Часть 59

Я лежала на траве — другой, упругой, влажной от росы. Но больше не чувствовала его тела. Его рядом нет. Пустота под рукой, холодная, зияющая. Он остался там. В пятьдесят шестом. Мёртвый. Вокруг что-то происходило — голоса, движения, чьи-то руки на моих плечах, тянущие, трясущие. Но я не слышала, не чувствовала, не реагировала. Звуки доходили приглушённо, как через толщу воды. Было только одно ощущение — пустота. Огромная, холодная, всепоглощающая. Там, где был он, осталась дыра. И я не знала, как её заполнить. Не знала, как жить дальше. Не знала ничего. Просто лежала, закрыв глаза, чувствуя, как солнце греет лицо. Солнце? Там была ночь. — Лер, — откуда-то издалека раздался Пашин голос, глухой, напряжённый. Он тронул меня за плечо, встряхнул. Я открыла глаза. Здесь светило солнце — яркое, дневное, больно било в глаза. Я зажмурилась, потом снова открыла. Небо голубое, без облаков. Пашка помог мне подняться, подхватил под руки. Ребята стояли рядом — бледные, растерянные, не поднимали глаз. Настя с заплаканным лицом, глаза красные, опухшие. Аня держалась, но губы сжаты в тонкую линию, руки дрожали. Я тряхнула головой, пытаясь прогнать туман. Внутри как будто всё застыло — холодное, чужое, мёртвое. Я собралась с мыслями — медленно, через силу. Всё. Надо просто быть. Не жить, просто существовать. Потому что есть Пашка, ребята. Я не имею права распадаться сейчас на части. Горевать и оплакивать я буду дома. Одна. В тишине. Сейчас надо собраться. Вдох. Задержала воздух. Выдох. Я сжала губы, стиснула зубы. Посмотрела на брата — он смотрел на меня с болью в глазах, со страхом. Сделала шаг и охнула. Боль в ноге почувствовалась отстранённо, как будто не моя, будто это происходит с кем-то другим. Но идти было трудно, нога подкашивалась. Пашка подскочил, подхватив меня за талию. Я огляделась по сторонам, щурясь от солнца. Старый дом с табличкой «На продажу» — выцветшей, облупившейся. Неухоженная лужайка, заросшая сорняками. Живой город — где-то вдалеке гудели машины, пролетел самолёт, оставляя белый след. Мы снова что-то изменили. И аварии здесь не было. Только где это — здесь? В какой год нас выкинуло? Куда мы снова попали? Ребята растерянно смотрели на меня, ждали, что я скажу, что я сделаю. Но я не знала. Ничего не знала. — И где мы? — осматриваясь, сказала я вслух, голос хриплый, чужой. — Мы всё изменили, — сказал Гоша, потёр лицо ладонями. — Аварии здесь не было. Коридор не образовался. Мы его разрушили. — И нас что? Выкинуло назад? — спросил Леша, оглянулся. Я посмотрела на него. Он стоял, уперев руки в бока, подбородок приподнят. Совсем не похожий на ботаника из СССР. Это был именно тот Леха, которого я знала с малолетнего возраста — наглый, самоуверенный, раздолбай. Поведение, манера разговаривать, жесты. Но это же был не он. Или он? В голове начало тонко вибрировать, мысли путались. Ничего не складывалось. Вдруг Пашка сорвался с места — резко, внезапно. Я посмотрела в его сторону, проследила взглядом. Он схватил прибор для перемещения — тот самый, проклятый. Я не понимала, что он собрался с ним делать, и не успела ничего сообразить — мозги были как будто залиты воском, тяжёлым, густым. — Паша, — сказала я, голос слабый. Неясное предчувствие пробивалось через воск в голове. Пашка вдруг размахнулся и со всей силы ударил прибор о валяющееся рядом поваленное дерево. Раз — металл звякнул. Другой — что-то треснуло. Третий — корпус разлетелся на куски. — Ты чего?! — закричал Горелов, хватая