Часть 50

Один из бандитов резко распахнул дверь — рывком, с грохотом — и плюхнулся рядом на водительское место, так что сиденье взвыло под его весом — пружины заскрипели. Машина качнулась на амортизаторах. Он что-то пролаял по-испански — быстро, зло, — и даже без перевода было ясно, что доброго дня нам никто не желал и ничего хорошего не обещал. Стартер скрежетнул — натужно, со скрипом, — двигатель закашлялся, чихнул, и завёлся — заработал с треском и вибрацией. Мы тронулись с места — рывком, подпрыгивая на кочках, — следом за старым пикапом впереди. Я повернула голову к окну — резко, оглядываясь назад, — только столб пыли за машиной, желтый, густой, больше ничего. Ни ребят, ни Сергея. Я лихорадочно считала — прокручивая в голове. Здесь с нами — один, за рулем. Двое в другой машине впереди. Лысый вожак, похоже, ранен: его тащили под руки, голова болталась. Мозги четвёртого украшали дверцу седана — красно-серая каша, стекающая по металлу. Таким образом – их осталось двое боеспособных. Но они вооружены — автоматы, пистолеты, — и отбиты на всю голову. Такие себе перспективы.

Мы доехали до старого ранчо — минут двадцать по пустыне. Через мутное лобовое стекло — грязное, в трещинах, — я видела постройки — деревянные, выцветшие. Странно, что они вообще тут есть. Из дома вышел седой мужик. Вместе с бандитом они затащили раненого внутрь — волоком, за руки, ноги волочились по земле. Третий остался во дворе, уселся на капот пикапа, закурил — дым пошел вверх, серый на фоне желтого неба. Через минуту дверь дома с грохотом распахнулась — ударилась о стену. Второй вылетел наружу — как ошпаренный, — орал, матерился по-испански, что-то про «семейные страсти», размахивал руками. Побегал по двору, попинал ящики — они разлетелись с грохотом, — и, всё ещё ругаясь, снова ушёл внутрь, хлопнув дверью. От этого резкого звука Настя словно включилась. — Америка, радиационная зона, бандиты, — вдруг дрожащим голосом проговорила она, уставившись в одну точку. – Только вчера я дома «Клуб Комедии» смотрела. Я повернулась к ней — резко, через плечо. Глаза - на грани истерики. — Лера, посмотри, — внезапно негромко сказала Аня, не глядя на нас, а вглядываясь в пикап, стоявший чуть в стороне во дворе. — Там могут быть ключи. Я отсюда не вижу. Я прищурилась, проследила за её взглядом — на замок зажигания, на панель. — Что? — Настя моргнула, не поняв, вытирая слезы. — В той машине они, может быть, забыли ключи, — терпеливо пояснила Аня. — И что? — Настя растерянно хлопала глазами. — Надо отвлечь их и украсть машину, — Аня объясняла это уже мне, поворачиваясь, но я и так поняла. Нервно хохотнула про себя – Аня в своем репертуаре – угнать машину – это прям ее конек. Тогда, в Припяти – мою, здесь – этот старый рыдван. Классика жанра. — Ань, ты чего? – Настя всхлипнула и ухватила ее за рукав форменного пиджака — судорожно, побелевшими пальцами. – Они же нас застрелят! — Насть, а что с нами они, по-твоему, что будут делать? – жестко сказала я, глядя ей прямо в глаза. — «Клуб Комедии» смотреть, — буркнула Аня. Я не ожидала от блондинки такого — черного юмора в критической ситуации — и усмехнулась. Аня постучала в стекло, потом повернулась ко мне через плечо: — Я отвлеку их, ты проверь ключи. Я кивнула. Сердце колотилось где-то под горлом, в ушах стучало. Аня постучала снова — громче, настойчивее. Дверь открылась — рывком, скрипнув, — заглянул бандит — потный, злой, прищурился. Она спокойно попросилась в туалет — по-английски. Он рявкнул что-то — грубо, матерно, — вытащил её наружу за руку — грубо, дернув, — что-то пригрозил нам — тыча пальцем, показывая пистолет, — и отошёл с ней к кустам за домом. — Лера, не надо, — простонала Настя жалобно, хватая меня за руку, но я уже не