Часть 49

И вдруг — тихий щелчок. Металлический, отчетливый в тишине. Дверь кабины медленно разблокировалась — шипение гидравлики, мягкий звук открывающихся замков. Сергей шагнул первым — быстро, решительно, загораживая собой проход. — Не двигайся, — услышала я из кабины знакомый голос — искаженный модуляцией, механический, но слишком узнаваемый. — Не делай глупостей, парень, — проговорил Сергей, голос ровный, спокойный. – Опусти пистолет. Да ё-моё! Что там происходит? Я подалась вперед, пытаясь заглянуть через его плечо. Одно было понятно – ситуация стара, как мир – Костенко снова геройствует, а в грудь ему снова нацелено оружие. Реальности меняются, а сценарий нет. Одна и та же пьеса, декорации разные . Следующее произошло так быстро, что глаз не успел ухватить движение — размытость, вспышка. Резкий шаг вперед, рывок — молниеносный, профессиональный, — и уже всё кончено. Сергей выпрямился, дышал ровно — грудь поднималась и опускалась размеренно, — пистолет теперь был у него в руках. Никита прижат к приборной панели, рука выкручена. Это была не просто драка — это рефлекс, отточенный годами тренировок. Бывший офицер КГБ разоружил противника за мгновение, не оставляя сомнений — боевая машина, действующая на инстинктах. Мы даже не успели отреагировать — моргнуть, вдохнуть, — просто стояли, как зрители после финального аккорда, когда еще не понял, что спектакль окончен. — Ты понял всё неверно, — отозвался Никита спокойно, даже не пытаясь вырваться. Голос без паники, без страха. — Что происходит? Рассказывай! — потребовал Сергей, направляя на него пистолет. — Сейчас же. — А если откажусь? – усмехнулся Никита. – То что? Застрелишь? Раздался щелчок предохранителя — резкий, громкий в напряженной тишине. Я замерла — перестала дышать, сердце остановилось. Ну не будет же Сергей стрелять? Нет, вряд ли. Он не убийца. Просто давил, запугивал. Но с человеком в маске не вышло — не испугался, даже не дрогнул. — А потом что? – неожиданно хладнокровно спросил Никита, слегка наклонив голову. — Умеешь самолетом управлять? Если да — без проблем — я готов умереть. А ты? Я чувствовала, что Сергей взвешивает варианты – холодно, без эмоций, как всегда, как машина. Просчитывает последствия, вероятности. Принял решение – отступил на шаг назад. Я выдохнула — долго, облегченно. Он все сделал правильно. Единственно возможное. Опустил пистолет и спокойно спросил: — Куда мы летим? — Куда и собирались — в Америку. Только это мне и нужно, — спокойно ответил Никита, продолжая следить за приборами. Ну и что всё это значит? Зачем было устраивать этот цирк — усыплять всех, выгонять пассажиров, угонять самолет? Я не могла просчитать логику его действий, не складывалось. — Тогда я не понимаю, в чем смысл всего этого? — сделала я шаг вперёд, к кабине, пытаясь увидеть больше. Сергей, не поворачивая головы, просто вытянул руку и отодвинул меня обратно, за спину — спокойно, но безапелляционно. Ладонь легла на живот, теплая, твердая. Кожа под его прикосновением вспыхнула жаром, а от контакта пробежал ток по позвоночнику. И я поняла: сейчас не время спорить. Не сейчас. — Надо лететь не в Нью-Йорк, а в Мэриленд, — глухо сказал Никита, отвечая на мой вопрос, поворачиваясь обратно к приборам. Теперь, из-за плеча Костенко, я могла его видеть лучше — он сидел за штурвалом, руки на рычагах, спина прямая, и создавалось ощущение, что знал, что делает. Уверенные движения, профессиональная посадка. Он что, угнал самолет? Просто взял и угнал пассажирский лайнер? Всё вдруг встало на свои места – его взгляд до того, как я потеряла сознание — долгий, прощальный, — маски с усыпляющим газом, пустой самолет, исчезнувшие