брата, и оттаскивая в сторону. Пашка упал назад, на траву. — Мы же не знаем, где мы! - растерянно добавил он, глядя на куски прибора под ногами. — Это безумие надо было остановить, — Пашка тяжело дышал, грудь вздымалась, руки дрожали. Я смотрела на обломки прибора. Они потрескивали и ярко вспыхивали — синие искры, как у сломанной проводки. Я ничего не чувствовала. Вообще ничего. Но была согласна с братом. Это безумие надо было остановить. Но не сейчас, а гораздо раньше. Тогда… Стоп. Нельзя. Туда, в этот угол сознания, сейчас нельзя. Там он. Там его руки. Там его губы. Там его глаза. Которые за закрыла своей рукой. Я сглотнула подступивший ком в горле. Опустилась на поваленное дерево, кора шершавая под ладонями. Не было сил стоять, ноги ватные. Пашка сел рядом, обнял за плечо, притянул к себе. Я прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. Ребята стояли вокруг — молчаливые, потерянные. — Паш, зачем ты это сделал? — тихо спросил Леша, присел на корточки. — Мы же даже не знаем, в каком сейчас времени. Какой сейчас год. Аня присела рядом с братом. Настя – прямо на траву, обхватив колени руками. Я закрыла глаза, зажмурилась. Мне было абсолютно всё равно, в каком я мире, в какой реальности. Лишь бы всё это кончилось. Мне уже было все равно. Холод внутри, казалось, поселился во мне навсегда. Выморозил все внутренности, остановил сердце. Пашка что-то почувствовал — мою дрожь, моё оцепенение. Взял мою ладонь в свою руку. Сжал — крепко, до боли. Я схватилась за его пальцы, вцепилась, как в спасательный круг. Пашка был со мной. Хоть что-то осталось. Послышался звук приближающейся машины — ровный гул мотора. Я открыла глаза, подняла голову. По дороге к нам приближался белый внедорожник — вполне современный, блестящий. Я равнодушно следила глазами, как он включил поворотник  и съехал на обочину, рядом с нами. Колёса хрустнули по гравию. Из машины вышла женщина. Моё сердце пропустило ёкнуло. Это была Клэр Мэттисон. Старше, взрослее, но узнаваемая — те же черты лица, те же глаза. — Паша, это Клэр! — тихо сказала я, сжала его руку. Брат вскочил, напрягся. Остальные тоже поднялись, насторожились. Я осталась сидеть. Всё равно нога болела. И сил не было. - Hi, - дружелюбно улыбнулась она, подходя к нам, - Do you like the house? - Я все понял, -вдруг сказал Гоша, - Помните я читал про нее? Он кивнул в сторону Клэр. - Психически больной отец убил мать сразу после родов. И девочку отправили в приют... Но, мы спасли мать, поэтому девочку не отправили в приют и жизнь сложилась по другому. Она не была в СССР, не стала террористкой. Она не знала даже никакого Костенко... Тут он осекся и посмотрел на меня. А у меня задрожали пальцы. - О... - Аня шагнула вперед, - How are you? - I'm fine... Thank you , - ответила Клэр, гляда на нас с недоумением и растерянностью, - Do you need some help? — Yes... Tell me, what year is it now? (Скажите, а какой сейчас год?) — спросила Аня. Клэр посмотрела на нас, как на сумасшедших — брови приподнялись, губы приоткрылись, но ответила: — 2013. Я закрыла глаза. Мы вернулись. Вопрос — куда? В какую реальность? Аня попросила Клэр найти телефон консульства СССР. Клэр озадачённо водила пальцем по экрану телефона, свайпала, тапала, отыскивая нужную информацию. Потом подняла на нас глаза, нахмурилась. — USSR? Did you mean Russia?