слушала. Аня была права. Это был наш шанс — может, единственный. Последний. Я тихо открыла дверь — осторожно, придерживая ручку, чтобы не щелкнула, — выскользнула наружу, прижалась к борту машины — горячему металлу, обжигающему спину через тонкую ткань блузки, — и, пригнувшись, перебежала к пикапу. Воздух дрожал от жары — волнами, искажая всё. Под ногами шуршал песок — тихо, предательски громко в тишине, — сердце стучало в ушах — бешено, оглушительно. Осторожно приоткрыла дверцу пикапа — медленно, боясь скрипа, — и сунулась внутрь головой и плечами. Ключей нет. Ни в замке зажигания, ни на панели, ни в бардачке — пошарила рукой, ничего. Чёрт! Облом! И вдруг — рывок. Внезапно кто-то схватил меня сзади железной хваткой — сильно, — и выдернул из машины, большая, теплая ладонь зажала рот. Я дёрнулась — инстинктивно, испуганно, — и вдохнула носом. Легкий аромат сквозь пыль и пот – сандал, корица… Сергей. Слава богу, Сергей! Он усадил меня рядом с машиной — в тень, под колесо, — ладонь сжал на моём плече — горячая, уверенная, успокаивающая — и приложил палец к губам. — Лерка, бежим скорее, — прошептал он в ухо — быстро, сбивчиво, дыхание горячее, — и потянул за руку вверх, поднимая. Я отрицательно замотала головой — резко, отчаянно. — Я не могу бросить девочек. Он убьёт их, если я сбегу. Сергей стиснул зубы — я слышала, как скрипнули, — мышцы на лице дернулись. В глазах — боль, злость, отчаяние, всё сразу, смешалось. — Лера! Голос сорванный, хриплый. Я выдернула руку — резко, грубо, — чувствуя, как кожа под его пальцами горит, болит. — Нет! Мы хотели угнать машину, но тут нет ключей, — зашептала я быстро, захлебываясь словами, почти не дыша. Он чуть приподнялся — осторожно, медленно, — глянув поверх капота в сторону дома. Тень от него дрожала на пыльной земле — размытая, колеблющаяся в марево. — Твою мать, они возвращаются… — голос у него сорвался на шепоте, осип. Потом — короткий взгляд на меня, тот самый — долгий, полный боли, — после которого внутри всё сжимается в точку, перестаешь дышать. — Лера… Имя прозвучало как приговор, как прощание. — Серёж, уходи! — прошептала я отчаянно, хватая его за руку, сжимая, — чувствуя, как сводит горло. — Серёж, уходи, прошу! Он посмотрел прямо в глаза — секунду, может меньше, может вечность. Схватил мою руку — обеими руками, крепко, — сжал, будто хотел передать что-то через кожу, через прикосновение. Всё, что не успел сказать. Потом отпустил — резко, как обрубил, — и исчез за пикапом. Просто растворился в тени, как призрак, как не было. Я вцепилась пальцами в край машины — до боли, ногти впились в ржавый металл, — проклиная себя, сердце, мир, всех сразу. Пробралась обратно в машину — быстро, пригнувшись. Еле успела — дверь закрыла за секунду до того, как они появились из-за угла. Настя сидела ни жива, ни мертва — прижалась к углу, дрожала. Втолкнули Аню — грубо, с силой. Она рухнула на сиденье, выдохнула. — Ну что? — сразу спросила, поворачиваясь ко мне. — Ничего, — я глотнула воздух — жадно, судорожно, — пересохшее горло царапнуло, как наждаком. — Ключей там нет. Но я видела Сергея. Живой. Значит, они рядом, совсем близко. — Все? Остальные тоже? — Не знаю, — я покачала головой, закусив губу. — Спросить я не успела. Времени не было. Я отвернулась и снова уставилась в лобовое стекло — мутное, грязное. Увидела, как из дома вышли два бандита – раненый опирался на другого, шел медленно, волоча ногу, одна рука прижата к груди — темное пятно крови на рубашке. Они сели в свой пикап — тяжело, со стонами. Наш водитель уселся за руль — плюхнулся, дверь захлопнул. Мы снова куда-то поехали — тряско, по ухабам. Кошмар не заканчивался. Бесконечный. Настя дрожала так сильно, что было слышно, как стучали зубы — цокали, щелкали. Аня