Часть 48

Я не знаю, что Горелов наплёл Насте и Гоше, но через три дня мы уже стояли в аэропорту, среди гулких объявлений и спешащих с чемоданами людей, и ждали посадки на рейс Москва — Нью-Йорк. Ребята выглядели настороженно — словно каждый ждал подвоха. И я их понимала. Я и сама не доверяла Никите ни на грамм. Было ощущение, что он наблюдает за мной и Сергеем — не явно, но достаточно, чтобы мороз по коже. Чего он так реагировал на нас, я не понимала. Меня он раньше не знал точно. Значит, дело было в Сергее. И это тревожило. Видимо, чтобы как-то загладить нашу растущую паранойю, Никита заказал билеты в первый класс — широкие кожаные кресла, откидывающиеся почти в кровать, с персональными экранами. — Видимо, Академия наук неплохо живёт, — усмехнулся Пашка, проходя в салон и оглядывая роскошь вокруг. Я хмыкнула — коротко, без веселья. Верить в версию Никиты про "научную экспедицию" мог только пациент психиатрической клиники, который забыл принять таблетки. Слишком много несостыковок, слишком много недосказанного. Пашка же, странным образом, ему верил — смотрел на Никиту с каким-то восхищением, ловил каждое слово. Сергей большую часть времени молчал. Просто наблюдал за происходящим — внимательно, настороженно, — и делал какие-то свои выводы. Держал их при себе. Самолёт наполнялся шумом голосов, шелестом одежды, звоном пряжек ремней безопасности. Запах кожи, кофе, парфюма смешивался в единый аромат дорогого перелета. Все потихоньку рассаживались, укладывали ручную кладь в верхние отсеки, самолет готовился к взлету. Я видела, как в стороне Леша о чем-то болтает с Настей — наклонился к ней, жестикулирует, она улыбается. Атмосфера между ними явно была наэлектризована сверх меры — как перед грозой. Их взгляды друг на друга говорили мне о многом — долгие, полные недосказанности. Я улыбнулась – это было правильно, так как надо. Они подходили друг другу. Пашка сел рядом с Никитой – похоже, выбрал себе кумира, героя, которому хотел подражать. Ну пусть. За эти несколько дней ничего плохого он нам не сделал. Да, иногда вел себя странно, но явного вреда от него не было. Пока. — Извините, вы не могли бы пристегнуть ремни безопасности? — вдруг раздался рядом знакомый голос. Мягкий, вежливый, профессиональный. Не веря своим ушам, я обернулась — и у меня на секунду перехватило дыхание, воздух застрял в горле. В проходе стояла Аня Антонова — в красной форме бортпроводницы, с безупречной прической — будто сошла с рекламного буклета авиакомпании. Макияж безупречный, улыбка профессиональная. Пашка тоже обернулся — резко, всем корпусом, словно получил удар током. Лицо побледело, глаза расширились. — Аня? — тихо выдохнул он, едва слышно. — Паша? — удивлённо сказала она, останавливаясь, узнавая его. Улыбка стала живой, настоящей. Я замерла — не дыша, не двигаясь. Сжала руку Сергея — крепко, до боли, — чувствуя, как под кожей бьётся его пульс — ровный, спокойный. Значит, Аня — и в этой реальности тоже была. Существовала, жила, работала. Но почему тогда Антонов нам соврал? Зачем? Какой в этом смысл?

