Часть 60

Я почувствовала на лице прохладу и влагу — резкую, отрезвляющую. Потом прикосновения — мягкие, осторожные, чьи-то пальцы на запястье, на лбу. Потом в уши ворвались звуки — голоса, приглушённые, встревоженные. Я медленно открыла глаза, веки тяжёлые, не слушаются. Картинка плыла — расфокусированная, размытая. Но потом удалось сфокусировать взгляд. Рядом Аня с мокрым полотенцем в руках, вода капает на пол. Смотрела тревожно, губы шевелились, что-то говорила. Я повернула голову — медленно, боясь того, что увижу — и снова увидела Сергея. Сердце рвануло в груди, забилось бешено. Он по-прежнему стоял в дверях — неподвижно, как статуя. Бледное лицо выделялось на фоне чёрного костюма, чёрной рубашки — дорогой, идеально сидящей. Чёрная папка в руках. Рядом офицеры охраны, тоже в чёрном — массивные, настороженные, руки у бёдер. Как в трауре. В трауре… Меня затрясло — мелкой дрожью, неконтролируемой. Я замотала головой, зажмурилась. Нет. Это не он. Не может быть он. Он мёртв. Я видела. Я держала его холодное тело. Я закрывала ему глаза. Но когда открыла глаза снова — он всё ещё был там. Реальный. Живой. Дышащий. Пашка подскочил откуда-то сбоку, присел на корточки, схватил меня за плечи: — Лера! Лера, ты меня слышишь? — Лера, — одними губами сказал Сергей, голос беззвучный, и дёрнулся ко мне — резко, импульсивно, будто его толкнули. — Нет, нет, — я выставила руку вперёд, ладонь дрожала. — Не подходи. Пашка вскочил и встал между нами — широко расставив ноги, руки в стороны: — Так, стой! Не подходи, — напряжённым голосом крикнул он, голос сорвался. Офицеры охраны напряглись, подались вперёд, руки легли на оружие — быстро, отточенно. Но Костенко остановил их взмахом руки — коротким, властным. — Нам не нужны неприятности, — спокойно сказал он, отдавая папку одному из них, не глядя. Смотрел на меня — только на меня, будто больше никого в комнате не существовало. Сделал шаг вперёд, медленно. Перевёл взгляд на Пашку. — Что случилось, молодой человек? — всё так же ровным голосом спросил он, но я слышала напряжение под этим спокойствием. — Чем я вам так не понравился? Костенко впился в брата взглядом — изучающим, оценивающим. Пашка стоял напряжённый, натянутый, как струна, кулаки сжаты. — Ты меня не знаешь? — спросил он, голос дрожал. — А должен? — Сергей чуть дёрнул головой, прищурившись, внимательно сверля брата взглядом. Я смотрела на него — не могла оторвать взгляд. Голос, жесты, мимика — всё это несомненно был Сергей. То же спокойствие и невозмутимость. Тот же разворот плеч. То же прищуривание глаз. И глаза, смотрящие на меня почти так же — с той же интенсивностью, с тем же жаром. Но в них было что-то ещё. Что-то новое. Боль. Надежда. Отчаяние. У меня кружилась голова, мир плыл. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, и соображала я плохо, мысли путались, как клубок проводов. То, как он смотрел на меня, явно показывало, что он меня знал. Узнал. С первого взгляда. И что это значит? Я снова посмотрела на него — изучающе, пытаясь понять. А это значит только то, что мы не попали в свою реальность. В нашей реальности Сергей умер. В этой он был жив. И, похоже, жизнь у него сложилась вполне успешно — дорогой костюм, охрана, власть в голосе. И кто он здесь? — Зачем ты здесь? — резко спросил Пашка, всё ещё не подпуская его ко мне, тело напряжено. Он практически озвучил мой вопрос. Наш пресловутый синхрон работал. Уже хорошо. Я села на кушетке, спустив ноги на пол — медленно, осторожно, нога заныла. Аня, до этого не отрываясь смотревшая на вошедших — с открытым ртом, с широкими глазами, — повернулась ко мне. Погладила по плечу, сжала пальцы. А я смотрела на Сергея. Только на него. — Чтобы сделать то, что вы просили — доставить вас на Родину, — голос всё такой же спокойный, но губы сжаты в тонкую линию. — Но сначала нам