молчала — смотрела в окно, лицо непроницаемое. Сквозь мутное стекло мелькали остовы самолётов — десятки, сотни, — ржавые крылья торчали из песка, покосившиеся люки зияли черными дырами — кладбище самолетов, и нас, кажется, тоже собирались туда отвезти. Охренеть, какая романтика! Идеальное место для убийства. Ехали долго — минут пятнадцать, может меньше, время тянулось. Потом остановка — рывком, резко, так что я чуть не ударилась лбом о приборную панель. Нас грубо выволокли наружу. Воздух пах пылью бензином. Втащили в захламлённую комнату и швырнули на пол, прицепив наручниками к каминной решетке. Металл больно впился в запястья. Один из бандитов открыл банку пива — шипение, брызги пены, — плюхнулся на продавленный диван. Спросил что-то у другого по-испански, с противной ухмылкой поглядывая на нас — оценивающе, похотливо. Они перебросились несколькими репликами — быстро, со смешками. Я поняла всё без перевода. Они решали, кто из нас будет первой. Как выбирают блюдо в меню. Настя сжалась в комок у стены — подтянула колени к груди, спряталась за ними. Аня смотрела испуганно — широко раскрытые глаза, побледневшее лицо, — но без паники, сдержанно. Я некстати вспомнила, что месяц назад меня уже чуть не изнасиловали — в той подворотне, руки на горле, запах перегара. И сейчас то же самое. Только тогда был один ублюдок. А теперь — целая стая. Лысый главарь вышел — хлопнула дверь, — а второй бандит снова заговорил, на этот раз по-английски — ломаный, с сильным акцентом. Он долго выбирал, как на невольничьем рынке — ходил перед нами взад-вперед, разглядывал, наклонялся. Видимо, блондинки были не в его вкусе — он проигнорировал меня и Аню, — достал ключ от наручников из кармана и начал отстегивать Настю. Зачем-то именно ее. Мы с Аней переглянулись — быстрый взгляд, полный ужаса. Настя запаниковала и забилась в угол — дергалась, пыталась отползти. Закричала — пронзительно, истерично, — захлебываясь рыданиями, размазывая слезы по лицу. Аня сжалась, отвернувшись к стене — не могла смотреть. Я тоже не могла. — No, no, no. Stop! – я схватила бандита за руку — за запястье, крепко, — оттаскивая от Насти. – Let me. Take me. Бандит отпустил девушку — бросил, как игрушку, — и схватил меня — резко, больно, пальцы впились в плечо. Приставил к голове пистолет — холодное дуло у виска, надавил. Странным образом страх куда-то исчез — растворился, ушел. В голове билась только одна четкая и ясная мысль: жить отморозкам осталось недолго. Совсем недолго. Сергей рядом. Я чувствовала это. Кожей, нервами, каждой клеткой тела, интуицией. Я знала, что он пришел. Он всегда приходит. Всегда находит меня. Дуло пистолета у виска мгновенно вернуло кошмар — старый, забытый. Кожа там будто обожглась, вспоминая то, что уже когда-то было. Бандит схватил меня за плечо — сильно, до синяков, — взгляд мутный, расширенные зрачки, дыхание рваное, частое: — Do you want me? Tell me. Его трясло — от возбуждения, от наркоты, от алкоголя, от всего сразу. Руки дрожали. Я выдавила из себя — с трудом, через сжатое горло: — I want you, — по слогам, медленно, глядя прямо в глаза. — Do you want me to choose you? — повторил он, хватая меня за руки, сжимая запястья. — Yes, — я закивала, почти машинально. Он рывком поднял меня с пола — грубо, дернув за руки, — пальцы впились в кожу, останутся синяки: — Do you want to help out your friend? — выдохнул он в лицо, пахнущий потом и пивом. Я не ответила. Просто смотрела сквозь него — в пустоту, в никуда. Он осматривал меня, как товар — медленно, со вкусом, облизывая губы, словно выбирал у прилавка. Задержал взгляд на вырезе майки, на груди, ухмыльнулся, хлопнул ладонью пониже спины — тяжело, грубо, больно. — Come on, let's go! Brave, huh? Нет, я не