Часть 56

Но на этот раз обошлось без обезьянника. Местный фермер, увидев аварию, вызвал полицию и скорую. Мы стояли на обочине, пока приезжали службы — сначала полиция, потом скорая. Священника и мужика из пикапа увезли на носилках, быстро, профессионально. Аня с Пашкой уехали с полицейскими — их посадили в машину, они молча кивнули нам через стекло. Мы сели в машину Огдена и поехали за ними, следом. Другого выбора не было. Ключи остались в зажигании, и Сергей просто завёл мотор. Пока мы с Сергеем объяснялись с полицией и медиками в госпитале, ребята сидели в коридоре. Я иногда поглядывала на них через стеклянные двери — бледные лица, неподвижные фигуры на деревянных стульях. Напуганные и тихие. Нет, чтоб вот так же сидеть в том доме! Но потащились в Ласби. И теперь мы имеем вот это. Полицейскому и медикам мы озвучили версию про группу из шведской христианской миссии. И нас с Сергеем - молодожёнов, опекающих эту самую группу ребят. Нам надо было объяснить знакомство с Огденом, который, взглянув на блондинку Аню, принял нас за шведов. Полицейский смотрел на нас недоверчиво — прищуренные глаза, скрещённые руки и поза "я вам не верю ни на грош". Я его понимала. Костенко меньше всего был похож на представителя христианской миссии — холодный, жёсткий взгляд, манера держаться. Но другой версии я сходу придумать не смогла, мозг отказывался работать после всего произошедшего. Мы подписали какие-то бумаги, я сильно не вникала — буквы расплывались перед глазами, рука двигалась автоматически. Всё равно нас скоро выкинет отсюда. Можно даже не читать. И вышли в коридор. Ребята поднялись навстречу — быстро, синхронно, лица встревоженные. — Короче так, — сказала я, остановившись перед ними. — История такая. Мы все из христианской миссии, приехали в гости к преподобному Огдену. Он отвозил нас домой. По пути у него забарахлил мотор, он вышел, и в этот момент его сбила машина. Вот как-то так… — И мы шведы, — вдруг усмехнулся Сергей, уголки губ дёрнулись. — Чего? — Пашка удивлённо посмотрел на него, брови взлетели вверх. — Почему шведы-то? — Потому что Огден принял нас за шведов, — улыбнулась я и посмотрела на Аню. — Я сказала полиции, что мы — шведы. — Зашибись, — ответил брат, проводя рукой по волосам, взъерошивая их ещё больше. — А вы уверены, что он не расскажет им правду? — с тревогой в голосе спросила Аня, руки сжались в замок. — Не расскажет, — кивнула я. — Он ничего не помнит. — Так… — протянул Гоша, почесал подбородок. — И что нам теперь делать? Когда нас уже выкинет отсюда? Я оглянулась в поисках часов. Посмотрела на время — большие круглые часы на стене, стрелки показывали… Я замерла. Удивилась. Нас, по идее, уже давно должно было выкинуть. Прошло уже много больше четырёх часов. И почему мы до сих пор здесь? Прибор снова сработал неправильно? Вроде в воде он не был? Может, чем глубже уходишь в прошлое, тем дольше там находишься? Это была единственная версия у меня на текущий момент. Я посмотрела на Сергея. Он уже смотрел на те же часы, лицо напряжённое. Он кивнул, словно прочитав мои мысли: — Нас давно должно было выкинуть. Неприятный холодок пробежал по спине, мурашки поползли по рукам. Почему прибор не стработал как раньше? Я вздохнула. Снова полная неопределенность. Нас могло выкинуть в любой момент. — А что с Огденом? — спросила Настя, шагнула ближе. — Ничего страшного — сотрясение и рука сломана, скоро отпустят. Я сказала, что мы довезём его до дома, — ответила я. В голове засигналила какая-то мысль — неясная, ускользающая. — А что со вторым? — спросил Гоша. — А там вообще какой-то ненормальный, псих с диагнозом, как я поняла. Он был на угнанной машине. Он жив, но без сознания. — Блин! — вдруг сказал Леша, хлопнул себя по лбу. — Сумка! Я посмотрела на него — что ещё за сумка? Внутри что-то напряглось. — Мы с Гошаном сумку со жрачкой украли… Да, твою ж мать! Горелов в своём репертуаре! Все таки успел накосячить. — Не мы, а