придётся поговорить. Он смотрел на меня, словно на привидение. Словно на оживший сон. Словно боялся моргнуть, и я исчезну. В глазах боль и надежда одновременно — такая острая, что перехватило дыхание. И ещё какая-то незнакомая мне самоуверенность и почти военная выправка. Он держался иначе. Жёстче. Увереннее. Властнее. — Лера? — обратился он ко мне, голос стал тише, мягче. — Я хотел бы поговорить отдельно. Он просил, не приказывал, хотя я чувствовала, что мог. Имел на это полномочия. На многое что имел, судя по тому, как смотрела на него его служба охраны — с уважением, почти с благоговением. Кто он такой? Пашка обернулся ко мне, глядя вопросительно,приподнял брови. Я отрицательно мотнула головой — резко, несколько раз. Я не могла. Не сейчас. Мне надо было собраться с мыслями. Понять, что происходит. Это реальность или я схожу с ума? Костенко сдвинул брови — до боли знакомый жест, тот самый, когда он был недоволен. Я закрыла глаза, не могла на это смотреть, сердце сжалось. Сознание раздваивалось. Я чувствовала, что начинаю сходить с ума. На секунду мне показалось, что Сергей жив. Что весь тот ужас мне просто приснился — кошмар, который закончился. Я слегка дёрнулась, чуть не поднялась с кушетки, чтобы подойти к нему, прикоснуться, убедиться, что он настоящий, тёплый, живой. Но вовремя одёрнула себя, сжала кулаки, ногти впились в ладони. Это всё же был не он. Или он? Я совсем запуталась. Снова посмотрела на него — долгим взглядом, изучающим каждую черту. Видела, каких усилий ему стоит не рвануть ко мне сейчас. Внешне он выглядел спокойно — лицо непроницаемое, маска, — но я видела, как напряжены его плечи под костюмом и сжаты в кулаки руки. Костяшки побелели. Челюсть напряжена. Мои руки тоже были сжаты — и снова до боли впивались ногтями в ладонь, в старые раны. Дыхание сбилось, грудь вздымалась судорожно. Ещё секунда — и я сорвусь к нему. Кинусь, обниму, не отпущу. Но нельзя. Это не он. Он мёртв. Мой Сергей мёртв. А этот — другой. Из другой жизни. Из другой реальности. Он дёрнул ртом — едва заметно, подавленная гримаса боли. Обвёл всех холодным взглядом, изучающим. Ребята стояли настороженные, молчали — Леша у стены, руки скрещены, Гоша рядом с Пашкой, Настя прижалась к Ане. — Следуйте за мной, — сказал он, голос снова ровный, властный. Развернулся и пошёл к двери — уверенно, не оглядываясь. Но я видела, как дрожали его пальцы, когда он взял папку обратно у охранника. Он вывел нас на крышу здания посольства. Ветер сразу ударил в лицо — холодный, резкий, пахнущий выхлопами. Охрана отстала, не пошла за нами, осталась у двери. Но выше, на другом уровне крыши, я увидела ещё силуэты — снайперы, наверное. Зачем? Костенко достал из нагрудного кармана красное удостоверение, раскрыл и протянул на вытянутой руке: — Я — генерал-майор Костенко. Следственное управление Федеральной службы безопасности. Пауза. Я смотрела на него не отрываясь. Охренеть… Здесь, в этой реальности, он генерал-майор. — Можете обращаться Сергей, — он захлопнул удостоверение — резко, щелчок — и посмотрел на меня. Прямо. В упор. Так, будто пытался прожечь взглядом. Мы смотрели друг на друга. Воздух между нами вибрировал — напряжённо, электрически, как перед грозой. Разговор не клеился. Ребята напряжённо глядели на него, переминались с ноги на ногу. Настороженные и нерешительные. Но, не говорили ни слова. Я слушала родной до боли голос, и меня колотило в ознобе. Руки дрожали, зубы стучали. Пашка нашёл мою руку и сжал — крепко, до боли. Тепло его ладони резко контрастировало с моей ледяной рукой. Сергей увидел этот жест. В глазах его что-то мелькнуло — острое, болезненное. Ревность? Боль? — Ваши имена мне сообщили, — сказал он, отводя от меня глаза и оглядывая ребят. Голос стал жёстче. — Как только мне поступил сигнал о вас, я сразу вылетел из Москвы. — Почему из-за