была смелой. Совсем не смелой. Но не могла смотреть на Настю — как она плачет, как дрожит. Она была совсем девчонкой. Почти младшей сестрой. Я знала ее примерно лет с семи. За ее неподдельной паникой от осознания возможного насилия стояло что-то еще. Я не знала – что именно, но догадывалась. И это делало всё невыносимей, страшнее. — Let's go, toffee, — он втолкнул меня в соседнюю комнату — маленькую, душную, с грязной кроватью у стены, — обхватил за шею сзади — крепко, душил почти, — прижимая к себе, как трофей. Поцеловал в щеку — мокро, грубо. Слюна липнула к коже. Меня передёрнуло от отвращения — всю скрутило, желудок сжался. Сергей должен успеть. Он всегда успевал. Всегда приходил вовремя. Бандит бросил меня на кровать — я упала на спину, матрас провалился, пружины впились, — потянул за ноги ближе к краю, к себе, вцепился в застёжку джинсов — пальцы скользили по пуговице. Мне нужно было тянуть время. Хоть секунду. Хоть мгновение. — No, — я уперлась ладонями в его грудь — оттолкнула, с силой. — Stop, stop… I'll undress myself. — Do you want to play with me? — он оторвался от меня, выпрямился, зубы блеснули в полумраке комнаты. Его это здорово заводило — игра, сопротивление. — Yes, — я встала с кровати, медленно, неуверенно. Протянула руки к молнии на джинсах — пальцы коснулись металла. Он заулыбался шире — довольный, предвкушающий. — Come on, let's play. Я тянула время — каждую секунду, каждое движение растягивала. Сережа, пожалуйста, поторопись, молила я про себя, медленно расстегивая джинсы — пуговица, молния, миллиметр за миллиметром. Пальцы дрожали так сильно, что я едва могла ухватить молнию — металл выскальзывал, не слушался. Воздух в горле стал вязким, липким, не доходил до легких. Страх ломал изнутри — холодной волной, тошнотой, — но я держалась, пока могла. И я гнала мысль, что Костенко может не успеть. Не думать об этом. Только не об этом. — Oh my god, — простонал он в экстазе, опускаясь на колени и обхватывая меня за талию руками. Его дыхание било в живот — горячее, влажное, тошнотворное. Руки пытались стянуть с меня джинсы — дергали вниз, цеплялись за ткань. Но они сидели плотно, не поддавались. Щелкнуло лезвие — звук резкий, металлический. Я вздрогнула — всем телом, замерла. Но он просто разрезал штаны по бокам — медленно, снизу вверх, ткань рвалась с хрустом. Я замерла от ужаса, не дыша, пока холодная сталь прикасалась к коже — скользила по бедру, по икре. Он сдернул вниз обрывки ткани — грубо, рывком, — и они упали на пол грязной тряпкой. Я осталась только в кружевном белье — белом, тонком. Это завело его еще сильнее. Он поднялся — медленно, не отрывая взгляда, облизывая губы, — прижался ко мне сзади — всем телом, тяжело, горячо, — губы впились в шею, засасывая кожу. Его трясло — всего, мелкой дрожью, — он быстро и рвано дышал в мои волосы. Я тоже задыхалась, но от адреналина, омерзения и ужаса — всё смешалось вместе. Его руки блуждали по моему телу — по животу, вверх к груди, — липкие и влажные от пота. Я почувствовала, что меня сейчас стошнит — желудок сжался. И внезапно вырубился свет — щелчок, темнота. Он оторвался от меня — резко, оттолкнул, — рявкнул: — What the fuck? Огляделся по сторонам в темноте — вертел головой, шарил руками, — отпустив меня наконец. Я прерывисто выдохнула — долго, судорожно, со всхлипом. Обняла себя руками — дрожащими, холодными. На мне осталось только белье и кроссовки. Все остальное — клочки на полу. Дверь с грохотом распахнулась — удар ногой, дерево треснуло. Силуэт в светлом пятне дверного проема не вызывал сомнений — широкие плечи, знакомый силуэт. Ноги внезапно ослабли — подкосились, не держат. Я всхлипнула, оседая на пол — колени подогнулись. Он успел. Господи, он успел. Сергей ворвался