( Вы имели в виду Россию?) — уточнила она. Ребята растерялись, замерли. А мы с Пашкой переглянулись — долгим, тяжёлым взглядом. Мы вернулись домой. Но они — нет. Для них всё поменялось примерно так же, как для нас, когда мы попали в их советскую реальность. Только как теперь им об этом сказать? — У нас же нет отдельных посольств для республик, — растерянно проговорила Аня, оглядываясь на меня, ища поддержки. — Паш, — Леша напряжённо посмотрел на брата, в глазах страх. — Боюсь, у меня для вас плохие новости, ребята, — Пашка обвёл их глазами, вздохнул. — Вы не в своей реальности. СССР больше нет. Я видела, как изменились их лица — побледнели, глаза расширились. Они уже и сами всё поняли. Настя всхлипнула, прикрыла рот рукой. Гоша замер, не моргая. Лешка отвернулся, не зная, куда деть руки. Аня покачнулась. Пашка поддержал ее. Я понимала их. Именно это я чувствовала, когда нас выкинуло в СССР. Они в один момент потеряли всю свою прежнюю жизнь. И больше ничего вернуть нельзя. Я опустила глаза, снова посмотрела на прибор для перемещения — на осколки, на искрящиеся провода. Мы натворили с ним столько дел, переломали столько жизней. Изменили прошлое, разрушили будущее. Зачем всё это было надо? И он погиб. Сергей погиб. Ради чего? Холод внутри стал ещё сильнее. *** Я плохо помнила, как мы добрались до посольства. Обрывки — машина Клэр, её голос, дорога, здания, проплывающие мимо. Всё размыто, как будто под водой. Клэр нам очень помогла тогда. Но я общалась с ней мало, односложно. Все свалилось на Аню — она единственная из ребят хорошо говорила по-английски. И сейчас, спустя несколько дней, мы сидели в Российском посольстве в Вашингтоне. Ребята были напуганы и озадачены. Они видели незнакомый флаг — бело-сине-красный триколор, — двуглавого орла на гербе и не понимали ничего. Переглядывались, шептались, Настя всхлипывала периодически. Я сидела на кресле — жёстком, неудобном — и молча ждала, что будет дальше. Смотрела в одну точку на стене. Сейчас мне хотелось одного — побыстрее оказаться дома. В своей квартире. Одной. Закрыть дверь. Лечь на кровать. И не вставать. Не думать. Не чувствовать. Не помнить. Но мысли прорывались. Как вода сквозь трещины в плотине. Его лицо. Его глаза. Его руки. Я сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони — больно, до крови — и выталкивала воспоминания обратно. Глубже. Туда, куда не достать. Не сейчас. Не здесь. Потом. Дома. Одна. Пашка что-то искал в планшете Никиты, водил пальцем по экрану, хмурился. Надо же! Я усмехнулась. Гаджет до сих пор ещё у нас. Не потеряли. — Паш, а паспорта? — тревожно спросила Аня, наклонилась к нему. — Зачем ты сказал нам их выкинуть? Как мы вернёмся? Выкинуть советские паспорта было отличной идеей. Никто не сможет прицепиться к такой нестыковке. Как тогда прицепился Сергей. Его имя взорвалось в голове. Я сжала кулаки сильнее, ногти впились глубже. Я так часто делала это за последние несколько дней, что на коже уже живого места не было. Но боль помогала. Отвлекала. Заглушала другую боль — ту, что внутри. Раздался звук каблуков по мраморному полу — отчётливый, ритмичный. К нам подошла девушка — сотрудница посольства, в строгом костюме, с аккуратной причёской. — Простите, кто здесь Вершинина Валерия? — спросила она, оглядела нас. Я подняла на неё глаза. От меня-то что надо? — Это я, — ответила я, поднимаясь с кресла. Нога заныла тупой ноющей болью. — Пройдёмте со мной, — пригласила девушка, жестом указала на коридор. Я посмотрела на Пашку. Он пожал плечами, нахмурился. Выдохнула. И, осторожно ступая на стянутую тугой повязкой ногу, последовала за девушкой. Каждый шаг