ты, — отчеканил Гоша сквозь зубы, скрестив руки на груди, отодвинулся от Лехи на шаг. — Ну-ка иди сюда! — я схватила Леху за плечо, потащила по коридору, пальцы впились в ткань рубашки. Втолкнула в пустующую палату и схватила за рубашку обеими руками, прижала к стене. — Ты чего творишь, придурок! Совсем долбанулся? Зачем ты украл сумку? — Лер, ну ты чё? — Лешка ухмыльнулся, расслабленно, нагло. — Вообще-то, мужчина, он должен еду добывать. Он заржал — громко, противно. Я отпустила его рубашку, отшатнулась. С кем я разговариваю! Внутри закипала ярость. — Я не понимаю, чему ты так радуешься, идиот? Неужели ты не понимаешь, что всё уже настолько хреново, что… — Да я вообще не помню, чтоб я себя так круто чувствовал когда-то! — перебил он меня, не дав договорить, глаза горели каким-то лихорадочным блеском. — Всё! Никаких рамок нет! Теперь мы можем делать просто всё, что хотим! Мы на свободе! — Я тебе устрою сейчас "на свободе"! — прошипела я, замахиваясь, чтобы треснуть ему подзатыльник. Движение было отточено ещё с детства — автоматическое, привычное. Но он внезапно перехватил мою руку — быстро, резко — дёрнул и прижал меня к себе. Рука скользнула по спине и ниже, сжала. Я почувствовала его дыхание — горячее, частое — на своём лице. Я вырвалась, оттолкнув его ладонями в грудь изо всех сил. Отскочила от него, тяжело дыша, сердце колотилось. — Совсем охренел? И что это было? Память из другой реальности? Потому что с этим Лехой - парнем из Советского Союза - я не спала. Однако же, ведет он себя именно так, как тот которого я знала в своей реальности. Что происходит? Чем больше перемещаешься, тем больше помнишь другие реальности? — Ну а чё? — усмехнулся он, глядя на меня, облизнул губы. — Может, у меня на тебя встал? Совсем бессмертный, что ли? — Тогда пусть упадёт обратно, иначе Костенко оторвёт тебе всё, что у тебя там встало, и все остальные выпирающие части тела. А я помогу, — прошипела я, пальцы сжались в кулаки. — Если бы не Настя, может, у нас с тобой… - ухмыльнулся Лешка. — Горелов, ты идиот? Вопрос был риторический, потому что ответ очевиден. Дверь палаты открылась — резко, со скрипом. На пороге стоял Сергей. Лицо спокойное, но глаза — холодные, жёсткие. — Вы долго, — спокойно сказал он, мазнув взглядом по Лехе. В этом взгляде было всё. Угроза. Предупреждение. — Мы закончили уже, — я повернулась к Горелову, выпрямилась. — В общем, я тебя предупредила. Он усмехнулся — нагло, самоуверенно. Внутри неприятно кольнуло — он мог наделать нам больших проблем. Очень больших. Непонятно, с чего вдруг он так изменился. Из тихого ботаника превратился в Леху-раздолбая, помешанного на сексе. Как с цепи сорвался. Мне не давал покоя вопрос - что повлияло на это превращение. Настя тоже изменилась. Даже Гоша - был самоуверенный мажор, а стал почти ботаником. Ребята из СССР превращались в тех, кого знали мы в своей реальности. Что было триггером этого? Перемещения? И как изменились мы? Или на нас это не влияло? Я вышла из палаты за Сергеем, он ждал меня в коридоре. — Лер, ребята правы, все хотят есть. У меня есть одна мысль. Ждите меня здесь, но смотри за ними. Их вообще нельзя оставлять — они тут же накосячат. — А ты куда? — я нахмурилась, не понимая. — Да у них тут день донора крови. - он усмехнулся. — И что? — не поняла я, моргнула. — Сдам кровь, — он пожал плечами, будто это самое очевидное решение в мире. — Полагается бесплатный обед. Я моргнула ещё раз, переваривая информацию. — А почему ты? Вон, пусть Горелов с Гошей сдают. — Лер, им по восемнадцать лет всего. — И что? - я подняла бровь. Помниться, тогда в 1986, вколоть Горелову тиопентал натрия 18 лет ему не помешали. А сейчас, смотри-ка, вспомнил про возраст. — Просто ждите здесь и всё, — коротко сказал он. Повернулся и пошёл по коридору — уверенно, не оглядываясь. — Командир, блин, — устало выдохнула я, глядя ему вслед. Вернулась к остальным. Они сидели там, где я их оставила — молчаливые, понурые. Пашка достал планшет Никиты. Странно, но он пока работал — экран светился, батарея показывала заряд. Тоже загадка. Брат нервно тыкал пальцем в экран, пытаясь открыть запароленный файл, лицо напряжённое, челюсть сжата. Я опустилась рядом на жёсткий стул, почувствовала, как дерево впивается в бёдра. — Когда нас уже выкинет отсюда? — спросил Гоша, потёр лицо ладонями. — Не знаю, — буркнула я, откинулась на спинку. — Из-за вас сбили Огдена, возможно, что-то пошло не так. — Да, блин! — раздражённо откинулся на спинку стула Пашка, запустил руку в волосы. Я мрачно взглянула на него и усмехнулась: — Не можешь открыть файл, который ты сам себе оставил? — Дай планшет, — вдруг попросил Гоша, протянул руку. Пашка озадаченно посмотрел на него, но протянул гаджет. Гоша потыкал пальцем в экран, провёл несколько раз, задумался, прищурился: — Так, смотри, тут шесть символов и по пробелу после каждых двух — это дата. Какое-то событие, которое произошло в вашем мире и о котором знаешь только ты. Я выпрямилась на стуле — в голове блеснула догадка, как вспышка: — Это авария! — одновременно воскликнули мы с Пашкой и переглянулись. Наш синхрон работал. Всегда работал. Пашка взял планшет, пальцы заходили быстрее: — Двадцать шестое апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года — это дата аварии на Чернобыльской АЭС, — пояснил он Гоше, быстро тыкая пальцем в экран, вводя пароль. Экран мигнул. Открылось видео с Никитой — его лицо, серьёзное, напряжённое. — Получилось! Ты гений, Гоша! — воскликнула я, хлопнула его по плечу. И тут увидела врача, который лечил нашего преподобного — он шёл по коридору. Надо было бы узнать, когда его уже отпустят и мы сможем отсюда уехать. — Пойду узнаю, что с Огденом, — сказала я, вставая, разминая затёкшие ноги. — Сидите здесь и, не дай Бог, кому-то сдвинуться с места — придушу собственными руками. И поспешила за доктором. Но он уже успел куда-то свернуть — исчез за поворотом. Я подошла к стойке регистрации, надеясь узнать что-то там. У стойки стояла заплаканная женщина — глаза красные, лицо опухшее от слёз, платок в руках скомкан. Она разговаривала с медсестрой, голос дрожащий, прерывистый. Я вынужденно слушала, ожидая, пока смогу задать вопрос, переминаясь с ноги на ногу. У женщины была настоящая трагедия — её муж сбежал из психушки, чтобы убить её и её новорождённую дочку Клэр. Но попал в аварию и теперь без сознания. Очевидно, тот мужик, который сбил Огдена, как раз и был тот психопат. Надо же, тоже Клэр, усмехнулась я про себя. Какое популярное здесь имя. Тяжёлые руки легли мне на плечи — неожиданно, уверенно. Я улыбнулась и резко повернулась, уткнувшись в грудь Костенко, вдохнула его запах — знакомый, успокаивающий. — Пойдём обедать, — он слегка улыбнулся, уголки губ дрогнули. — Всё хорошо? — спросила я, приглядываясь к нему, изучая лицо. Он выглядел нормально — не бледный, не слабый. — Более чем. Идём. - он спокойно кивнул. — Иди, я догоню, — я вспомнила про Огдена, кивнула в сторону стойки. — Сейчас спрошу про нашего преподобного и приду. Сергей кивнул, провёл ладонью по моей щеке — быстро, нежно — и пошёл обратно к ребятам. Я проводила его взглядом и повернулась к медсестре. Только хотела спросить, как зашла другая медсестра — молодая, торопливая. — Скоро придёт Дина Флетчер на переливание, — услышала я краем уха. Господи, когда же они наговорятся уже! Я поджала губы, сдерживая раздражение. Наконец медсестра меня заметила — подняла взгляд, вопросительно — и я смогла узнать, что священника отпустят буквально через пару часов, как только наложат гипс. И тогда мы сможем забрать его домой. Я вернулась к остальным. Да, ё-моё! Опять не все! Ну сколько можно-то! Я посмотрела на Сергея, который спокойно стоял рядом с ребятами, скрестив руки на груди, лицо непроницаемое. Он слегка пожал плечами — мол, что поделаешь. Я уставилась на брата, сощурила глаза: — Где Лешка? — спросила зло, голос