в комнату, как посланец ада – быстрый, хищный и абсолютно беспощадный. Движения точные, смертельные. Бандит выхватил пистолет — из-за пояса, резко. Но что такое пистолет против взбешенного Костенко? Ничто. Я не очень понимала в темноте, что происходило — только силуэты, звуки. Короткое резкое движение — удар, хруст, — и бандит лежал на полу, поскуливая, хрипя. Сергей нагнулся, поднял с пола пистолет отморозка — быстро, автоматически. Вытянул руку и выстрелил. Дважды. В голову. Точно, без колебаний. В доме еще слышалась возня — топот, удары, — крики и выстрелы. Потом всё стихло. Тишина. Звон в ушах. Сергей молча обнял меня — крепко, почти грубо, прижал к себе, — ничего не говорил, молчал. Я чувствовала, как у него колотится сердце — тяжело, сбито, бешено. Снял с себя рубашку — через голову, одним движением, — обвернул меня в нее, прикрывая белье — застегнул пару пуговиц, закутал. Прижал к себе на несколько секунд так крепко, что дышать стало нечем, ребра сдавило. Я уткнулась в его грудь — горячую, влажную от пота и крови, пахнущую порохом и им самим – запахом безопасности. Он подхватил меня на руки — под колени и спину, — и понес из комнаты, крепко прижимая к себе. Я обхватила его за шею — цепко, отчаянно. Вцепилась в него, зарылась лицом в плечо, и меня прорвало. Слезы полились из глаз нескончаемым потоком — горячие, соленые, не остановить. Неужели всё закончилось? Неужели я жива? Он вынес меня на улицу — быстро, не останавливаясь. Яркий солнечный свет ослепил — больно, режуще, — на мгновение лишая ориентира. Я зажмурилась. Воздух пах пылью и выжженной травой — резко, сухо, — и я зажмурилась сильнее, чувствуя, как лёгкие будто не справляются с дыханием, хватают воздух. Ребята столпились около старой голубой машины – откуда она у них взялась – непонятно. Настя около Гоши, Пашка с Аней. Леша и Никита стояли чуть в стороне. - Лерка! – Пашка, до этого стоявший рядом с Аней, бросился к нам. - Паш, все хорошо, - ответила я. Сергей не хотел отпускать меня с рук. Особенно, если учесть мой потрясный вид – его рубашка на голое тело. Никита смотрел на нас своим фирменным странным взглядом – все скрыто за маской. Леша уставился на мои голые ноги — долго, не отрываясь. Надо же, память у него отшибло, а рефлексы остались. Сергей это уловил мгновенно — периферийным зрением, шестым чувством. Глаза его сузились опасно. Он резко распахнул дверцу пикапа — рывком, с грохотом, — почти силой затолкал меня внутрь — бережно, но настойчиво, — и захлопнул, загородив от чужих глаз. Потом обернулся к остальным — медленно, тяжелый взгляд: — Едем на ранчо к доктору, — сказал он Никите коротко. – Там разберемся, что к чему. Голос спокойный, ровный, но я знала этот тон — он держался на остатках самообладания, на последней нитке, потому что ещё немного, и он просто бы сорвался, взорвался. Ещё не отошёл от увиденного. Никто из нас не отошёл. — Пашка, Аня, давайте сюда, — скомандовал Костенко, кивая на пикап. Командир на поле боя, как всегда — четко, по делу. Только я знала, что за этой железной выдержкой — тот самый страх, что был в его глазах, когда он вырывал меня из рук того ублюдка. Пашка с Аней устроились сзади и мы двинулись обратно — на ранчо, медленно, объезжая ямы. Ехали молча. Никто не говорил ни слова. Пейзаж за окном расплывался — песок, обломки, небо. Я смотрела на Сергея: рука на руле — побелевшие костяшки, — взгляд вперёд, лицо каменное. Седой мужик на ранчо, по словам Пашки, оказался не бандитом, а врачом — местным, старым. Помог — машиной, ружьём, информацией. Надо же! Даже здесь, в этом жутком месте, в радиоактивной пустыне, еще оставались нормальные люди. Хорошие. Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Пульс у меня не спадал — всё так же бешено, в ушах стучало. Только теперь я поняла, как всё близко было. Как на волоске. Но теперь всё было… относительно хорошо. Живы. Сергей рядом — теплый, настоящий. Пашка жив. Остальные тоже. Мы выжили. Я повернулась к Костенко. На скуле — свежая ссадина, глубокая, кровь запеклась неровной тёмной полоской. Я вздохнула тяжело — не первая, не последняя. Посмотрела в зеркало заднего вида на брата и Аню. Пашку тоже потрепали — рассеченная бровь. Анина красная форма была в лохмотьях — юбка порвана, пуговицы оторваны. Но живы. Все живы. Мы доехали до ранчо уже в сумерках — небо потемнело до фиолетового, первые звезды проступили. Над крыльцом горел фонарь — тусклый, желтый, привлекающий мошкару, — но сам дом был темным и безмолвным. И похоже, пустым. Хозяин куда-то делся. Я вышла из машины — медленно, осторожно, ноги затекли. Сергей неодобрительно посмотрел на меня — хмуро, со стороны, — но промолчал. — Интересно, здесь есть вода? – вслух подумала я, оглядываясь на дом. — И где хозяин? Мы зашли в дом. Ванную нашли быстро — просторную, старую, с большой чугунной ванной на ножках и душем. Плитка потрескавшаяся, но чистая. Вода текла из крана . Даже горячая — почти обжигающая. Чудо. Я специально пошла мыться последней. Хотелось постоять под струями дольше, чем можно. Чтобы никто не торопил, не стучал в дверь. Я встала под душ, смывая с себя весь ужас этого дня — грязь, пыль, кровь не мою, липкий страх, воспоминание о чужих руках на теле. Горячая вода стекала по коже, обжигая, оставляя ощущение тяжести, как будто тело вспоминало всё, что пережило. Каждое прикосновение, каждый удар. Закрыла глаза, подставляя лицо потокам воды. Тело постепенно расслаблялось — мышца за мышцей, напряжение уходило. Тихий звук – стукнула дверь, щелкнул замок. Я открыла глаза и посмотрела сквозь прозрачную шторку — запотевшую, размытую. Сергей. Я улыбнулась — слабо, устало. Конечно, он. Никто больше не мог бы зайти сюда, пока я моюсь. Он стоял в проёме, молчал — не двигался, не приближался. Только смотрел. В этом взгляде — не страсть, не желание, а боль, смешанная с облегчением: нашёл, успел, не потерял. Он щелкнул замком – запер дверь изнутри, отрезая мир. Смотрел на меня не отрываясь — темные глаза, полные чего-то невысказанного. Шагнул вперед — медленно, решительно, — на ходу расстегивая ремень на брюках, стягивая рубашку. Дрожь прошла по всему телу, но не от холода — от предвкушения, от облегчения. Я прерывисто вздохнула — громко, в тишине ванной, — и губы слегка дрогнули в улыбке. Ждала. Хотела его. Сейчас. Здесь. Он разделся — быстро, не церемонясь, одежда упала на пол — и шагнул ко мне. Вошёл под душ, и горячая вода залила нас обоих — потоком, окутывая паром. Я почувствовала, как его кожа — тёплая, мокрая, живая — прижимается к моей. Руки сразу обвили меня — крепко, отчаянно, — прижимая к себе, словно боясь, что я исчезну, растворюсь в воде. — Я думал, не успею… — выдохнул он в мои мокрые волосы, губами касаясь макушки. Голос сломанный, хриплый. Я подняла голову — запрокинула, встретилась с ним взглядом, — приложила пальцы к его губам. Мокрые, дрожащие пальцы. — Успел… Ты всегда успеваешь. Я вздохнула — глубоко, всей грудью, — горячая вода окутывала нас, струилась по телам, но жар между нами был не от воды, а от страха потерять друг друга. От осознания, как близко всё было. Он целовал меня, как человек, который наконец вернул себе дыхание. Жадно, отчаянно. Сначала медленно — губами, осторожно, нежно, будто убеждаясь, что я живая, что не исчезаю, что реальная. Потом — сильнее, настойчивее, требовательнее. Язык проник в рот, руки скользили по мокрой коже — по спине, по бедрам. Всё тело отзывалось на его касания мгновенно: дрожь волнами, сжатые пальцы на его