нас? Родители что ли ищут? — не понял Гоша. Он стоял, скрестив руки на груди, и недоверчиво смотрел на Костенко. — А с чего важность такая? — спросил вдруг Пашка, голос настороженный. — Генерал ФСБ чтобы восстановить шесть паспортов? Да, здесь он генерал. Я прикусила губу, смотрела под ноги, разглядывая свои грязные кроссовки. Значит, карьера сложилась удачно — не было трибунала, приговора и тюрьмы. Он из Москвы. Значит, из Припяти уехал . Вдруг меня пронзила мысль — как удар током. Я подняла на него глаза, сердце ёкнуло. Не может быть! Неужели это тот Сергей, к которому я приходила в восемьдесят пятом? Тогда, когда пыталась спасти своего. Когда мы были близки с ним. Один раз. Один единственный раз. Тогда понятно, откуда он меня знает и почему у него такие глаза — полные боли и узнавания. Наши взгляды снова пересеклись — и мир исчез. Остались только мы двое. Воздух загустел, стал вязким. Он сделал едва уловимое движение ко мне — шаг, полшага — но я слегка отступила за Пашку, инстинктивно. Его лицо дёрнулось — будто от удара. Челюсть напряглась, скулы выступили. Он перевёл взгляд на брата и ответил ему, голос стал ровным, контролируемым: — Ты там чуть не бросился на меня. Есть основания бояться сотрудника Госбезопасности? Пашку он не знал. Это было очевидно. И понятно. Откуда? Но меня помнил с восемьдесят пятого. Двадцать восемь лет назад. Одна близость — и он помнил. Но почему-то не нашёл другую меня, ту, что должна была жить в этой реальности. Не захотел? Или не смог? Хотя это и странно. Но вопрос его был с подвохом. Он явно знал больше, чем говорил. Изучал реакции. И тут влезла Аня. Я удивилась её решительности — она шагнула вперёд, подняла подбородок: — А вы перестаньте задавать нам вопросы и объясните хоть что-нибудь. Смело, да. Учитывая, что он генерал ФСБ от которого зависит наше возвращение домой. — Да, — подхватил Лешка, скрещивая руки на груди, голос агрессивный. — Почему мы не можем домой поехать? Почему за нами посылают кого-то? Почему мы разговариваем здесь, на крыше, в конце концов? — Посольства слушаются вдоль и поперёк, несмотря на контрмеры, — пояснил Костенко, отвечая на самый безобидный вопрос. — А здесь есть хоть какая-то надежда на конфиденциальность. На другие вопросы ответить он не пожелал, крутил папку в руках — нервно, неосознанно. И, казалось, подыскивал слова, шагая из стороны в сторону. Это было мне не знакомо. Мой Сергей не ходил кругами. Не нервничал. А если и нервничал, то не показывал. Странный жест, создававший диссонанс в голове. — Ладно, — казалось, он на что-то решился, остановился. — Я попытаюсь быть максимально откровенным. Это может принести плоды. Может быть, есть шанс зацепиться. — Зацепиться? — не понял Гоша, нахмурился. — За что? — Дело о пропавших детях, — вдруг сказал Костенко, голос стал жёстче. — Девяносто пятый год… Он рассказывал, прохаживаясь по крыше взад и вперёд — методично, как маятник. Я слушала рассеянно, можно сказать, что не слышала вовсе. Слова доходили обрывками, не складывались в смысл. Но даже то, что удалось уловить, звучало дичью. Как и всё в моей жизни в последние пару месяцев. Я с ужасом чувствовала, что привыкаю к этому. Дело о пропавших детях. Убитые младенцы. Список из пяти фамилий — ребята и Пашка, но не было меня. Наёмный убийца. Господи, это когда-нибудь закончится? В какую грёбаную реальность нас забросило на этот раз? Я смотрела на него. Держалась за Пашкину руку, чтобы не броситься к Костенко, не обнять за шею, не прижаться к груди. Не впиться губами в его губы. Не почувствовать его руки на себе — сильные, уверенные, знающие каждый изгиб моего тела. До меня доносился лёгкий запах его одеколона — сандал с корицей — «Эгоист» от Шанель. Тот же самый. И я теряла голову. Воспоминания хлынули — его руки, его губы, его тело над моим, в машине, на