пассажиры. Только от этого не стало легче. Скорее наоборот — охренеть просто! Конечно — самый быстрый способ попасть в Зону – угнать самолет. Не ждать разрешений, не пробиваться через границы. Гениально! Да он сумасшедший! Абсолютно, полностью! — Никита! — Пашка метнулся в кабину, почти сбив меня плечом — грубо, не заметив. Этому-то что тут надо? Я молча посмотрела на Сергея — вопросительно, с недоумением. Он посторонился, пропуская его — нехотя, настороженно, — убрал пистолет в карман куртки и прислонился к стенке в коридоре, скрестив руки. Брат влетел в кабину и рухнул рядом с Никитой на второе пилотское сиденье. — Так это был ты! Ты сигнализировал с помощью «морзе»! Моргание света! — Я был уверен, что вы поймёте, — спокойно ответил Никита, не отрывая взгляда от приборов. Внезапно за бортом самолета мелькнула тень – быстрая, темная, опасная. Военный самолет, серый, хищный. — Что это? – я схватила Сергея за руку, сжала — крепко, до боли. — Американский перехватчик, — тихо ответил он, наблюдая сквозь окна в кабине, прищурившись. — Мы почти над материком. Атмосфера казалась наэлектризованной от напряжения — искры готовы были посыпаться. Металл вибрировал под ногами — низкая частота, неприятная, — приборы поблёскивали холодным светом — зеленые, красные огоньки. Внутри всё сжималось в тугой ком — желудок, сердце, легкие. — Зачем? – спросила я, глядя на серебристую тень за окном. — Он поведет нас на аэродром посадки, — коротко бросил Никита, руки на штурвале напряглись. — Но я за ним не полечу. До материка 15 миль, нам надо просто выиграть время. — Ты спятил? – сказал Сергей сквозь зубы, выпрямляясь. — Он нас собьет! Без предупреждения! — Да, но не так быстро. Нам просто нужно потянуть время, — ответил Никита, не отрывая взгляда от приборной панели, от мигающих индикаторов. Но несмотря на все маневры Никиты - молчание в эфире, покачивание крыльями, самолет-перехватчик открыл огонь. Короткая очередь — трассирующие пули прочертили небо огненными линиями. Самолет резко дернуло и затрясло — сильно, всё тело, как в лихорадке. Он начал заметно снижаться — нос опустился, высотомер быстро отматывал цифры. Сергей успел — молниеносная реакция. Он прижал меня к себе, почти вбил в переборку — жестко, болезненно, защищая. — Сереж, мы падаем! – прошептала я в его грудь, чувствуя, как в груди поднимается паника — сухая, звенящая, как натянутая струна. — И что теперь? – крикнул Пашка, вжавшись в кресло, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. — Теперь мы будем садиться, — спокойно, почти отрешённо ответил Никита, корректируя курс. Как будто говорил о погоде, а не о крушении. — Куда тут можно сесть? – рявкнул Сергей, стискивая меня сильнее. — Здесь есть небольшая взлетно-посадочная полоса. Правда, теперь здесь кладбище самолетов. — Почему? — выкрикнул Пашка, голос сорвался на крик. — Это Зона. Мы недалеко от АЭС Калверт Клиффс. От этих слов у меня внутри всё похолодело и оборвалось — ледяная волна прокатилась от затылка вниз. Зона. Опять проклятая Зона. Мы снова туда летим. Самолет трясло всё сильнее и качало в разные стороны — вправо-влево, вверх-вниз. Металл гудел — низкий, утробный звук, — слышался треск и скрип — что-то рвалось, ломалось, крошилось. Я дрожала от ужаса — мелкой дрожью, зубы стучали, — не веря, что всё это — на самом деле. Что мы сейчас разобьемся, умрем, сгорим к чертовой матери. Сергей крепко обнял меня, прижав к стене — всем телом, всем весом, — защищая своим телом от тряски, от мира, от леденящего душу страха. Уткнулся мне в волосы и тихо шептал прямо в ухо — быстро, сбивчиво: — Всё хорошо, Лер, всё хорошо... Его дыхание было резким, горячим, частым, обжигало