Часть 62

С момента аварии прошло, наверное, минут пятнадцать, как мы с ним уже ехали куда-то в машине — другой, служебной. Мелькали  машины, дрожал свет на лобовом стекле, и я всё никак не могла отдышаться. — И куда мы едем? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Машину качало на поворотах, и время от времени нас прижимало друг к другу — плечом к плечу, бедром к бедру. Каждое прикосновение отдавалось в теле электрическим разрядом, заставляло сжиматься что-то внутри. Я пыталась отодвинуться, но пространство салона не давало. Или я просто не хотела отодвигаться по-настоящему. От того, что он был так близко, было не по себе. Его тепло, его запах — терпкий, с едва уловимыми нотками его одеколона, его присутствие. Всё это было так знакомо, до боли. Это был Сергей. Его тело, его голос, его руки - крепкие, уверенные, с выступающими венами на тыльной стороне ладоней. Те самые руки, которые держали меня, касались меня, знали каждый изгиб моего тела. Которые гладили мои волосы перед сном. Которые сжимали мои пальцы, когда мне нужна была поддержка. Но это был не мой Сергей. Не тот, с которым я была. Не тот, кого я потеряла всего несколько дней назад. И вот в этом был разрыв, который раздирал меня изнутри. Я хотела его — этого генерала с жёстким взглядом и властными манерами и непроницаемым выражением лица. Хотела прикоснуться, почувствовать кожу под пальцами, убедиться, что Сергей жив, что он дышит, что его сердце бьётся. Хотела вдохнуть его запах и закрыть глаза, и поверить хотя бы на секунду, что ничего не случилось. Что кошмар закончился, что я проснулась, что всё снова хорошо. Но не могла. Потому что если позволю себе — предам память того. Того, у кого не было звёзд на погонах, но была наша история — длинная, болезненная, невозможная. Который уходил от меня и возвращался, потому что не мог иначе, потому что тянуло друг к другу сильнее любых запретов. Который целовал меня в падающем самолёте, когда земля неслась навстречу, и шептал, что любит. Который отвел от меня топор сумасшедшего Мэттисона, в последнюю секунду. Который погиб, спасая меня. А у этого — ничего этого нет. Только та одна встреча в восемьдесят пятом. И двадцать восемь лет ожидания женщины, которую он встретил всего один раз, и которая исчезла, не оставив следа. Пульс учащался, дыхание сбивалось. В горле сжималось. — В Управление, — коротко ответил он, смотрел вперёд, челюсть сжата. Я видела, как напряжены его руки. Как он старается не смотреть на меня. Как борется с чем-то внутри себя — я чувствовала это, потому что сама боролась с тем же. Я откинулась на сиденье, закрыла глаза, но это не помогло. Его присутствие ощущалось всем телом — как магнитное поле, как гравитация. Невозможно было игнорировать. Костенко провёл меня в свой кабинет. Я оглядывалась, рассматривая пространство — строгое, аскетичное, без лишних деталей — пытаясь понять его через вещи, через выбор, через детали. Книги на полке — военная история, стратегия. Фотография в рамке на столе, повёрнутая так, что я не могла разглядеть, кто на ней. Карта на стене с пометками. Он снял пиджак, повесил его на спинку стула — движение привычное, отточенное, такое знакомое, что сердце болезненно сжалось — и кивнул мне на небольшой диван у стены: — Садись, не стой. Голос хриплый, усталый. Я не двинулась с места. Я посмотрела на него — лицо усталое, линии глубже, чем утром. Ссадина на лбу кровоточила, тёмное пятно расползалось на виске, капля крови медленно сползала к брови. Он даже не вытирал. Сердце сжалось — болезненно, предательски, — и я поняла, что не смогу просто сидеть и смотреть, как он истекает кровью. Пусть это мелочь, пусть ерунда. Но не могла. — Тебе надо обработать лоб, — сказала я, смотря на него