После взлета, когда всем разрешили наконец отстегнуть ремни — прозвучал мелодичный сигнал, загорелись разрешающие лампы, — я выдохнула и потянулась на сидении, чувствуя, как усталость тянет плечи тяжелым грузом. Привычно оглядела салон — оценивающе, настороженно. Настя с Гошей о чем-то переговаривались — тихо, наклонив головы друг к другу, она держала его за руку. Леха читал — журнал на английском, что-то про технологии. Пашка крутил головой — туда-сюда, как на шарнире. Скорее всего, в поисках Ани. И тут она появилась в салоне первого класса. Пашка вскочил — резко, стул скрипнул — и направился к ней. А я вдруг заметила, как Никита повернулся — медленно, настороженно, — посмотреть, куда ушел брат, и вдруг увидел Антонову. Я подалась вперед, не отрываясь смотрела на него — не моргая, впилась взглядом. Из-за маски на его лице было невозможно распознать никакую реакцию — ни улыбку, ни гримасу. Но вот его взгляд рассказал мне о многом. В нем была боль. Настоящая, невыносимая, как от открытой раны. Глаза сузились, тело напряглось. Он отвернулся к окну — резко, будто получив удар, — и я уже не могла видеть его лица, только напряженную спину, сжатые в кулаки руки. Я выдохнула — долго, медленно — и откинулась на спинку кресла. И что это значило? Никита знал Аню? Близко знал, судя по реакции. Почему он так отреагировал на нее? Почему так больно? И почему он не упомянул Аню при разговоре о поездке — ни словом, ни намеком? Он знал слишком много про наши попытки поменять прошлое — каждую деталь, каждое перемещение. Не мог не знать про девушку, которая была катализатором всего. Но, однако, промолчал. Скрыл. И вот теперь увидел ее и сорвался, выдав себя с головой. Голова плавилась от вопросов — они роились, как пчелы, не давали сосредоточиться. — Лер, — голос Сергея прозвучал глухо, но с нажимом — как колокол в голове, пробивающий туман. Я резко повернулась — дернулась всем телом. — Что? И я не заметила, что Сергей тоже наблюдает за мной. И, похоже, давно — все это время, не отрывая взгляда. — Всё хорошо? – он пристально посмотрел на меня, прищурившись. Я кивнула — быстро, слишком быстро. — Ты глаз не сводила с этого Никиты, — ровно сказал он, без эмоций. О, пошло весёлое. Если Костенко начал говорить про другого мужика – жди беды. Жди скандала, допроса, ревности. Вот и сейчас понимала, что ревность уровня «Бог» его проснулась и требует жертв. — Да, — просто ответила я, понимая, что врать бесполезно. Он всё равно видел. — И знаешь, что я заметила? Он молчал. Наверняка уже включил свой внутренний детектор лжи и ждал, когда он засигналит. — Никита знает Аню Антонову, — сказала я тихо, наклонившись к нему ближе, чтобы никто не слышал. – И не просто знает, а …чувствует к ней что-то. Ты бы видел его взгляд, когда он ее увидел. Боль. Настоящая. — Я не видел, — сухо ответил Сергей, глядя прямо перед собой. — Потому что я на него не смотрел. — А я смотрела, — спокойно согласилась я, кладя ладонь ему на руку. — Но изначально не на него, а на Пашку. На него случайно вышло. — Не нравится мне этот Никита, — сказал Костенко мрачно, нахмурившись. — Серёж, тебе ни один мужчина в радиусе сотни километров от меня не нравится. Ну, может, кроме Пашки, – я улыбнулась, пытаясь разрядить атмосферу. – Он так смотрит на тебя. Пристально. Почти постоянно, — Сергей нахмурился сильнее, морщина легла между бровями. — Он и на тебя постоянно смотрит, но я же не ревную! – тут я уже рассмеялась — тихо, искренне. Но я и сама чувствовала этот интерес Никиты — необъяснимый, странный. Иногда, странное дело, мне даже хотелось его обнять. Просто подойти и обнять, как обнимают родных. Но это было непонятно, нелогично. Меня тянуло к нему, но не как к Сергею, вообще не как к мужчине, которого можно было соблазнить. Просто как к другу. Давнему и хорошо знакомому. Как к брату, почти. Но я постоянно упиралась в то, что он-то меня не знал. Видел первый раз в жизни. Значит – дружить мы с ним не могли. Не было основы. Я привалилась к его плечу — устало, расслабившись. Его рука легла на моё плечо — крепко, уверенно, тепло. Я поймала себя на мысли, что теперь спокойно отношусь к его ревности. Принимаю её, как погоду — как дождь или снег. Побочный эффект любви, от которого не избавишься, но и не хочешь. Потому что это часть его, часть нас. — Сереж, — протянула я через некоторое время, глядя в иллюминатор на облака внизу, — Скажи, тебе не кажется бредом то, что сейчас с нами происходит? Самолет, Америка, Советский Союз…А неделю назад мы ели фисташковое мороженое на кухне. И всё было более чем предсказуемо. Он тихо усмехнулся — без веселья, горько, — обнял меня крепче, прижал к себе. Не сказал ни слова — просто прижал к себе сильнее. Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом тепле, в его дыхании у виска, в размеренном стуке его сердца. Но ненадолго. Пашкин голос вдруг прорезал уют — слишком громкий, возбуждённый, взволнованный. Я открыла глаза и повернула голову в направлении звука. Пашка разговаривал с Аней — стоя в проходе, жестикулируя. И судя по его озадаченному лицу — растерянному, почти отчаянному, — разговор явно не клеился. Она улыбалась вежливо, но было видно, что ошарашена и злилась. Краем глаза я заметила, как Никита поднялся — резко, решительно — и стремительно направился к ним. А этому-то что там понадобилось? — я повернулась, не отводя взгляда, наблюдая. Никита подошел к Пашке и тяжело положил руку в черной перчатке на плечо брата — крепко, останавливающе. Что-то сказал — тихо, коротко, я не слышала слов. Пашка растерялся — лицо вытянулось, — а потом прошел на свое место и сел рядом с Никитой. Они о чем-то тихо переговаривались — наклонив головы друг к другу, Никита жестикулировал. Через несколько секунд в динамиках самолёта зазвучал голос Ани — ровный, уверенный, на английском с легким акцентом. Она инструктировала пассажиров — о безопасности, о правилах полета, — и в этом голосе было что-то странно завораживающее — профессиональное, но теплое. Почти не её, не та девушка, которую я знала. Я взглянула на брата — и сердце пропустило удар, екнуло болезненно. Как он смотрел на нее! В его лице было столько боли и обожания одновременно, что мне на мгновение стало стыдно. За все мои нападки на нее, на Пашку из-за нее, на их отношения. За все мои колкости, за то, как вечно язвила, цепляла их обоих, не щадила чувств. Пашка был прав — я действительно редко думаю о чувствах других. Только о своих. И признавать это сейчас было больно и неприятно, как прикосновение к открытой ране. — Серёжа, — повернулась к Костенко, глядя ему в глаза, — скажи, я эгоистка, да? Он вскинул на меня взгляд — удивленный, внимательный, чуть прищуренный. Не ожидал такого вопроса. — Нет, — сказал он после короткой паузы, обдумывая ответ. — Манипуляторша, провокаторша — да. Но эгоистка — нет. Как всегда, честно. Прямо в лоб. Даже тогда, когда не просишь. Я хмыкнула, качнула головой — и потянулась к нему, поцеловала. Его губы ответили — мягко, нежно, — рука скользнула по спине — уверенно, привычно, с теплом, которое прожигало насквозь. Но я мягко вывернулась из его объятий, разорвала поцелуй. — Пойду поговорю с Пашкой. Он кивнул.

— Лер, я понял, почему Антонов не знал про Аню! — без вступлений выпалил брат, когда я подошла. Никита куда-то вышел — в туалет или в бизнес-класс, — и я села на его место, устраиваясь удобнее. — Аня из детдома! — прошептал он, наклоняясь ко мне. — И это всё объясняет! Почему она не исчезла, когда в одной из реальностей Антонов погиб. Я замерла, обдумывая, прокручивая логику. Да. Всё сходится. Пазл складывается. В той ветке, где аварию мы предотвратили, дочь Антонова — Лена — осталась жива. Не было причины удочерять Аню. Она осталась в детдоме. Блин. Охренеть, как всё переплетено — как паутина, как узлы. — И ещё одно, — Пашка замялся, будто решал, стоит ли говорить, страшась произнести вслух. — Говори уже. — Никита сказал странную фразу. Он посмотрел прямо мне в глаза — серьезно, тревожно. — «Ты только не потеряй её снова». Про Аню. Откуда он вообще знает? Хороший вопрос! Отличный вопрос. Это только подтвердило мои догадки, что Аню он точно знал. Близко знал. Но не отвечало на другие вопросы — кто он, откуда, что ему нужно. — Лера? – услышала я над головой механический голос — искаженный, металлический. Подняла