плечах, дыхание сбивалось с ритма. Каждое его движение было криком — «ты здесь, ты жива, ты моя, только моя». Я закрыла глаза, подставляя лицо потоку — горячему, обжигающему. В груди всё дрожало — сердце билось бешено, дыхание прерывистое. Он подхватил меня под бедра — сильно, уверенно — и прижал к стене. Холодная плитка обожгла спину контрастом. Я обвила его ногами — крепко, до боли в мышцах, — ощущая спиной теплый от воды кафель, выгнулась ему навстречу — открываясь, приглашая. Он почувствовал каждую дрожь, каждый вздох, каждое мое отчаянное беззвучное «будь рядом, не отпускай». Его руки сжимали меня крепче — почти болезненно, пальцы впивались в бедра, — прижимая к стене. Сердце Сергея билось бешено — я чувствовала его грудью, животом, — а я тонула в этом жаре и ощущении безопасности одновременно. Парадокс: страсть и защита слились воедино. Мы не говорили — только дышали тяжело, сбивчиво, — сливаясь в потоке воды и силы, которая вырвалась из всего пережитого. Из страха, боли, отчаяния. Он вошел — резко, до конца, заполняя полностью — и двигался сильно, глубоко, но осторожно, чувствуя мою отдачу — как я подаюсь навстречу каждому толчку, — мою дрожь, мое желание раствориться в нём, забыться. Я закрыла глаза, выгибаясь дугой, почти крича телом — беззвучно, только стоны и всхлипы, — выпуская весь ужас и напряжение этого дня. Всё — страх, омерзение, боль. Он ловил меня — подхватывал, когда я соскальзывала, — удерживал крепко, доказывал себе и мне, что я здесь, что мы живы, что он меня не отпустит никогда. Я уткнулась лицом ему в шею, прижалась губами к влажной коже, будто от этого зависело всё — жизнь, спасение, будущее. Он двигался — ритмично, жестко, всё быстрее, — прижимался всем телом, ловил мои губы, мои всхлипы, каждый звук — стоны, его имя на выдохе. Я чувствовала каждое биение его сердца, каждую дрожь мышц, каждое движение — полное отчаянной, почти животной любви, страсти смешанной со страхом потери. В какой-то момент внутри вдруг разжалась струна — резко, как лопнула, — из моего горла вырвался хриплый стон — громкий, неконтролируемый. Я запрокинула голову — ударилась о плитку, не почувствовала боли, — обессилено откинулась на стену и расслабилась, отпустила всё, тяжело дыша, хватая ртом воздух и воду, как будто сдалась, доверившись полностью. И через мгновение сорвался и он — вжавшись в меня до боли, со стоном — долгим, рваным, — словно сливаясь в одно целое. Замер — задрожал весь, — тяжело дыша, хрипло, уткнувшись лбом мне в плечо, в мокрые волосы. Вода обливала нас сверху — горячим потоком, барабаня по спинам, — лица были мокрые, не различишь где вода, где слезы, волосы липли к коже. Позже, когда он осторожно опустил меня на пол — медленно, придерживая, проверяя, стою ли, — мы стояли, тесно прижавшись — мокрые, горячие, живые, — и я услышала, как он выдохнул в мои волосы: — Лера... — тихо, почти шёпотом, едва слышно через шум воды. — Я люблю тебя. Голос срывался, дрожал, как будто он всё это время держал в себе слишком много — боль, страх, любовь. — Я не смогу… если тебя не будет. Не выдержу. Он не поднял головы — просто выдохнул это в шею, в волосы. Как истину. Как признание. Как последнее, что у него осталось. Мы молчали после этого. Только вода — шум, журчание, — только дыхание — ровнее, спокойнее, — только жар и страх — постепенно уходящий, — что сегодня могло быть последним днем. Что я могла не вернуться. Но сейчас — мы живы, вместе, целы, и этот момент был нашей перезагрузкой, нашим «ещё одним шансом», который мы приняли сердцем, душой, телом — полностью, без остатка. Я знала: пока он так держит меня — крепко, не отпуская, — пока вода шепчет нам над головами, пока мы дышим в унисон — всё остальное подождёт. Весь мир может