отдавался болью, но я не морщилась. Привыкла уже. Она провела меня в большой кабинет с высоким потолком. За массивным столом сидел мужчина в строгом костюме. И точил карандаши. Абсолютно нелепое занятие в подобной обстановке. Треск точилки раздражал, резал слух. Он жестом пригласил меня присесть, не поднимая глаз. Я опустилась на стул, разглядывая его. Лет пятидесяти пяти, седина на висках, жёсткое лицо, цепкий взгляд. Скорее всего, это был сотрудник спецслужбы при посольстве. ФСБ, возможно. Или кто там сейчас занимается такими делами. Ну да, в тогда КГБ. Я коротко выдохнула. — Ну, Валерия, рассказывайте, — спокойно начал он, делая вид, что сосредоточен на карандаше. Крутил его в руках, рассматривал грифель. — Как же так вышло, что вы за океаном. Без документов. Я посмотрела на него. Сейчас надо было собрать мозги в кучу и выдать максимально правдивую историю, насколько это было возможно. Не думать о другом. Сосредоточиться. Скосила глаза на его руки — треск карандаша в точилке раздражал, сбивал с мысли. Я вздохнула: — Ну что тут рассказывать? — голос вышел ровным, спокойным. Хорошо. — Глупая история получилась. Решили сделать такое бюджетное путешествие, за минимумом денег, автостопом через всю Америку. Собственно, откуда мы вам позвонили, там нас и ограбили. Всё украли — деньги, документы… — Планшет… — добавил мужчина, рассматривая остро заточенный карандаш. Он посмотрел на меня — взгляд острый, изучающий — и пояснил: — Видел в коридоре. Я замерла. Сердце ёкнуло. С планшетом вышла неувязка. Надо думать. Быстро. — А… — на секунду замялась я, облизнула губы. — Планшет просто не нашли. Он был в рюкзаке, под вещами. — Угу, — мужик по-прежнему не смотрел на меня, делая вид, что поглощён карандашами. Взял новый, сунул в точилку, начал крутить. Но я знала, что он всё слышит, всё анализирует. Каждое слово. Каждую паузу. — Ну, и кто же вас ограбил? — спокойно спросил он, бросил взгляд. — Афроамериканцы, — коротко ответила я, не вдаваясь в подробности. Чем меньше говоришь, тем меньше вероятность попасться. — В полицию заявляли? — он наконец поднял на меня глаза — серые, холодные. — Нет, — я покачала головой. — А смысл? Всё равно не найдут. — Должны были, — с усмешкой протянул мужчина, уголки губ дрогнули. — Учитывая, что афроамериканцев в Ласби крайне мало. Практически нет. И преступность там низкая. Ласби же — это тауншип при АЭС. Чёрт! Снова неувязка. Моя история трещала по швам. Я сжала пальцы под столом, ногти снова впились в ладони. Когда он доточит уже свои долбанные карандаши?! Треск точилки врезался в мозг, не давал сосредоточиться. Думай, Лера. Думай. Но в голове — пустота. Усталость. Я не могла больше врать, придумывать, выкручиваться. Просто хотела домой. Но надо было играть роль дальше. — Ну, — продолжил он, отложил карандаш, скрестил руки на груди. — Теперь вы решили, что всё, путешествие закончилось, приключений больше не хотите, да? — Ну да, — кивнула я, отвела взгляд. — Простите, а можно один вопрос? Он посмотрел на меня и коротко кивнул, приподнял подбородок. — Вы АЭС упомянули, — я помолчала, собираясь с духом. — Что вы знаете о Чернобыле? Он посмотрел с удивлением, брови поползли вверх. — В смысле, о Чернобыле? — он бросил на меня внимательный взгляд, наклонился вперёд. — Об аварии? Я не ответила, просто смотрела. Всё понятно. Мы предотвратили аварию на Калверт-Клифс, но она всё равно случилась там, в Чернобыле. И Припять снова мёртвый город. Мы действительно вернулись. Теперь