глаза. Встала — быстро, почти подскочив. — Извини, — бросила коротко Пашке, — Заняла твое место. — Ничего, – ответил он, пожав плечами. — Мне пора, — я чувствовала себя неуютно под его пристальным странным взглядом — как под микроскопом. Кроме того, точно знала — каждой клеткой, — что Сергей сейчас наблюдает за нами. И я почти слышала скрежет его зубов, видела напряжение в плечах. — Не уходи, — попросил Никита. – Мне надо показать вам несколько видео. Я повернулась к Сергею. Он уже поднялся — встал в полный рост, широкоплечий, угрожающий. Его взгляд был спокойным — чересчур спокойным. Опасно спокойным. Я снова посмотрела на Никиту. — Это важно? — Да. Очень. Паш, позови остальных, пожалуйста. Пашка кивнул, встал с кресла и пошел по проходу — быстрым шагом, — то ли за ребятами, то ли искать Аню. — Я позову Сергея, — сказала я и уже собиралась шагнуть к Костенко, когда Никита коснулся моего локтя. Легко, но настойчиво. — Подожди. Я инстинктивно дернула рукой, высвобождаясь — резко, почти грубо. Взгляд метнулся к Сергею — он все еще стоял у своего кресла, но плечи уже напряглись, руки сжались на спинке. Смотрел. Не отрываясь. Блин. Вот сейчас точно не надо. Сейчас взорвется. — Скажи мне, — вдруг сказал Никита тихо, почти шепотом, — Как так вышло, что ты с Костенко? Этого вопроса я не ожидала — совсем, никак. Посмотрела на него внимательно — пытаясь прочитать хоть что-то. Хотя что там под маской можно было понять? – Что так тебя задело? – ответила я вопросом на вопрос, желая понять, почему мои отношения с Сергеем вызывали у него такой протест, такую реакцию. Никита ответить не успел. Потому что мой личный цербер в человеческом обличии уже материализовался рядом — тихо, бесшумно, но с той энергией, от которой воздух уплотнился, стал тяжелым. Я на всякий случай встала между ними — в узком проходе между креслами, спиной к Никите. — Никита хочет показать нам какие-то видео, — быстро пояснила я, не сводя с Сергея взгляда, пытаясь успокоить. — Пашка сейчас приведёт остальных. Он стоял рядом, и я чувствовала его напряжение каждой клеткой — будто оно исходило от него волнами, теплом. Но внешне Сергей был предельно спокоен — лицо непроницаемое, руки свободно висят. Слишком спокоен. И это пугало сильнее, чем если бы он вспылил, закричал. Подошли ребята, расселись вокруг — заняли свободные кресла, устраиваясь. Настя устроилась на коленях у Гоши, держа в руках стакан с соком. Лёха занял соседнее кресло, постукивал пальцами по подлокотнику — нервно, ритмично, хотя старался выглядеть расслабленно. Пашка с Никитой стояли за ними. Мы с Сергеем — рядом, чуть в стороне. Он обнял меня сзади — крепко, собственнически, — ладонью замкнув на талии. Его дыхание ощущалось у шеи — тёплое, ровное, но я чувствовала, что он тоже насторожен — чуть сильнее обычного, готов к действию. Я поймала быстрый, резкий взгляд Никиты — тот, что скользнул по нашим переплетённым рукам, по его пальцам на моей талии, задержался там. Вот уж кому Костенко реально не давал покоя. Бесил, раздражал. Леша включил видео на планшете — коснулся экрана, изображение ожило. Ничего нового лично я для себя не увидела – Антонов испытывал прибор, записывал показания. Значит, он перемещался в прошлое. Экспериментировал. Но нам об этом ни слова не сказал. Ни единого намека. Гоша хмыкнул, откидываясь в кресле — демонстративно. В его взгляде — смесь скуки и недоверия. А я смотрела на него — изучала. Сейчас он был такой уверенный в себе, надменный, сынок высокопоставленного папочки – мне Настя рассказала об этом, шепнула на ухо. Уму непостижимо! И он не поверил ни единому слову Никиты. Что, в общем, тоже было понятно. Я тоже не сразу поверила, когда мы оказались в прошлом в первый раз. Думала, что сошла с ума. Леша выглядел растерянным — хмурился, качал головой. А Настя разрывалась между парнями — смотрела то на одного, то на другого. Ситуация, конечно… Никита стоял, глядя на всех, как учитель, у которого класс завалил контрольную — с разочарованием, с тяжелым вздохом. Ему явно хотелось, чтобы это видео перевернуло нас с ног на голову. Произвело впечатление. Но никто не