сеновале, в той комнате в восемьдесят пятом. Все смешалось. Но вместе с этим был ещё и мой Сергей, которого я потеряла уже дважды, не считая капитана, погибшего на станции. Мозг уже не реагировал нормально, отказывался принимать реальность. Я смотрела на этого Сергея. Генерал-майор Костенко. Очередная версия в очередной реальности. В очередной раз химия и предопределённость. Притяжение, от которого невозможно убежать. А что дальше? Снова потеря, новая реальность и снова Сергей? Безумие какое-то… Он рассказывал ребятам про следствие по делу о детях, а я смотрела на него, ловя знакомые жесты, замечая незнакомые. Как он поправляет галстук — нервно, резко. Как сжимает кулаки. Как избегает смотреть на меня слишком долго — будто боится сорваться. Он говорил много. Я никогда не слышала, чтобы он так много говорил. Не вникала в суть. Мозг уже отказывался работать нормально. Всё было слишком невероятно. Пятеро убитых в девяносто пятом году младенцев, список с фамилиями ребят и их датами рождения. С пулевым отверстием. Голова закружилась, пол начал проваливаться под ногами, и я покачнулась. Ноги подкосились. Он подскочил — мгновенно, рефлекторно, оттолкнул Пашку — и схватил меня. Руки обхватили за талию, прижали к себе — крепко, жёстко, отчаянно. Я повисла у него на руках, вдыхая его знакомый родной запах — одеколон, кожа и что-то только его. Закрыла глаза. Меня снова заколотило — но уже не от холода. От его близости. От тепла его тела. От ощущения его рук на моей талии. Он не отпускал. Дышал тяжело, грудь вздымалась под костюмом. Я чувствовала его сердцебиение — бешеное, неровное. Его пальцы впились в мою спину, будто боялся, что я исчезну. — Лер, нам надо поговорить, — быстро сказал он, голос хриплый, севший. Губы у самого уха, дыхание горячее. — Наедине. Мурашки пробежали по коже, по шее, по рукам. Я задрожала. — Нет, — я резко отстранилась от него, вырвалась из рук — через силу, тело сопротивлялось — и отступила на шаг назад. Ноги дрожали. Я знала, чем это неизбежно закончится. Сексом. На столе, на полу, на маленьком диванчике в его кабинете. Это было не важно - где. Меня тянуло к нему, его ко мне — как магнитом, как гравитацией. Я это видела и чувствовала. В его взгляде, в напряжении его тела, в том, как он дышал. И всё повторялось. Между нами. Сквозь время и пространство. Как проклятие. Как предопределение. Это был он. И одновременно нет. С ним у меня не было октябрьских пионов, его чёрной рубашки на моем теле, ночи у озера, когда я делала выбор, поездки домой, чёрного «Тахо» в зеркале заднего вида моей машины, пакета из кофейни с коротким "люблю", ночи в машине священника и разговоров про свадьбу. Всего того, что было моим. Нашим. И я не знала, как мне с этим жить. Он смотрел на меня — с болью, с отчаянием. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. Дышал тяжело, ноздри раздувались. И я видела в его глазах то же самое, что чувствовала сама. Узнавание. Притяжение. Абсолютную, разрывающую на части необходимость прикоснуться. И невозможность быть вместе. Я отступила к Пашке — быстро, несколько шагов назад. Он понял без слов, задвинул меня за спину — широким жестом, защитным — и снова встал между нами. Стена из плоти и крови. А вот Сергей всё понял как-то не так. Я видела, как изменилось его лицо — потемнело, скулы выступили, челюсть напряглась. Он готов был разорвать Пашку голыми руками, и сначала я не уловила причины. А потом прочитала в его глазах то, что было до боли знакомо — ревность. Банальная мужская ревность. Горячая, слепая, иррациональная. К Пашке, да. Но этот Сергей его не знал. Не знал, очевидно, что это мой родной брат. Я видела, как он болезненно воспринимал наше с братом взаимодействие — когда Пашка брал меня за руку, или обнимал за плечи, коротко целовал в висок. Каждый жест — как удар. Каждое прикосновение — как нож в спину. Костенко просто ревновал. История, старая как мир. Патологическое собственничество по отношению ко мне, видимо, было вшито в его ДНК. Во всех реальностях. Во всех версиях. И с этим надо было что-то делать. Если характер этого Костенко хоть в половину такой же, как у моего, то жди беды. Видимо, разговор с Сергеем был неизбежен. Я тронула Пашку за локоть — легко, ободряюще. — Паш, всё хорошо. Идите вниз, я разберусь. — Лер, ты уверена? — Пашка настороженно смотрел на Костенко, прищурился. Тот сверлил его взглядом — холодным, оценивающим, опасным. — Да. Сейчас тоже приду. Пашка пошёл к выходу, неохотно, оглядываясь на нас — раз, другой. Костенко стоял напряжённый, как натянутая струна, проводил его взглядом, пока дверь не закрылась. Перевёл глаза на меня — и в них полыхнуло что-то тёмное. Шагнул ко мне — быстро, решительно. Но я остановила его — ладонь вперёд, жест отчаянный — и снова отступила назад, увеличивая расстояние между нами. Спина упёрлась в парапет крыши. — Не подходи, — попросила я, голос дрогнул. То, что он был так близко, выбивало из колеи. Сбивало дыхание. Мешало думать. — Но почему, Лера? — в его голосе слышалось отчаяние. И непонимание. Боль. — Почему? Он замер, руки сжались в кулаки. Ждал ответа. — Из-за него, да? — он кивнул на дверь, за которой скрылся Пашка, губы сжались в линию. — Ты замужем? Он нахмурился, брови сошлись, и произнёс, вспоминая, медленно, по слогам: — Вершинин Павел. Вершинина Валерия. Посмотрел на меня. Прищурился, изучающе. Я знала этот его взгляд — когда он вычислял, анализировал, складывал факты. Покачала головой — устало, обречённо. — Сергей, остановись… Пашка — брат. Мой родной брат, — устало пояснила я, провела рукой по лицу. — Нет, — вдруг ответил Костенко резко, голос жёсткий. — У Павла Вершинина нет сестры. Я удивлённо посмотрела на него — секунду не понимала — но потом дошло. Холод разлился в груди. Я снова попала в реальность, где меня не было. Просто прекрасно! Мои родители обо мне не знают, у меня нет работы, квартиры, у меня нет жизни в этом мире. Я снова— призрак. Фантом. Да сколько можно то?! Я устало прислонилась спиной к стене, откинула голову назад, закрыла глаза. Ветер трепал волосы, остужал горящее лицо. — Лера, что с тобой? — голос ближе. Шаги. Он рванул ко мне — быстро, не спрашивая разрешения. Я не успела ничего сказать, не успела отстраниться. Он обнял меня снова — резко, отчаянно. Прижал к себе — крепко, до боли, будто боялся, что я растворюсь в воздухе. Его руки обхватили талию, спину, одна рука легла на затылок, пальцы запутались в волосах. У меня перед глазами всё поплыло. Его руки — сильные, знакомые. Его тело — твёрдое, горячее, прижатое к моему. Его запах — сандал, корица, кожа, что-то горькое и мужское, въедающееся в лёгкие. Стоило закрыть глаза — и мой Сергей был рядом. Живой. Настоящий. Система распознавания «свой-чужой» не срабатывала. Мозг отказывался верить, что он мёртв. Тело помнило его — каждую линию, каждый изгиб мышц, каждое прикосновение. И я ничего не могла с этим поделать. Его губы накрыли мои — настойчиво, требовательно, властно. Горячие, жёсткие, голодные. Я отвечала — теряя остатки разума, теряя себя, растворяясь в нём. В голове билось одно — живой. Сергей живой. Его губы на моих. Его язык, проникающий в рот, требующий, захватывающий. Его руки, скользящие по спине — вниз, ниже, сжимающие бёдра, притягивающие ближе. У меня шумело и пульсировало в ушах — кровь, сердцебиение, его дыхание. Я впилась пальцами в его плечи — сквозь костюм, чувствуя мышцы, твёрдость, силу. Ноги подкосились, я повисла на нём, и он прижал меня к стене спиной — грубо, нетерпеливо. Тело к телу, без зазора, без воздуха. Его бедро оказалось между моих ног, надавило — и волна жара прокатилась по телу, от живота вниз, до кончиков пальцев. Я