низкий, угрожающий. — И Настя. — Сказали, вышли поговорить, — ответил Пашка, развёл руками. — Лер, ну я что, за руку его должен был схватить? Скорее за другое место, подумала я в ярости, сжав кулаки. Только так можно было остановить этого придурка. — Лер, пойдём обедать, — спокойно сказал Сергей, беря меня под локоть, пальцы сжались мягко, но настойчиво. Я махнула рукой на всё — к чёрту. Явится Горелов — прибью. А пока действительно хотелось есть. Майкл Огден был страшно благодарен нам за то, что мы отвезли его домой. Повторял несколько раз, прижимая здоровую руку к груди, голос дрожал от искренности. Машина у него была большая, но всё же недостаточная — нас было семеро. Поэтому Пашке, Леше и Гоше пришлось ехать в багажнике, среди ящиков с апельсинами. Чебурашки, блин! Я была так зла, что мне в принципе было всё равно, даже если бы им пришлось бежать за машиной пешком. Священник пригласил нас к себе домой, переночевать, и мы согласились. Это было здорово, что решился вопрос с ночлегом. Нас всё ещё не выбросило. И для нас его предложение было просто спасением. Он показал нам три гостевые комнаты — чистые, со свежим постельным бельём, — любезно предложил нам брать на кухне всё, что мы захотим, и ушёл к себе, сославшись на недомогание. Выглядел он и правда так себе. Рука в гипсе, голова перебинтована, лицо серое от боли и усталости. — Ну что? — спросила Аня, глядя на Пашку. — Девочки направо, мальчики налево? Я усмехнулась. Нам с Сергеем, как молодожёнам, выделили отдельную комнату. Хоть что-то хорошее. Мы с Сергеем зашли в комнату, предназначенную нам. Я села на кровать, провела ладонью по покрывалу. Господи, нормальная кровать. Теперь это стало роскошью. Мягкий матрас, чистые простыни — почти забытое ощущение обычной,нормальной жизни. — Уже прошли почти сутки, нас до сих пор не выкинуло, — сказала я, глядя в окно. — Я заметил, — ответил Сергей, задёргивая штору. Резкий звук заставил меня вздрогнуть, мышцы напряглись. — И что происходит? — Я не знаю. Он сел рядом, тяжело, провёл рукой по голове — устал. Я его понимала. — Серёж, — я привалилась к его плечу, вдохнула его запах. — Как думаешь, нам удастся вернуться в нашу реальность? Иногда мне кажется, что это уже невозможно. Мы всё время что-то меняем, меняем, меняем. И проваливаемся всё глубже и глубже. И я сейчас не про время. А вообще, про всё. А я хочу в свою квартиру, хочу в офис, пробежки по утрам, магазины. Всю эту скучную, но нормальную рутину. — Лер, я не знаю, — устало сказал он, голос севший, хриплый. — Тогда, когда вы исчезли из камер в 1986-м, а потом я понял про то, что вы каким-то образом переместились во времени, думал, что это какая-то невероятная мистика. Но то, что со мной происходит последние несколько недель — это за гранью. Это не влезает ни в какие рамки. Я удивлённо посмотрела на него, приподняла голову. Похоже, у Сергея случился сеанс красноречия. Сильно его зацепило всё это, видимо. Я погладила его по руке — медленно, успокаивающе. Всё это время он поддерживал меня. Но ему самому тоже поддержка была необходима. — Тогда давай просто представим, как всё будет, когда мы вернёмся. Блин! Ну мы не можем не вернуться. Я даже думать об этом не могу. И не хочу! Иначе рехнусь. Он усмехнулся — коротко, без особой радости. — А о чём ты хочешь думать? — спросил он, повернул голову ко мне. — О тебе, — ответила я. — Я всё время думаю о тебе. О нас. — И что ты думаешь о нас? Я положила голову ему на колени, почувствовала тепло его тела, твёрдость мышц под джинсами. — Ты назвал меня женой, — медленно сказала я, голос тихий, осторожный. — Тогда, когда мы встретились с Никитой. Он молчал. Никак не комментировал. Просто поглаживал мои волосы — медленно, ритмично, пальцы скользили от корней до кончиков. Я тоже не говорила больше ни слова. Ждала. Сейчас мне очень нужны были его слова. Но он молчал. О чём это могло говорить? Он пожалел о своих словах тогда? Но ведь