не отрываясь, будто пыталась запомнить каждую черту. — Аптечка есть? Или что-то в этом духе. Он внимательно взглянул на меня — удивлённо, будто не ожидал заботы, будто она не вписывалась в его картину мира. Помедлил. Потянулся к селектору на столе: — Лиза, принеси аптечку, — отрывисто бросил он помощнице. Откинулся в кресле, не отрывая от меня взгляда — изучающего, тёплого, слишком тёплого для генерала. В этом взгляде было что-то беззащитное, что-то, от чего перехватывало дыхание. — Слушаюсь, товарищ генерал-майор, — прилетело в ответ из динамика. Я стояла посреди кабинета, не решаясь подойти к нему ближе. Но на диван тоже садиться не хотелось — слишком далеко, слишком формально. Снова разрывалась — между желанием быть рядом и необходимостью держать дистанцию. Между тем, что хотела, и тем, что считала правильным. Руки сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Вошла девушка в форме с пластмассовым ящиком с красным крестом в руках — аккуратная, подтянутая, с любопытным взглядом. — Сергей Александрович, может быть, врача? — спросила она генерала, мельком взглянув на меня — оценивающе. — Нет, спасибо, можешь идти, — ответил Костенко, не отводя взгляда от меня. В его голосе была такая определённость, такая категоричность, что возражать было бессмысленно. Она положила ящик ему на стол и вышла из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Мы остались одни. В кабинете стало слишком тихо — слышно было, как тикают часы на стене, как гудит за окном город. Я решительно подошла к столу и открыла ящик. Руки двигались автоматически — нашла ватные тампоны, перекись водорода. Руки уже делали это сами, без участия сознания — как тогда, когда я обрабатывала раны Пашке. А в голове был хаос. Сергей наблюдал за моими манипуляциями — неподвижно, затаив дыхание, как будто боялся, что одно неосторожное движение разрушит хрупкий момент. Смочила тампон перекисью и, слегка замявшись, обошла стол. Сердце билось где-то в горле. Приблизилась к нему — так близко, что чувствовала его тепло, его запах, ощущала, как он дышит. Осторожно приложила тампон к ссадине. Перекись зашипела у него на коже — белая пена вскипела, пузырилась. Он сидел замерев, словно боялся меня спугнуть. Кажется, даже дышать перестал. Смотрел на меня снизу вверх — взгляд открытый, уязвимый, совсем не генеральский. В тёмных глазах плескалось что-то, что заставляло меня забыть, где мы, кто мы, что между нами целая пропасть из разных реальностей. Я осторожно промыла рану, убирая запёкшуюся кровь. Пальцы касались его кожи — лба, виска, линии волос. От прикосновений к его коже, от него самого так близко штормило. Внутри всё переворачивалось, горело, болело сладкой, невыносимой болью. Руки слегка дрожали, и я надеялась, что он не замечает. Сейчас, в этой чёрной рубашке, с расстёгнутым воротом, с этой ссадиной, с усталым лицом, он был так похож на моего Сергея. Приложила свежий тампон к ссадине, слегка придавила. Задержала руку — секунду, две, три — не в силах отстраниться. Пальцы сами легли на его щёку — тёплую, шершавую от щетины. Он замер. Прикрыл глаза. Я видела, как дрогнули ресницы, как перехватило дыхание. Потом он осторожно взял мою руку — медленно, давая мне время одёрнуться, отстраниться, уйти — и развернул ладонью вверх. Его пальцы обхватили моё запястье — бережно, но крепко. Поднёс мою руку к губам и поцеловал ладонь. Губы горячие, мягкие, задержались на коже — долгий, медленный поцелуй, от которого по телу прошла волна жара. Меня обожгло. По телу пробежал ток — от ладони вверх, по руке, по плечу, до самого сердца, ниже, в живот, в ноги. Я замерла, перестала дышать, забыла, как это делается. Он не отпускал мою руку. Целовал ладонь, потом запястье — туда, где пульс бился