надо было просто добраться до Москвы. И вернуться домой. Домой, где Сергея больше нет. Боль пронзила грудь — острая, обжигающая. Я вдохнула, задержала дыхание, вытолкнула мысль обратно. Не сейчас. Не здесь. — Получится у нас документы восстановить или хотя бы временные сделать? — спросила я, голос дрогнул. — Валерия, — он не отрывал от меня взгляда, пальцы крутили карандаш. — Я проверил — на ваши фамилии не было авиабилетов… У вас нет виз. Да, ё-моё! Что ж он не отстанет-то никак! Ну и что на это отвечать? Я выдохнула, провела рукой по лицу. — Мы пересекли границу нелегально… На корабле… — голос устал, сел. — Мы готовы к тому, что нас депортируют и больше никогда не впустят. Так себе версия, но другой не было. Я видела, что он не верил  мне ни секунды. Плохо. — Придётся подождать, — вдруг жёстко сказал мужчина и бросил отточенный карандаш в стакан. Тот звякнул о другие карандаши. — Пока мы примем какое-то решение. Помощница проводит вас к друзьям. Ждать? Чего? Я поняла, что разговор окончен и поднялась, тяжело ступая на больную ногу. Ничего не ответила. Развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь. В коридоре прислонилась к стене, закрыла глаза. Дышала. Считала вдохи. Раз, два, три. Держись, Лера. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Доберёшься домой — и там можно будет. Там можно будет всё. Но пока — держись. Нам отвели огромное помещение с высоченным потолком — метров пять, не меньше — больше похожее на склад забытой мебели. Старые кресла с продавленными сиденьями, столы с облупившейся краской, стопки каких-то коробок в углу. В воздухе летала пыль — видно было в полосах света из высоких окон, — оседала на волосах, на одежде, забивалась в нос. И казалось, о нас забыли на пару дней. За это время я почти не общалась с ребятами. Сидела у окна, смотрела на улицу — на машины, на людей, на обычную жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. Пашка рассказывал остальным про то, как мы дошли до этого — про Припять, про аварию, про прибор, про реальности. Его голос доносился откуда-то издалека, монотонный, усталый. Ребята были в шоке. Настя плакала — тихо, в подушку. Гоша сидел, уставившись в одну точку. Леша нервно ходил кругами, руки в карманах, челюсть сжата. Аня обнимала Пашку, прижималась к его плечу. И это понятно — очень трудно сразу принять, что ты всё потерял. Дом. Семью. Страну. Будущее. Я понимала их. Потому что сама потеряла всё. Они молчали о Сергее. Я попросила. Не могла слушать, как они будут произносить его имя вслух. Не могла видеть их сочувствующие взгляды, слышать соболезнования. Не могла. Поэтому молчала. Сидела. Смотрела в окно. Считала машины. Красная, синяя, чёрная. Красная, белая, серая. Отвлекалась. Не думала. Не чувствовала. Ночью не спала. Лежала и смотрела в потолок. В темноте было легче. Никто не видел лица. Никто не задавал вопросов. Можно было просто существовать. Днём Пашка приносил еду — сэндвичи, чай. Я не ела. Не хотелось. Желудок сжимался при одной мысли о еде. Он настаивал. Я отворачивалась. Аня пыталась говорить со мной — осторожно, мягко. Спрашивала, как я. Нужно ли что-то. Я отвечала односложно. "Нормально". "Спасибо". "Не надо". Она отступала. Я видела боль в её глазах. Но не могла ничего с собой поделать. Настя однажды села рядом. Взяла за руку. Молча. Просто сидела. Я не отстранилась. Это было проще, чем слова. Гоша изучал планшет Никиты — часами. Делал записи в блокноте, что-то вычислял. Пытался понять, что