выдал же он полиции про медовый месяц и молодожёнов… Хотя там была критическая ситуация, чего только не придумаешь, чтобы отмазаться от полиции. И к чему я пришла в итоге? К тому, что он пожалел… Внутри сжался холодный комок. Или это из-за встречи с Клэр? Вспомнил и теперь не может забыть? Я сглотнула, ком подступил к горлу. Видимо, сказался стресс — я почувствовала, что к глазам подступили слёзы, жгучие, предательские. Задышала глубже, чтобы не допустить их появления, втягивала воздух медленно, считая секунды. Поднялась с его колен, стараясь не поворачиваться к нему лицом, отвернулась к окну. — Пойду, посмотрю, где там Пашка и остальные, — сказала я, поправляя платье, разглаживая складки. — Лер, — он нахмурился, голос настороженный. — Всё в порядке? — Да, в полном, — кивнула я, подходя к двери, рука легла на ручку. — Отдохни, ты сегодня кровь сдавал. Не дала ему ничего сказать и вышла, закрыла дверь за собой. В груди жгло — острой болью, разочарованием. Спустилась вниз по скрипучим ступеням, держась за перила. Поморгала, загоняя обратно подступившие слезы. Сделала глубокий вдох. Ребята были в гостиной. Лешка исследовал шкаф — открывал дверцы, заглядывал внутрь, трогал вещи. Гоша сидел в кресле и пялился в планшет, что-то обдумывая, лоб наморщен. Пашка ходил, как неприкаянный, и ко всем цеплялся — то подойдёт к одному, то к другому, не находя себе места. Я подошла к ним. — Чего смотришь? — спросила я Гошу, остановилась за его спиной. — Читаю про аварию на Калверт-Клифс и биографию Клэр Мэттисон. - отозвался он, не отрываясь от планшета. — И что? Есть что-то интересное? — спросила я просто из вежливости, голос был абсолютно безразличный. Вся эта тема с атомными станциями, Клэр и прочее порядком мне надоела. Меня достало куда-то бежать, кого-то спасать, снова сидеть в полиции. Здесь, в пятьдесят шестом, никаких станций не было, не надо было ничего предотвращать, ничего менять. И слава Богу. Только вот нас никак не выкидывало. Это напрягало. А вдруг мы останемся здесь навсегда? От этой мысли передернуло. Не дай Бог! — Я думал о том, что говорил Никита. - вдруг заговорил Гоша, - О том, что Зона — это человек. И если после аварии на Чернобыле это был человек, который погиб там, то здесь это Клэр Мэттисон. Тут я вздрогнула, мурашки пробежали по рукам. Зона — это человек. В Чернобыле — Сорокин, здесь — Клэр. Я вспомнила слова мальчика Деррика: «…Я то, во что ты превратишься, если не остановишься…» Зона в человеке. В нём. И в Пашке. Я мотнула головой, прогоняя мысль. — И теперь понятно, почему мы здесь, в пятьдесят шестом году, — сказал Гоша. Пашка подошёл ближе, явно заинтересованный, наклонился над планшетом. — И твоя версия? — спросил он. — Точка, в которую вы перемещались в Припяти — был день аварии, то есть день смерти того человека, Сорокина. В Америке мы переместились в тот день, когда Клэр взорвала себя на Калверт-Клифс. — То есть она стала Зоной? — спросила я, нахмурилась. Но Пашка перебил меня: — Но ты сказал, ты знаешь, почему мы здесь? — Сейчас здесь сентябрь пятьдесят шестого года, — сказал Гоша, провёл пальцем по планшету, листая страницы. Потом развернул к нам экран. — Клэр Мэттисон родилась два дня назад. Вот тут про неё сказано, что её душевнобольной отец зарубил топором мать, и её отправили в детский дом. Она увлеклась идеями социализма и даже была в СССР в середине восьмидесятых. При упоминании об этом я поморщилась, скривилась. Мало того, что она была там, она ещё ухитрилась замутить отношения с моим Сергеем. От этой мысли стало неприятно — горько, обидно. Мне расхотелось продолжать этот разговор. Хотя…Стоп! Малышка Клэр, плачущая женщина у стойки регистрации, муж, который гонялся с топором… Я уже слышала эту историю — в госпитале! Чёрт! Значит, это была мать Клэр Мэттисон! Значит, это её папаша влетел в столб на дороге! Ё-моё! И что всё это может значить? Мысли закружились в голове, складываясь в жуткую мозаику.