подождать. Хозяин дома так и не появился. Мы прождали до полуночи, а потом просто распределили комнаты и ушли спать. День выдался слишком длинным и очень тяжелым. Настя ушла в одну комнату с Гошей. И это было странно и непривычно. Особенно видеть растерянный взгляд Леши, когда он проводил из глазами. Как такое могло случиться, что Настя выбрала Гошу? После того, как мы начали менять события в прошлом, с каждым разом становилось все хуже. Наше последнее вмешательство привело вообще к немыслимым последствиям. И сейчас мы планировали наступать на те же грабли. Причем с разбега и без права остановиться. Я вздохнула. Я лежала у Сергея на груди, прислушиваясь к стуку его сердца. Оно билось ровно, глухо, как метроном, задающий ритм всему, что вокруг. Он обнимал меня, его рука приятной родной тяжестью давила на спину. Мы не спали, слушая, как внизу, на крыльце тихо переговариваются Пашка и Аня. Видимо, им тоже не спалось. Сергей услышал мой вздох. - О чем думаешь? – его голос был низким, расслабленным. Редкое состояние, почти неуловимое. - Обо всем понемногу, - ответила я, - но в основном, о том, что мы наделали с этими перемещениями. Слишком много поменялось. Люди поменялись. Настя с Гошей – это же уму не постижимо! Он не ответил, только медленно провёл ладонью по моей спине — от шеи до поясницы. - Только Аня стала нормальная, - продолжала я, - Та, из нашей реальности, меня страшно бесила, честно говоря. - Я заметил, - чуть усмехнулся Сергей. – Только не понял, почему она здесь существует. Ведь, по словам Антонова, у него не было второй дочери. - Аня из детдома, - пояснила я, - Пашка рассказал, - Я тоже, тогда не могла понять, как получилось, что после того, как она сестру спасла, а ее отец погиб, она на свет появилась. Но, списала на аномалии перемещения. Типа коллективной амнезии, помнишь. Но теперь все встало на свои места. Аня – приемная дочь, просто она этого не знала. Он слушал молча, не перебивая. Я не ждала от него ответа - уже привыкла к общению в режиме монолога. Поэтому продолжала: - Интересно, получится у Пашки с ней что-то. Она другая совсем. Перед той он мог выставляться рыцарем-спасителем, а эта сама коня на скаку остановит. - Напоминает мне кого то, - тихо сказал он, и я уловила в голосе улыбку. Приподнялась на локте и посмотрела на него. - Это ты про меня что ли?  - я прищурилась.  - Ты улыбаешься? Вот это да… местный воздух на тебя так действует? - Местная вода,  - уточнил он, и прежде чем я успела отреагировать, потянул меня к себе. Я упала ему на грудь, чувствуя, как его дыхание сбивается. Он поцеловал меня — сначала медленно, будто примеряясь, потом глубже. Поцелуй стал крепче, требовательнее. Я ощутила, как в нём поднимается волна. Он перевернулся, прижав меня к кровати. Я оказалась под ним. Как обычно. Воздух стал горячим, будто пропитанным электричеством. Его ладони скользнули по моей коже. Но без планов на продолжение, просто — жадное подтверждение того, что я с ним, я рядом, я – его. Я выдохнула, уткнувшись лбом ему в шею, слыша, как в груди гулко бьётся сердце. Потом он отпустил и вытянулся рядом. Обнял и прижал к себе. - Давай спать, - расслабленно прошептал он мне в шею, поправив одеяло. Я кивнула, не открывая глаз. Его рука на моей талии. Его дыхание в моей шее. Его сердце — глухой стук под ухом… В этом странном, перепутанном мире это — единственное, что ещё по-настоящему реально. Я уже почти проваливалась в сон. В комнате было тихо, только где-то за стеной поскрипывал дом, как живое существо, прислушивающееся к нам. Вода в трубах глухо звякнула, внизу хлопнула входная дверь. Наверное, Аня с Пашкой ушли в дом. Всё это казалось нереальным — будто мир снаружи остался за какой-то плотной стеклянной стеной, а здесь — только мы.