бешено, выдавая меня. Я чувствовала, как его губы касаются моей кожи, как горячее дыхание обжигает, как он вдыхает меня — так, будто пытался запомнить запах. — Лера, — выдохнул он хрипло, не поднимая головы. — Господи, Лера. В его голосе было столько — боль, отчаяние, нежность, страх, облегчение. Всё сразу. Как будто он двадцать восемь лет держал это внутри и сейчас прорвало. Он обхватил меня за бёдра — бережно, не притягивая силой, просто держа, как будто боялся, что я исчезну, испарюсь, окажусь очередным сном — и тихо притянул к себе. Прижался лбом к животу — устало, отчаянно, будто искал утешения, будто это было единственное место в мире, где он мог позволить себе быть слабым. Я уперлась руками в его плечи — широкие, твёрдые, мускулистые под тонкой тканью рубашки. Чувствовала под ладонями тепло его тела, напряжение мышц. Но не отстранилась, не оттолкнула. Не смогла. Не хотела. Сердце стучало — бешено, громко, оглушительно. Просто выпрыгивало из груди, билось о рёбра. Его руки на моих бёдрах — большие, тёплые, крепкие — сжались сильнее. Я чувствовала каждый палец через ткань джинсов, чувствовала, как дрожат его ладони. Он прижимался ко мне, и я чувствовала его дыхание — горячее, неровное — на своём животе, чувствовала, как колотится его сердце. Это было так знакомо. Как будто не было этих страшных событий несколько дней назад. Как будто мне всё это приснилось — два сплетенных тела, вываливающиеся в окно, звук удара. Или я сплю сейчас? Я уже не могла понять, что реально, а что нет. Реальность текла, ускользала, теряла очертания. Моя рука сама собой легла ему на затылок — погладила. Пальцы провели по знакомому щекочущему кожу ёршику волос — такому же, как у моего Сергея. Знакомый жест, знакомые ощущения, мышечная память. Сколько раз я гладила его так — когда он молча лежал, уткнувшись мне в плечо, когда нас накрывало после близости и мы лежали, сплетённые, и я гладила его затылок, и он засыпал под моими пальцами. Это был мой Сергей. Всё, как раньше. Даже запах тот же — его одеколон, едва уловимый запах только его. Даже руки держали меня так же — уверенно и бережно одновременно. Он не шевелился. Просто держал меня в своих руках, уткнувшись лбом в мой живот, дыша глубоко, ровно, как будто находил покой впервые за долгие годы. Молчал. Тоже думал о чём-то, наверное. Руки на моих бёдрах — тёплые, крепкие, не отпускающие — медленно поглаживали, большие пальцы рисовали круги на боках. Я закрыла глаза. На секунду позволила себе забыть. Что он не тот. Что мой Сергей мёртв. Что между нами — пропасть из разных реальностей и чужих историй, которых мы не делили. Что для него я — женщина, которую он видел двадцать восемь лет назад меньше часа. Что я предаю память того, кого любила, если позволю себе чувствовать это. На секунду просто была с ним. С Сергеем. Живым. Тёплым. Дышащим. Моим. Хотя бы на секунду. Просто это. Его тепло. Его дыхание. Его руки на моём теле. Внезапно ручка двери со щелчком опустилась. Звук — резкий, громкий в тишине кабинета — разорвал момент на части. Я вздрогнула — резко, будто от удара током — и отпрянула от него. Рука соскользнула с его затылка, оставив после себя только ощущение тепла на кончиках пальцев. Сердце провалилось куда-то вниз, в живот. Он выпрямился на кресле, выпустил меня — неохотно, медленно, пальцы скользнули по моим бёдрам, задержались на секунду, будто не хотели отпускать. Я чувствовала, как остывает кожа там, где только что были его руки. Дверь открылась, и в кабинет зашёл молодой светловолосый мужчина в чёрной форме спецназа с листками в руках — высокий, подтянутый, с уверенной походкой. — Серега, мне тут одну бумагу… — он удивлённо осёкся, увидев меня в кабинете. Брови поползли вверх. Перевёл