вскрикнул, не упал в обморок, не выронил стакан. Всё впустую. Провал. — Пойдём? — Сергей мягко потянул меня к нашим местам, рукой на талии направляя. Я почувствовала, как Никита напрягся — это буквально повисло в воздухе, как электричество. Он смотрел нам вслед, и мне даже спиной чувствовалось, как этот взгляд цепляется, сверлит затылок. Сергей, кажется, тоже это почувствовал. Его ладонь на моей талии чуть сильнее сжалась — защитно, предупреждающе. Никита что-то коротко сказал Пашке — одну фразу, быстро — и, похоже, ушёл. Направился к выходу из салона. Пашка рванул за ним, не раздумывая — вскочил и побежал. Мы с Сергеем дошли до кресел. Я обернулась, но Никиты уже не было видно — только пустой проход. Только гул двигателей и равномерное дыхание пассажиров вокруг. Сергей развернул меня к себе — руками за плечи, — обнял и поцеловал. Долго, глубоко, требовательно. И в этот момент самолет сильно тряхнуло — резко, неожиданно. Я едва не упала, ноги подкосились, но Сергей удержал — прижал к себе одной рукой, другой рукой вцепившись в спинку кресла. Костяшки побелели от напряжения. В салоне вспыхнула красная лампа — пульсирующая, тревожная. Сработала сигнализация — громкая, пронзительная, — из динамиков посыпались сухие фразы на английском — быстрые, четкие, механические. Пристегнуть ремни. Не паниковать. Оставаться на местах. Не паниковать? У меня внутри всё сжалось — желудок, сердце, легкие. Воздух стал вязким, как сироп, не доходил до легких. Мы падаем? Что происходит? Турбулентность или что-то хуже? Я видела, как кто-то из пассажиров вскрикнул — женщина в деловом костюме, закрыла лицо руками. Сергей усадил меня — сильно, не церемонясь, — прижимая моё тело к креслу. Я попыталась вскочить, вертя головой — панически оглядываясь — где Пашка? Где все ребята? – я видела только Лешку – остальных в салоне не было. Хотя нет, вон Настя с Гошей бросились к своим креслам из коридора — бегом, спотыкаясь. Но Пашка? Он где? И Никита? Сергей силой усадил меня обратно — рукой на плечо надавил — и застегнул на мне ремень — быстро, профессионально. — Серёжа, — мой голос дрожал, срывался, я даже не узнала его, — что происходит? — Всё хорошо, Лер, — спокойно ответил он, глядя прямо перед собой, не на меня. Маски выпали сверху — желтые, на резинках, закачались перед лицом. Я машинально схватила одну, надела — руки тряслись, почти не слушались. Холодный пластик прижался к лицу, резинка впилась в затылок. Краем глаза заметила в проходе Пашку — он быстро шел к своему креслу, почти бежал, держась за спинки. Слава богу! Жив. Вдох — выдох, кислород заполнил легкие. Снова вдох… и свет внезапно померк перед глазами — потемнел, поплыл. Последнее, что я видела — это лицо Сергея, напряжённое, сосредоточенное, губы шевелятся — что-то говорит, но я не слышу, — и где-то позади, мелькнувший в проходе силуэт Никиты, обернувшегося на нас. Голос Сергея прорвался в уши — глухо, как через толщу воды, издалека. Попыталась вдохнуть — горло обожгло сухостью, словно наждачной бумагой прошлись изнутри. Очень хотелось пить — язык прилип к небу, во рту пустыня. Открыла глаза с усилием — веки тяжелые, как свинцовые, — и увидела лицо Костенко — близко, почти вплотную, каждая черта четкая. Он смотрел на меня настороженно — брови нахмурены, губы поджаты, — боялся, что я снова отключусь, соскользну обратно в темноту. – Лер, ты слышишь меня? – его голос едва заметно дрожал — на одном слоге, почти незаметно, — но звучал спокойно и привычно. Контролируемо. – Что происходит? – губы не слушались, распухли, слова выходили сипло, хрипло. Голова гудела — тупая боль в висках, — тело налилось свинцом, руки и ноги не чувствовались. – Не знаю. Самолёт почти пустой. Но мы всё ещё летим. Голос ровный, но в глазах читалась тревога. Я приподнялась в кресле — с трудом, цепляясь за подлокотники, — меня пошатывало, мир качался. Я огляделась, щурясь от яркого света. Настя, Гоша и Лёша сидели в своих креслах — завалившись в стороны, головы запрокинуты, — без сознания. Маски болтались у них на лицах — желтые, на резинках. Пашки не было — его кресло пустое. Сердце ухнуло вниз, в пятки. Я запаниковала — пульс в