пошло не так. Почему мы здесь. Куда делись остальные реальности. Я не спрашивала. Мне было всё равно. Леша маялся от безделья. Ходил кругами, как зверь в клетке. Отжимался. Подтягивался на трубе под потолком. Матерился сквозь зубы. Срывался на всех. Особенно на Гошу. Они чуть не подрались пару раз. Пашка разнимал. Я смотрела на всё это отстранённо. Как на кино. Как будто это происходило не со мной. — Лер, — Пашка тронул меня за плечо, пальцы сжались мягко. — Как ты? — Нормально, — ровно ответила я, не поворачивая головы. — Тебе надо что-то поесть, — настойчиво сказал он, присел на корточки рядом, заглянул в лицо. — От тебя одна тень осталась. — Паш, давай не сейчас, — я отвернулась от него, уставилась в окно. Меня всё достало. И все достали. Я устала и тупо ждала документов, чтобы вернуться домой. Всё! Больше мне не надо было ничего. Только тишина. Только одиночество. Только право не притворяться, что всё в порядке. Я вздохнула. Когда же это всё закончится? Вдруг грохот ворвался в уши — громкий, резкий, оглушительный. Я вздрогнула, передёрнуло плечами, и посмотрела в сторону источника звука. Лешка барабанил кулаком в двери — методично, яростно. Бум, бум, бум. И чего ему спокойно не сидится? Нас заперли в этом помещении. Это было странно, неприятно. Но лично мне было всё равно. Под замком, так под замком. Ну и пусть. Лишь бы проверяли побыстрее. Лишь бы отпустили домой. Но Лешка, видимо, маялся. Скорее всего, от безделья. Обезьяне в клетке было тяжело. Нужна была разрядка. Нужно было на что-то выплеснуть накопившееся. И вот теперь он грохотал в дверь кулаком, неся свою чушь. Как обычно. Кричал что-то про права человека, про международное право, про юристов. Грозил товарищам дипломатам последствиями, если они не откроют дверь. Но запутался в формулировках и обернулся ко мне: — Лерка, как будет сказать "насру" в юридических терминах?— спросил он абсолютно серьёзно, лицо красное от напряжения. Я закатила глаза и поморщилась. Идиот. — Совершу акт дефекации, — ответила зачем-то, голос безразличный. Отличное приложение моих профессиональных знаний, да. Горелов был в своём репертуаре. Я отвернулась. Противно. Достало всё и все. Скорее бы домой. В привычный мир. В свою квартиру. В свою кровать. Но теперь без Сергея. Мысль пронзила, как нож. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Отвернулась к окну, закусила губу. Не сейчас. Не здесь. Держись. Лёшка забрался на стол — тяжело, неуклюже, стол заскрипел под весом. Звякнула молния на брюках. Неужели он серьёзно? Настя ахнула. Аня отвернулась. Гоша вскочил: — Горелов, ты охренел?! Но предположение не успело подтвердиться. Послышался звук поворачиваемого в замке ключа — металлический лязг, щелчок. Я обернулась к двери, сердце ёкнуло. Да ладно? Неужели у Лешки получилось? Это была самая безумная его выходка, но она сработала. Высокие дубовые створки распахнулись — резко, с грохотом — и в зал вошёл… Костенко, в сопровождении двух офицеров охраны в строгих черных костюмах и с автоматами. Время остановилось. Я посмотрела на него. Воздух одномоментно вышел из лёгких — весь, до последней капли. Но вдоха не последовало. Я забыла, как дышать. Лёгкие сжались, горло перехватило. В глазах потемнело, мир поплыл. Его лицо. Его фигура. Его походка. Сергей. Но это не он. Не может быть он. Он мёртв. Я видела. Я держала его. Я закрывала ему глаза. Комната закружилась. Пол ушёл из-под ног. Я схватилась за подоконник, но пальцы не держали. И всё исчезло.