кожу, шею, ухо. Я коротко и часто дышала — хватала воздух ртом, — почему-то не получалось вдохнуть больше, глубже, грудь не слушалась, сжалась в тиски. И вдруг — он накрыл мои губы поцелуем. Резко, неожиданно, требовательно. Я закрыла глаза — провалилась в темноту, в ощущения. Он целовал меня нежно, но  глубоко, страстно, отчаянно, — я отвечала, впивалась в его губы, хваталась за него, как за спасательный круг. Голова кружилась — от поцелуя, от страха, от адреналина. И всё исчезло. Вой двигателей, треск, вибрация, крики Пашки — остался только он. Его губы — теплые, настойчивые. Его ладони, горячие, надёжные, на моей спине, в волосах. Сандал и корица — его запах, родной, знакомый. Дыхание в унисон — вдох-выдох, вместе. С ним — было не страшно. Ничего не страшно. Даже смерть. Резкий удар — самолёт встряхнуло, как игрушку, шасси грохнулись о землю — оглушительно, металл завизжал. Я бы рухнула, переломалась, если бы не его руки. Он держал меня, не отпускал ни на секунду, целовал до тех пор, пока всё не стихло. Секунды тянулись вечностью — каждая как минута, как час. Самолет мелко затрясло — остаточная вибрация, — и через пару минут он остановился. Встал. Потом — тишина. Оглушительная тишина. Только гул в ушах, писк, звон. Через мгновение Сергей оторвался от моих губ — медленно, неохотно, — уткнулся лбом мне в волосы и выдохнул — тяжело, судорожно, всей грудью. Я тоже выдохнула — долго, со всхлипом. Руки всё ещё дрожали — мелко, неконтролируемо, — ноги не держали, колени подгибались. Но расслабляться было рано. Слишком рано. Никита привёл самолёт в Зону Отчуждения. Гул двигателей стихал неравномерно. Из-под крыла тянулся дым, густой, ядовитый. Воздух пах гарью и металлом. Я смотрела в иллюминатор на пустыню вокруг и думала – еще месяц назал мне казалось, что мертвая Припять, деньги, подкастер, незнакомец на «Тахо» и перемещение в 1986 год – это максимум, что может выдержать моя психика. Предел прочности. Но то, что было сейчас – советская реальность, радиоактивная пустыня в Америке и я посреди этого в угнанном самолете, который подбил американский перехватчик, среди знакомых мне людей, половина которых обо мне никогда не слышали – это не влезало вообще никуда. В никакие рамки, в никакую логику. Но мозг, как ни странно, не показывал признаков перегруза — не тупил, не впадал в истерику. То ли уже отключился окончательно, то ли привык к абсурду. Сергей подошёл сзади — бесшумно, как всегда, — обнял, сцепив руки у меня под грудью. Крепко, надежно. Его дыхание касалось шеи — горячее, ровное, уверенное. Я положила ладони поверх его рук — чувствуя тепло кожи — и прижалась затылком к его плечу, не отрывая взгляда от мёртвого горизонта за стеклом. — Серёж… — сказала я тихо. — У меня нет слов. Как мы вообще во всё это вляпались? Он не ответил. Просто притянул к себе чуть плотнее, уткнулся лицом в мои волосы — вдохнул глубоко, задержал дыхание. Я выдохнула — коротко, почти с усмешкой, горькой — да, логично, слов тут правда не найдёшь. Какие слова могут описать это безумие? Позади слышно было, как ребята медленно приходят в себя — шуршание ремней, щелчки застёжек, приглушённые голоса, чей-то стон. Медленно, словно в трансе, вставали с кресел, поднимались на ватных ногах. — Пойдем? – коротко спросил Костенко в мои волосы. Я кивнула. Надо было что-то делать. Двигаться, действовать. Сейчас рефлексия была ни к чему. Некогда предаваться философии. Он распахнул дверь — рывком, тяжело, — и первым спрыгнул на песок. Приземлился на корточки, выпрямился. Ветер был горячим, колючим — бил в лицо, забивался в нос и рот. Я следом — он подхватил меня с лестницы, поймал за