ушах, дыхание сбилось — где он? Схватила Сергея за руку — крепко, ногти впились в кожу. Он сразу понял, словно услышав мои мысли, быстро ответил, наклонившись: — Пашка с Аней, с ним всё хорошо. Голос ровный, почти тихий. Но рука крепче сжала мою, понимая, что на слова «всё хорошо» мне плевать — хочу видеть, убедиться своими глазами. Он помог мне встать — поддержал под локоть, придержал за талию — и я, пошатываясь, держась за его руку, как за спасательный круг, пошла к отсеку бортпроводников. Ноги ватные, пол уходит из-под ног. Кроме нас в салоне первого класса никого не было. Пустота. Тишина, нарушаемая только гулом двигателей. Я машинально пересчитала — на пальцах, шепотом: я, Сергей, Пашка, Аня, Настя, Гоша, Лёша. Семеро. Стоп. А где Никита? Я оглянулась — резко, почти дернулась. Странного человека в маске нигде не было. Исчез. Из-за шторки вышли Аня и Паша — медленно, неуверенно. Аня держалась за голову обеими руками, лицо бледное, глаза мутные, расфокусированные. — Что случилось? – спросила я, глядя на брата, ища ответы. — Я не знаю, но мне это ни хрена не нравится, — ответил Пашка, проводя рукой по лицу. Тонкое наблюдение. Капитан Очевидность. Но я впервые за все время была с ним полностью согласна — мне тоже это не нравилось. Совсем. Пока Аня хлопала Настю по щекам — легко, методично, профессионально, — мы с Сергеем прошли в другой салон. Раздвинули шторку, вошли. Все кресла были пусты – ни одного человека. Ни единой души. Маски висели, покачиваясь от движения воздуха, и мягко стукались друг о друга — тук-тук-тук. От этого звука мурашки побежали по спине, волосы зашевелились на затылке. Я молча смотрела на пустой салон — ряд за рядом, сидение за сидением, никого — и чувствовала, как по позвоночнику скользит холод, ледяной, как будто под кожу запустили ледяную струю. — Сережа, — я вцепилась в руку Костенко, ища опоры, якоря в реальности. Пальцы впились, побелели костяшки. Он развернул меня к себе — быстро, решительно, — обнял — крепко, почти болезненно, одной рукой за талию, другой прижал голову к груди. Его сердце билось под ухом — быстро, но ровно. – Всё хорошо, Лер, — его дыхание коснулось виска. Тёплое. Надежное. Ложь во спасение. Но я знала — ни хрена не хорошо. И он тоже знал. Просто держал меня. Не давая скатиться в панику, в истерику. К нам подошел Пашка — быстрым шагом, громко топая, — а за ним Аня. — Что это? – ошарашенно спросила она, оглядывая пустой салон, не веря глазам. Отличный вопрос! Он тут многих интересует! Просто напрашивается в каждом вздохе! Мы медленно шли по проходу. Аня открывала полки над креслами — сухие щелчки замков, мягкие хлопки крышек. Внутри вещи, сумки, чужие куртки — аккуратно сложенные, — даже игрушки — плюшевый мишка, кукла. Всё на месте. Кроме пассажиров. Как такое могло быть? Как сотня человек могла просто исчезнуть? Я наблюдала за ней – практичные собранные действия, четкие движения. Да, сильно удивлена происходящим — глаза широкие, дыхание учащенное, — но полностью в адеквате. Не паникует, действует. Аня в этой реальности тоже изменилась. Стала другой. — А чего мы вырубились все? – неуверенно спросил Леша, потирая затылок. Но, понятно, ответа не получил. Все молчали. Меня терзало странное совпадение – мы снова были все вместе, как тогда в Припяти. И еще Сергей. Но он тоже был тогда там. Просто не с нами. Что это могло значить? Совпадение? Или закономерность? План? Сергей посмотрел на свои часы — быстрый взгляд на запястье. Глаза его сузились, брови сдвинуты – что-то обдумывал, просчитывал. Лицо собранное, взгляд холодный. Аня попыталась вызвать пилота — нажала кнопку на панели, взяла трубку, — но по бортовой связи была тишина. Мертвая. Ровно гудели двигатели — монотонно, бесконечно, — а свет противно рвано мерцал — то ярче, то тусклее. — Так, — Пашка обвел всех взглядом, стараясь держаться бодро — подбородок поднят, плечи расправлены, — но голос дрогнул, выдал волнение, — давайте мыслить логически — почему мы отключились так надолго? Я смотрела на ребят, пытавшихся понять, что произошло — хмурились, переглядывались, строили теории. Они напоминали мне игру клуба знатоков «Что? Где? Когда?» — сидят, думают, выдвигают версии. Только ставки в этой игре были гораздо выше. Жизнь и смерть. — Мы надели маски, и там был какой-то газ, — предположила Настя, обнимая себя за плечи. — Меня в детстве тоже усыпляли через маску, и после нее очень хочется пить. Сейчас тоже. Я сглотнула — с трудом, горло сухое, — сушняк и правда был дикий. Настина версия звучала чертовски правдоподобно. Логично. — Это понятно, — с вызовом, нервно начал Пашка, повышая голос. — Но люди где? Куда они делись? Я знала этот его голос — высокий, срывающийся, — он становился у него таким, когда тот начинал паниковать, терять контроль. — Кто-то вывел их из самолета, – сказал Леша, поправляя очки на носу. — Значит, самолет все-таки садился, — тихо, почти про себя сказал Сергей, но услышала его только я — стояла рядом, прижавшись. Голос ровный, почти отстранённый. Но я уловила в нём то, чего не услышали остальные — настороженность, подозрение. Как будто он уже что-то понял, сложил пазл. — Только вот вопрос – зачем? – так же тихо прошептала ему я, поворачивая голову. Мы стояли немного в стороне от ребят — у окна, прислонившись к переборке. Я не вмешивалась в разговор — слушала, наблюдала. Сергею вообще, в принципе, чужда была вся их подростковая компания — другой мир, другой язык. Мы наблюдали со стороны. А ребята тем временем ссорились — голоса повышались, перебивали друг друга. И, как ни странно, главным на арене был Гоша — громче всех кричал, размахивал руками. Я прислушалась к их перепалке: — А где этот твой странный друг с половиной лица, а? – размахивая руками, возмущался Петрищев, тыча пальцем в Пашку. Хороший вопрос, — подумала я и взглянула на Сергея. Его брови были сдвинуты — глубокая складка между ними, — а взгляд внимательный и настороженный. Гоша же продолжал, уверенно и с пафосом: — Не знаешь? А я знаю! Вы все это устроили, потому что мой отец – секретарь ГорКома. Гоша нес какую-то полную ерунду — конспирологическую чушь. Я не понимала, о чем он — какой ГорКом, какое похищение? Снова посмотрела на Сергея и одними губами беззвучно спросила: — Секретарь ГорКома это что? — Это круто, — тихо ответил он, наклонившись к моему уху. Видимо, Гоша решил, что всё происходящее — часть глобального заговора с целью похитить его и шантажировать отца. Выкуп потребуют, скандал устроят. Самомнение — мощная штука, особенно когда мозги в отпуске, когда логика отключена. Я закатила глаза — демонстративно, с раздражением. Этот Гоша был полной противоположностью тому, которого я знала в своей реальности — там тихий ботан, здесь самоуверенный мажор. Здесь вообще всё было неправильно, нелогично и неестественно. Вверх дном. И тут Сергей вдруг произнёс — ровно и спокойно, будто констатировал факт, прерывая спор: — Моргание светом передаёт сигнал на морзянке: «Я в самолёте». Все разом обернулись на него — резко, синхронно, как по команде. Споры смолкли. Аня, как будто только сейчас заметив нас — мы стояли в тени, у окна, — нахмурилась, прищурилась: — А вы кто? Логично. Справедливый вопрос. Меня она здесь не знала — я вообще не существовала в этой версии мира, фантом. А про Костенко, если и слышала, то разве что в учебнике истории — как о герое, погибшем при ликвидации аварии. — Я — Лера, — сказала я, выпрямляясь. — Пашкина сестра. — Сергей, — спокойно представился Костенко, кивнув. — Но у Паши нет сестры, — удивлённо сказала Аня, переводя взгляд с меня на Пашку и обратно. Блин. И как ей это теперь объяснять? «Долгая история» тут явно не спасёт. Не поверит. — Это неважно сейчас, — вмешался Пашка, нервно взъерошив волосы обеими руками. — Кто в самолёте? Кто передает сигнал? — Полагаю, — снова произнёс Сергей, скрестив руки на груди, — это Никита. — Но где он сам? — спросила я, оглядываясь. — Физически где? — В кабине пилота, — ответил он, чуть пожав плечами. Очевидно. Мы двинулись к кабине. Пол под ногами тихо поскрипывал, воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Давил на плечи. Аня попыталась вызвать пилота по связи — снова нажала кнопку, постучала по микрофону — без ответа. Тишина. И вдруг — тихий щелчок. Дверь кабины медленно разблокировалась.