взгляд на Костенко — оценивающе, с нескрываемым любопытством. — …надо завизировать, — закончил он, остановившись у двери, явно не решаясь войти дальше. — Мне сказали, что ты приехал. Он скользнул взглядом по ватному тампону, который я до сих пор держала в руках — сжимала так сильно, что пальцы побелели, — по моему лицу, по моей руке, которая всё ещё лежала на плече Сергея. Я поспешно убрала её, будто обожглась. Щёки вспыхнули. Я отступила на шаг, потом ещё один — неловко, слишком быстро. — Давай сюда, — спокойно сказал Сергей, поворачиваясь на кресле к столу. В его голосе не было ни тени смущения — только привычная генеральская уверенность, будто ничего не произошло. Будто секунду назад он не прижимался ко мне лбом, не целовал мою ладонь, не держал меня так, будто я единственное, что имеет значение в этом мире. Мужчина подошёл, протянул ему документы. Я видела, как он краем глаза следит за мной, пытается понять, кто я такая и что здесь делаю. Костенко пробежал глазами по бумагам — быстро, привычно — и черкнул размашистую подпись. Вернул пришедшему. Тот кивнул — короткий, служебный кивок — и вышел, бросив на меня ещё один любопытный взгляд. В этом взгляде читалось всё: удивление, интерес, лёгкая усмешка. Завтра всё Управление будет знать, что в кабинете генерала была женщина. Что она обрабатывала ему раны. Что они стояли слишком близко. Хлопок двери, закрывшейся за ним, вывел меня из ступора. Я выбросила вату в мусорное ведро у стола — резким движением, как будто избавлялась от улики — и отошла к дивану. Быстро, решительно, увеличивая дистанцию между нами. Нужно было расстояние. Воздух. Пространство, чтобы думать. Села на край дивана, сложила руки на коленях. Пыталась взять себя в руки, успокоить дыхание, унять дрожь в пальцах. Что я делаю? Что, чёрт возьми, я делаю? Минуту назад я стояла у него между ног, гладила его по затылку, позволяла ему целовать мою ладонь. Позволяла себе забыть. Позволяла себе чувствовать то, что не имела права чувствовать. Сергей смотрел на меня — долго, внимательно, не отрывая взгляда. В глазах что-то тёплое, мягкое, почти нежное. Что-то, чего не было раньше — когда он был просто генералом, следователем, человеком с вопросами. А сейчас он смотрел на меня так, будто видел насквозь, будто понимал всё, что творится у меня внутри. И это пугало. — Что теперь? — спросила я, не выдержав его взгляда. Отвела глаза, уставилась в пол. Мне нужны были факты, дела, что-то конкретное — чтобы не думать о том, как его губы касались моей ладони. — В каком смысле? — он не понял. Бровь дёрнулась — удивлённо. — Что дальше? — я подняла голову, встретилась с ним взглядом. — Я здесь, ребята бегают по Москве. Что происходит? Что ты собираешься делать? Нужен был план. Нужна была определённость. Нужно было перевести разговор в практическое русло — подальше от того, что было только что. — А, — он провёл рукой по шее, потёр затылок — жест усталый, разочарованный. — Ты об этом. Казалось, я слышу разочарование в его голосе — глухое, тяжёлое. Плечи поникли на секунду, в глазах мелькнуло что-то вроде боли. Он ждал, что я спрошу о другом. О нас. О том, что только что было. О том, что это значит. Но о другом я пока думать не могла. Не хотела. Боялась. Он положил руки на стол, переплёл пальцы — крепко, костяшки побелели. Выдохнул. — Твоих ребят надо найти, — устало сказал он, и в голосе появились служебные нотки — ровные, сухие, генеральские. — Сбежать было очень большой ошибкой. — Что всё это значит — объясни мне, — попросила я, наклонилась вперёд. Руки сжались на коленях. — Я же вижу, что ты знаешь больше, чем говоришь. Кто на фотографиях? Почему ты решил, что убитые младенцы это жертвы из списка киллера? Мне нужны были ответы. Нужно было