выгнулась, застонала ему в губы. — Лера, — сдавленным голосом прошептал он мне в губы, оторвался на секунду, тяжело дыша. — Я так долго тебя искал. Двадцать восемь лет. Это отрезвило меня — как ледяная вода. Двадцать восемь лет. Не мой Сергей. Другой. Из другой жизни. Я уперлась ладонями ему в грудь — изо всех сил — и оттолкнула. От неожиданности он выпустил меня из рук, отступил на шаг. Я отскочила в сторону — быстро, резко, едва не споткнувшись. — Не подходи, — тяжело дыша, сказала я, вытягивая вперёд руку. — Пожалуйста. — Лера, что происходит? — он смотрел на меня, не понимая. Грудь вздымалась, глаза тёмные от желания. — Что не так? Он шагнул ближе, протянул руку. — Я не могу, — голос сорвался, задрожал. — Но только, пожалуйста, не подходи ко мне. На глазах выступили слёзы — горячие, жгучие, предательские. Я отвернулась, провела рукой по лицу, размазывая влагу. — Лера… — голос мягче, осторожнее. — Я не понимаю. Что я сделал не так? Я не ответила. Не могла. Ком в горле не давал говорить. Слёзы жгли глаза, текли по щекам. Меня безумно тянуло к нему — как наркотик, как кислород, как жизнь. Но я понимала — он не мой. Мой лежит в пятьдесят шестом, под окном дома Клэр Мэттиссон. Мёртвый. Холодный. А этот — чужой. Даже если его руки, его губы, его тело кричали обратное. Я развернулась и выскочила в двери — не оглядываясь, спотыкаясь, почти бегом. Слёзы заливали лицо, дыхание сбилось. За спиной слышала его голос — зовущий, отчаянный: — Лера! Лера, стой! Но я не остановилась. Не могла. Если остановлюсь — не уйду. А уйти надо было. Пока ещё могла. *** Я нашла ребят в том же помещении, которое нам выделили. Только теперь двери были нараспашку. — Лерка! — Пашка вскочил с дивана, на котором сидел с Аней, обнимая её за плечи. — Ты в порядке? Он схватил меня за плечи, всматриваясь в моё заплаканное лицо — в красные глаза, мокрые щёки, дрожащие губы. — Лера, что он сделал? — голос жёсткий, напряжённый. Он прижал меня к себе — крепко, защитно. — Паш, — я уткнулась в его плечо, вдохнула знакомый запах. — Ничего он не сделал, просто он не тот. Не мой. Но такой же. И в этом вся проблема. Пашка гладил мою спину, целовал в макушку — медленно, успокаивающе. Теперь было непонятно, кто из нас старше. Я позволила себе эту слабость — на минуту прислониться, выдохнуть. Но не сломаться. За дверью послышалось цоканье каблуков — отчётливое, приближающееся. Вошла девушка — помощник консула, всё в том же строгом костюме. — Валерия Вершинина? — обратилась она ко мне, голос официальный. — Пройдёмте со мной, пожалуйста. Я оторвалась от Пашки и растерянно посмотрела на него, сердце ёкнуло. — А что случилось? Куда вы её зовёте? — спросил брат резко, шагнул вперёд. Я почувствовала, как его плечи напряглись, руки сжались в кулаки. Девушка даже бровью не повела. Ответила спокойно и ровно: — Мне поручено сопроводить Валерию Вершинину в нужный кабинет. — Паш, всё хорошо. Надо идти, иначе мы никогда отсюда не улетим, — я погладила его по руке, сжала пальцы. Кивнула девушке, выражая готовность следовать за ней. Она развернулась на каблуках и направилась к выходу — уверенно, чётко. Я вздохнула и пошла за ней. Знакомые двери в знакомый кабинет. Несколько дней назад я разговаривала в нём с сотрудником спецслужбы. Девушка распахнула передо мной двери — широким жестом. Я вошла и замерла. У окна, скрестив руки на груди, стоял генерал-майор Костенко. Сердце рвануло в груди, забилось бешено. Дыхание сбилось. Дверь за мной закрылась — щелчок замка, эхо в тишине — но я не двинулась с места. Значит, вот так. Официально вызвал. Через подчинённых. — Проходи, Лера, — он повернулся ко мне, лицо непроницаемое. — Садись. Я не шелохнулась. Смотрела на него, не в силах двигаться. Его голос. Его поза. Его взгляд. — Садись, говорю, — слегка раздражённо сказал Костенко, нахмурился. — У