талию, помог, не дав упасть на раскаленный песок. Я огляделась, прикрыв глаза от солнца ладонью. Обломки самолетов — десятки, может сотни, — ржавые каркасы, искореженный металл, занесенные песком фюзеляжи. И никаких признаков жизни. Ни растений, ни животных, ни птиц. Зона отчуждения. Радиоактивный карантин. Мы были недалеко от АЭС Калверт Клифс — того места, где всё началось здесь в 1986-м. Слышала, как за спиной спускаются из люка остальные - один за другим. Не видела, кто конкретно, но считала про себя - Пашка, Лёша, Настя, Никита, Аня, Гоша. Вроде все на месте. Солнце било прямо в глаза — нещадно, ослепляюще. Всё вокруг дрожало от жары и радиационного марева — волны искажали воздух, делали горизонт размытым. Мёртвый горизонт. Никаких звуков — только потрескивание остывающего корпуса, звон в ушах, свист ветра. — Смотрите! – вдруг сказала Аня, указывая рукой. Я обернулась – из-за песчаного холма показались две ржавые машины — старые, американские, будто из другого времени. Они быстро приближались к нам, визжа двигателями, оставляя за собой столб пыли. Машины подъехали и остановились метрах в двадцати от самолета — резко, с визгом тормозов. Старый раздолбанный американский седан — когда-то серый, теперь выцветший и ржавый — и не менее старый пикап — черный, с вмятинами. Из открытых окон гремела музыка — хард-рок, искаженный плохими динамиками. Двери хлопнули — четыре удара почти синхронно — вышли четверо. Вооружённые — автоматы, пистолеты на поясах. И сразу ясно — не просто люди. Отморозки. Мародеры. С голодными лицами, прожжёнными солнцем и чем-то похуже — наркотой, алкоголем, безумием. Сергей резко задвинул меня назад, за спину. Сделал шаг вперед, но Никита поднял руку в предупреждающем жесте. - Стой, - сказал он, - Я разберусь. Костенко хмуро посмотрел на него — долго, оценивающе, недоверчиво, — но остановился, замер, оценивая обстановку. Считая противников, расстояния, варианты. У меня появилось очень плохое предчувствие — холодок в животе, мурашки по спине. С чего он решил, что разберётся? Мародёры вооружены, их четверо — против нас, измотанных, без оружия, кроме пистолета Сергея. Но Никита шёл уверенно — широким шагом, не пригибаясь, — будто знал, что делает. Сирена в голове завыла, как бешеная — опасность, беги, прячься. Я чувствовала телом напряжение Сергея — как струна натянулась, готовая сорваться. Один что-то крикнул по-испански, остальные мерзко засмеялись, переглядываясь. Они шли прямо к самолёту — не торопясь, с развязной уверенностью. У одного — автомат. Остальные с пистолетами, расслабленные, уверенные, что мы — лёгкая добыча. – Hey, guys! – начал Никита громко, по-английски, поднимая руки показывая ладони Но его сразу схватили — двое, с двух сторон, — грубо, за ворот куртки, дернули. Он не сопротивлялся. – What about the others? – спросил один — тот, что главным выглядел, лысый, с татуировками на шее, — тыча пальцем в нашу сторону. – No. We just us. We need help, – ответила Аня твердо, делая шаг вперед. Говорила с акцентом, но четко. - Нам нужно позвонить, - вмешался Пашка, но к нему тут же подскочил человек с автоматом. Дуло уперлось в грудь — холодное железо через тонкую ткань рубашки. Пашка поднял руки — медленно, показывая, что безоружен. Лицо побледело. Я рванулась — инстинктивно, без мысли, — но Сергей резко толкнул меня назад — в плечо, сильно. – Не лезь, – почти беззвучно, одними губами, но я услышала, прочитала. Высокий, лысый, с бегающими глазами — наркоман очевидный — очевидно главный — подошёл к Ане. Неторопливо, как будто смакуя момент, наслаждаясь властью. Провёл пальцем по её шее — грязным, с черными ногтями, — вверх к