понять, во что мы влипли. Нужно было думать о Пашке, о ребятах — не о том, как Сергей держал меня в руках. — Потому что я провёл тест ДНК, — сказал он, наклонился вперёд, оперся локтями о колени. Голос стал жёстче, конкретнее. — И результаты не оставляют сомнений: ребята на фотографиях действительно не биологические дети этих родителей. Но они сами, родители, об этом не подозревают. Именно настоящие дети этих родителей погибли младенцами в девяносто пятом году. Их подменяли при рождении, заменяли другими младенцами, которых покупали где-то. И убивали. Только так я могу объяснить всю эту головоломку. Слова падали как камни. Тяжёлые, холодные, неотвратимые. — Это звучит чудовищно, — я покачала головой, холод разлился в груди, пополз по рукам, по ногам. Не укладывалось в голове. Кто-то подменял детей. Кто-то убивал младенцев. Зачем? Ради чего? — Ты хочешь сказать, что именно моего брата и ребят убили в девяносто пятом? — голос сорвался на последних словах. Пашку. Его — убили? В этой реальности его просто не стало? И мама с папой даже не знали, что это не их ребёнок? Меня затошнило. В горле встал комок. Какой то бред. — Чтобы знать это точно, мне нужно сделать тест и сравнить, — сказал Сергей, смотрел на меня внимательно, оценивающе, как будто взвешивал каждое слово. — Но я не могу это сделать, они исчезли. Где их искать, Лера? В голосе появилась настойчивость. Он ждал ответа. Ждал, что я сдамся, расскажу, где они. — Я не знаю, — я покачала головой, сжала руки в кулаки. Это была правда. Я действительно не знала, куда они могли пойти. Мне самой это надо было знать. Я беспокоилась за Пашку — представляла, как они бродят по чужой Москве, по незнакомым улицам. В этой Москве им некуда было идти. Без денег, без связей, без документов. Без понимания, как здесь всё устроено. Они были чужими в этом мире — как и я. — Лера, я не понимаю, почему ты сопротивляешься, — он смотрел на меня не отрываясь, в глазах читалась усталость и недоумение. — Я не враг вам. Я хочу помочь. Хочу защитить тебя. И их. Вас всех. В последних словах была мольба. Почти отчаяние. Он протягивал руку — а я не могла взять её. Не могла довериться. Потому что если доверюсь, придётся рассказать правду. А правду он не поймёт. Не поверит. — От кого? — напряжённо спросила я, подняла голову. — Так это ты мне скажи, — он смотрел на меня не отрываясь, пытаясь что-то прочесть у меня на лице — каждую эмоцию, каждую мысль. — Если вы те, кого хотели убить ещё в младенчестве и промахнулись, значит, вы кому-то очень влиятельному перешли дорогу. Как такое может быть? Он вскочил с кресла — резко, нервно — и заходил по кабинету. Быстро, как загнанный зверь в клетке. Руки сунул в карманы брюк, вытащил, провёл по волосам. Я видела напряжение в каждой линии его тела — в плечах, в спине, в том, как он двигался. Я смотрела на него. Следила за каждым его движением. Его последний вопрос был адресован не мне — я это поняла сразу. Он спрашивал сам себя, пытался сложить пазл, которого у него не хватало деталей. А значит, у него была ещё какая-то информация, которой он пока не делился. Что-то, что он знал, но не говорил. — Подожди, — я выпрямилась на диване, вцепилась пальцами в обивку. — Ты говоришь о ком-то конкретном. Я вижу… Его движения, его интонация, то, как он задал вопрос — всё это говорило, что у него есть подозрения. — Ты знаешь, кто хочет убить ребят… Ну… ну так скажи! Я же вижу, что ты знаешь… Голос чуть сорвался. Мне нужны были ответы. Нужно было знать, с кем мы столкнулись. Нужно было понять, как защитить Пашку. Сергей остановился, оперся о стол и сунул руки обратно в карманы брюк. Замер. Я видела, как работают мышцы на его челюсти, как он обдумывает, говорить или нет. Он знал, да. Я видела