тебя нога болит. Он помнит. Заметил. Как мой Сергей. Такая же забота, выраженная через суровый контроль. — Хорошо, — я посмотрела на него, подняла подбородок. — Я сяду вот тут, — я указала на самый крайний стул в конце стола, максимально далеко от него. — Но ты ко мне не подходишь. Он сунул руки в карманы брюк — жест знакомый, когда он сдерживался — присел на край стола с другой стороны. Пристально смотрел на меня несколько секунд, изучающе. Я опустилась на стул, почувствовала холод дерева через ткань платья. Сложила руки на коленях, сжала пальцы, чтобы не дрожали. — Я не понимаю этого, Лера, — сказал он, наконец, голос стал тише. — Но сейчас не об этом. Он взял со стола документ — белый лист с печатями. — Объясни мне, как получается, что о тебе нет никаких сведений? Абсолютно ничего. Как будто ты не существуешь. Так и есть, подумала я с горечью. Во всех смыслах. Меня нет в этой реальности, и какая-то часть меня умерла тогда вместе с Сергеем. Но вслух сказала, пожав плечами: — Это долгая история, в которую ты, боюсь, не поверишь. Но никаких данных обо мне ты не найдёшь, потому что меня действительно в этой реальности не было. — Пока ты не сказала мне ничего нового. Я знаю это, потому что я искал тебя, Лера, — голос напрягся, стал хриплым. — Двадцать восемь лет искал. И вот нашёл, но всё не так. Что происходит? Объясни. Двадцать восемь лет. Он искал призрак. Одну близость. Одну встречу. И не мог забыть. Да, я всё тогда сделала для этого. Чтобы он не забыл. Что бы искал… «…- Сережа... Ты только найди меня, где бы я не находилась. Пожалуйста, только найди... - Валерия... - Лера... Просто Лера... Найди меня в Москве, Серёж...» И вот теперь нашел. И все не так. Я не знала, как ему объяснить. Как сказать, что я любила другого его. Что тот умер. Что я до сих пор чувствую его руки на своей коже, его губы на своих губах. Что когда смотрю на этого Сергея — вижу того. И это разрывает меня на части. Сидела, молчала, смотрела в пол. В дверь постучали — резко, отрывисто. Вошёл высокий худой мужчина с папкой в руках — очевидно, тот самый консул. — Товарищ генерал-майор, вызывали? — Да, Иван Андреевич, — голос Костенко переключился с личного на служебный — жёсткий, властный. Я вопросительно посмотрела на него и встала, собираясь уйти. — Сиди, — бросил мне Сергей, даже не глядя. — Мы не закончили. Я послушно опустилась на стул. Почему я его слушаюсь? Почему его голос действует на меня так же, как голос того Сергея? — Эти люди должны быть на борту через четыре часа. Борт готов. Где свидетельства на возвращение? Мужчина нервно переступил с ноги на ногу, избегал моего взгляда. Было понятно, что моё присутствие его тяготило. Я отвернулась и стала рассматривать кабинет. Хотя рассматривать особо было нечего — минимум мебели, тёмные тона, скучно и безлико. — Товарищ генерал-майор, я понимаю. Но протокол требует минимум семьдесят два часа для подтверждения личности. У них нет ни одного документа. Мы не можем... — Вы можете. Вы обязаны, — Костенко сделал шаг вперёд, его тень накрыла консула. Голос стал холодным, режущим. — Вы тут не справки выписываете. Вы обеспечиваете безопасность государства. Их показания — это ключ к операции, имеющей высшую служебную важность. Они не туристы, потерявшие рюкзаки. Они — актив, который мы экстренно изымаем. Я слушала, как он говорит — властно, без сомнений. Мой Сергей так не говорил. Он был тише. Спокойнее. Этот — другой. Жёстче. Увереннее. Привык командовать. — У вас есть мандат и моя личная гарантия, — Костенко положил на стол лист, ударил пальцем по бумаге. — Тут подтверждение их личностей. Вам этого мало? У вас час на подготовку документов. Консул лихорадочно схватил список, пробежал глазами. — Я... я понял. Будет готово. Через час. Костенко коротко кивнул и повернулся ко мне, давая ему понять, что разговор