Побледнел, когда я сказал про бомбу. Обещал поговорить с Настей и Гошей. Никита сел за руль — плавно, уверенно, завел мотор. — Пока всё по плану, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида. — Теперь едем делать вам документы. Мне это его «по плану» совсем не понравилось — слишком самоуверенно, слишком контролирующе. Создалось ощущение, что мы пешки в его игре, марионетки, правила которой он нам не очень-то и объяснил.