щеке. Медленно, похотливо. Подцепил подбородок, заставил поднять голову. Аня застыла — как статуя, — даже не моргнула. Смотрела прямо в глаза бандиту — без страха, с презрением. У меня сердце стучало в горле, будто пытаясь выбраться наружу, вырваться через рот. В висках бил адреналин — пульсирующая боль, давление. И всё-таки — даже сейчас — я успела подумать, что Аня вызывает восхищение: стояла прямо, спина ровная, смотрела бандиту в глаза — не опуская взгляд, не дрожа. Двое отморозков обыскивали остальных — грубо, тычками и толчками. Мы с Сергеем стояли чуть в стороне, у шасси самолета — в тени крыла. Когда один из них подошёл — приземистый, потный, — я прошептала одними губами, умоляюще, глядя Сергею в глаза: — Серёж, пожалуйста… Подняла руки над головой — послушно, покорно. Только бы он не полез на рожон. Только бы сдержался. Бандит похлопал меня по бокам — грязными руками, оставляя следы на светлой майке, — его ладони скользнули ниже, на бедра, на ягодицы — нагло и спокойно, сжал, усмехнулся. Сергей не выдержал — рванулся к нам одним движением, как пружина, — и тут же получил прикладом по лицу — с размаху, жестоко. Глухой удар. Он рухнул на песок у колеса самолёта — тяжело, как подкошенный. Я замерла — перестала дышать, видеть, слышать, — глядя, как тёмная пыль липнет к его коже, как кровь течет из рассеченной брови — темная, почти черная на солнце. В ушах звенело — оглушительно, высокий писк, — дыхание стало рваным, прерывистым, как будто воздух закончился, как будто под водой. Отморозок ткнул меня в спину прикладом — больно, между лопаток — направляя к остальным. Я пошла — медленно, спотыкаясь, оглядываясь на Сергея. Лысый вожак склонился к Ане — почти вплотную, дыхание в лицо: — What happened on the plane? And where is everyone else? Голос хриплый, требовательный. — We had to drop off all the passengers. There was an explosion and the plane…— Аня не договорила — вожак размахнулся и ударил ее по лицу — открытой ладонью, с силой. Звук удара разнесся эхом. Голова Ани дернулась в сторону, на щеке мгновенно проступил красный отпечаток пальцев. Я видела, как Пашка бросился к ним — рванулся вперед, забыв про автомат у груди. Еще один герой, блин! Его тут же сбили с ног — ударом прикладом в живот, он согнулся пополам, — и, ударив еще раз прикладом в спину — между лопаток, жестко, — швырнули на землю лицом в песок. Похоже, без сознания — лежал неподвижно, не шевелился. Я сглотнула — с трудом, горло сжалось. Быстро обернулась на Сергея — сердце замерло. Он по-прежнему лежал там же, у шасси — на боку, не двигался. Жив ли? Боже, только бы жив. Сергей с Пашкой спровоцировали движ — короткий всплеск хаоса, крики, толчки, — и вдруг раздались выстрелы. Один, второй, третий — громкие, оглушающие. Всех тут же поставили на колени — грубо, толчками, — пригнули лицом к земле. От песка шел жар — обжигающий, въедающийся в кожу щек и лба. Я чуть выпрямилась, насколько позволяли руки — связанные за спиной, онемевшие. Увидела, как вожак достал нож — длинный, широкий — и медленно провёл лезвием по Аниной щеке. Не разрезая, просто царапая кожу, оставляя тонкую красную линию. Из-за общего шума — воя ветра, работающих моторов, собственного дыхания — я не слышала слов — только дрожащий блеск металла на солнце и её неподвижное лицо, каменное. — We were hit by something… we were shot down by a fighter, — ответ Ани я услышала чётко. Голос громкий, твердый, без дрожи. Лысый наклонился ближе к ней — вплотную, дыхание в лицо, — его губы двинулись, но слов я не разобрала. Потом громче: — Why? — I don't know, — сказала Аня, чуть дрогнув голосом — едва заметно, на одном слоге. — Why? – теперь вожак повысил голос — почти крик, истерично, — и я услышала его даже со своего места, даже через шум. — I don't know, — ответила громче Аня, выпрямив спину. И всё равно стояла прямо — голова поднята, плечи расправлены. Держалась — потрясающе. Невероятно. Он посмотрел на неё пару секунд — изучающе, оценивающе, прищурившись, — потом мерзко усмехнулся. Губы растянулись, обнажив желтые зубы. — Fine… We'll talk about it later. Крикнул что-то по-испански — быстро, гортанно, — и вся их шайка ожила. Смех, визг, выкрики. Чьи-то грубые пальцы вцепились в мои волосы — больно, до слез, — рывком подняли с колен — я вскрикнула, — и потащили к машинам. Ноги путались, спотыкались о камни. Я дёрнулась, пытаясь вырвать волосы из захвата — дергала головой в стороны, — но пальцы только сильнее вцепились, впились в кожу головы, в спину воткнулось дуло пистолета — холодное, твердое. Дежавю… Снова. Опять оружие в спину. Рядом закричала Настя — высоко, истерично, захлебываясь воплем. Аня молчала — даже не издала звука, шла молча, сжав зубы. Лёшка дёрнулся к Насте — рванулся вперед, крича что-то, — но был остановлен дулом автомата — уперлось в грудь, он замер. Пашка без сознания лежал в стороне, уткнувшись лицом в песок — неподвижный, как мертвый. Гоша тихо скулил где-то слева . Никита не двигался — стоял на коленях, руки за головой. Сергея я не видела — нигде, ни среди лежащих, ни стоящих — и это пугало сильнее всего. Где он? Меня, ударив о машину головой — резко, звезды посыпались перед глазами, — затолкали на переднее пассажирское кресло старого седана. Обивка продавленная, воняет табаком и потом. Я оглянулась — через плечо, быстро — сзади Аня и Настя, прижались друг к другу. — Это банда мародеров, — глухо сказала Аня, наклонившись вперед. – Они не оставят в живых остальных. Убьют всех. Она озвучила мои мысли — те самые, что крутились в голове. Господи… Я открыла рот, чтобы ответить — язык прилип к небу, пересохло всё, — и в тот же миг раздался выстрел. Громкий, резкий, как удар молота. На стекле рядом с Аней расплескалось кровавое пятно — красное, густое, потекло вниз по стеклу. Кто-то выстрелом снес голову одному из бандитов. Сергей! Это мог быть только он – пистолет был только у него. Значит, живой. Он жив! Настя завизжала — пронзительно, оглушительно, закрыла лицо руками. Второй выстрел – лысый вожак упал — тяжело, как мешок с песком, — едва успев вытащить пистолет из кобуры. Рука дернулась, упала. Потом — сразу несколько очередей. Автоматные, длинные, грохочущие. Грохот, визг пуль, рикошеты от металла, крики на испанском — ругань, мат. Я не видела, что происходит — только слышала через закрытые стекла, — и чувствовала, как сердце бьётся, будто сейчас лопнет, вырвется из груди. — Они нас спасут? — прошептала Настя, дрожа всем телом — руки, ноги, губы. Рыжие волосы прилипли к вискам от пота, лицо белое, как мел. — Только если спасутся сами, — ответила Аня твердо, почти спокойно. Голос ровный, практичный. Она снова меня поразила — откуда в ней такая выдержка? Такое спокойствие? Откуда эта сталь? Выстрелы оборвались резко — как обрубило. Тишина. Звон в ушах. Потом — вопли, визг на испанском и очереди снова — короткие, злые. Они явно злились, стреляли наугад. Это могло означать только одно — мишень ускользнула. — Им удалось сбежать, — прошептала я, выдыхая застоявшийся воздух. Я не знала, всем или нет, но кто-то точно остался жив. Сергей точно. Я это просто знала. Чувствовала. Выдохнула — долго, облегченно, закрыв глаза на секунду. Но радость длилась секунду — мгновенную, короткую. Холод прокатился вдоль позвоночника — сверху вниз, как ледяная волна. А что теперь будет с нами? Что они с нами сделают?