окончен. Он даже не ждал, пока консул выйдет. Он снова смотрел только на меня. — Через четыре часа мы летим домой, — сказал он. Домой. Слово эхом отдалось в голове. Это у Пашки будет дом. А я? Куда пойду я? У меня там дома нет. Нет квартиры. Нет работы. Нет жизни. Ладно. Разберёмся. Я усмехнулась про себя. Это прозвучало так похоже на Сергея. Он действительно пророс во мне за то короткое время, которое мы были вместе. Его слова, его манеры, его спокойствие перед лицом хаоса. Я посмотрела на генерала. Да, он был другой. Ощутимо другой. И одновременно такой же. Те же жесты. Та же интонация, когда говорит моё имя. То же прищуривание глаз. Я вздохнула и кивнула ему. — Лер, — он снова присел на край стола, по-прежнему не подходя ко мне, соблюдая дистанцию. — Меня разрывает на части. Я не понимаю, что происходит. Я чувствую, что тебя тянет ко мне, что всё, как тогда, в Припяти, в восемьдесят пятом. Там, на крыше, ты целовала меня по-настоящему, ты хотела меня. Это ни с чем не спутаешь, я чувствую это. Но отталкиваешь. В чём причина? Что я делаю не так? Его голос — тихий, почти отчаянный. Руки сжались в кулаки, пальцы побелели. Я молчала. Снова. Как с тем. Не могла рассказать ему про того, моего Сергея. Про то, как он умер у меня на руках. Про то, как я закрывала ему глаза. Про то, как его тело остыло. Потому что это было слишком иррационально. Потому что сама нихрена не понимала. Меня тянуло к этому. Но я не знала, что это было. Фатальность? Химия на уровне узнавания? Аномалия Зоны? Или любовь, как неизбежность? Предопределение, что мы должны быть вместе, в любой реальности, в любом времени? Господи, всё повторялось, как и с тем. Те же чувства. То же притяжение. Та же невозможность объяснить. Я провела руками по лицу, убирая волосы, пряча глаза. Костенко ждал ответа. Смотрел на меня — не отрываясь, не моргая. Я видела напряжение в его теле, в линии плеч, в сжатых челюстях. — Если у тебя нет вопросов по документам, можно я пойду? — я поднялась со стула, ноги задрожали. Он тяжело вздохнул. Отвернулся к окну, спиной ко мне. — Сейчас мы едем в магазин, — сказал он, не глядя на меня, голос ровный, контролируемый. — Сначала вас надо помыть и переодеть. За счет конторы. Скажи там своим. Я подойду за вами через десять минут. От его такого вздоха — тяжёлого, обречённого — в сердце что-то ёкнуло. Больно. Остро. Мне очень хотелось подойти, дотронуться до него, провести пальцами по щеке. Почувствовать тепло его кожи. Убедиться, что он настоящий. Живой. Но я понимала, что это только для того, чтобы на мгновение почувствовать, что мой Сергей жив. А потом открыть глаза и увидеть перед собой генерала. А он мой? Да, он мой, весь, целиком. Я чувствую это каждой клеткой. Каждый раз, когда он смотрит на меня. Каждый раз, когда произносит моё имя. Каждый раз, когда его руки касаются меня. Он мне нужен, но я не могу. Не могу предать память того Сергея. Не могу заменить его этим. Не могу позволить себе снова полюбить — и снова потерять. Моя биполярка возвращалась снова. Хочу — не могу. Тянет — отталкиваю. Люблю — боюсь. Я развернулась и пошла к двери, не оглядываясь. Рука легла на ручку — холодную, металлическую. — Лера, — окликнул он, голос сорвался. Я замерла. Не обернулась. Не могла. Если обернусь — не уйду. — Я люблю тебя. Но не понимаю, что происходит, — сказал он, и я слышала боль в каждом слове. — Двадцать восемь лет я искал тебя. Нашёл. Но не получил. И я не знаю почему. Не знаю, что не так. Но я чувствую — ты здесь. Со мной. И одновременно за тысячи километров. И это... убивает. Пауза. Тяжёлое дыхание. — Скажи хоть что-нибудь. Дай мне понять. Сердце сжалось, перехватило дыхание. Но я не обернулась. Не ответила. Я вышла, закрыв за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Что мне делать? Что мне с этим делать? Но ответа не было.