это в его глазах — в том, как они потемнели, в том, как он смотрел куда-то сквозь меня. Он посмотрел на меня наконец. — Есть предположения, — ответил он коротко, осторожно, взвешивая каждое слово. Оторвался от стола, взял стул, подтащил его к дивану — ножки заскрипели по полу — и сел напротив меня. Близко. Слишком близко. Колени почти касались моих, и я чувствовала тепло его тела, чувствовала, как воздух между нами стал плотнее. — Собственно, это единственное, что мне удалось накопать на всю эту историю с киллером, — он наклонился ещё ближе, голос стал тише. — Все нити вели к компании «Глобал Кинтек». Охренеть! Меня ощутимо тряхнуло. Как будто пол ушёл из-под ног. Как будто в грудь ударили. Воздух застрял где-то в горле. «Глобал Кинтек». Киняев. Всё сходилось. Всё, твою мать, сходилось. Сергей внимательно посмотрел на меня, считывая мою реакцию — каждую деталь, каждое изменение в лице. Я видела, как его глаза стали острее, как он замечает каждую эмоцию, которую я не успела скрыть. — Это огромная корпорация, которая занимается атомной промышленностью, — пояснил он то, что я и сама прекрасно знала. Может быть, даже больше, чем он. Я знала эту корпорацию. Я работала на Киняева. Я знала, на что он способен. — А тогда, — продолжал Сергей, — в девяносто пятом, это была крохотная компания. И я подозревал её руководителя в заказе на убийство детей. Генерал достал телефон — движение быстрое, чёткое — коротко вздохнул, пролистал экран и сунул мне под нос фотографию. С экрана на меня смотрел Киняев. Может немного моложе, волосы темнее, но те же глаза — холодные, хищные, безжалостные. Тот же взгляд, от которого хотелось отвернуться. — Киняев Дмитрий, — сказал Сергей, смотрел на меня не мигая, ждал реакции. — Почему он хочет вас убить? Я сжала челюсти так сильно, что заболели зубы. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли. Внутри всё кипело — злость, страх, ненависть. Снова слишком сильно. Слишком эмоционально. Киняев. Конечно, Киняев. Кто же ещё. Почему он хочет убить меня — это было понятно. Я слишком долго играла на его нервах и мужском самолюбии. Слишком много знала о нем. Слишком часто говорила «нет». Смотрела на него так, будто он ничего не значит. Он не прощал такого. Никому. А мне — тем более. В Пашке Зона – он боялся конкуренции. Возможно. Но ребята при чём? — Лера, объясни, — устало сказал Сергей, протянул руку, коснулся моего колена — легко, просительно, почти умоляюще. Тепло его ладони обожгло даже через ткань джинсов. Я смотрела на его руку на моём колене — большую, сильную, бережную. — Где они были все эти восемнадцать лет? — продолжал он тихо. — И кто ты? Если тебя нет ни в каких информационных базах? Ты как будто появилась из ниоткуда. Ты — призрак. Как объяснить ему? Как сказать, что мы нигде не были — потому что мы были в другом месте? В другой реальности, где была я, где был другой он? Где у нас было устройство, перемещающее нас во времени? Что мы меняли там что-то постоянно? Что это какая-то параллельная вселенная, где всё пошло по-другому? Что это другие мы — те, кто выжил, когда здесь умерли их двойники? Ведь не поймёт. Не поверит. Подумает, что я сошла с ума. И будет прав, наверное. Потому что это звучит как бред. Как больное воображение. Как психоз. Костенко покачал головой — медленно, тяжело. Было видно, что он устал и разочарован. Что он ждал откровенности — а получил стену молчания. Он рванул ворот рубашки — резко, нервно — расстегнул верхнюю пуговицу, ещё одну, чтобы дышать свободнее. Обнажилась ключица, ямка у основания шеи. Я отвела взгляд. Он ждал ответов — а получал молчание. Ждал доверия — а получал замкнутость. Я видела, как это ранит его. Видела боль в глазах, разочарование. Не выдержал. Хлопнул ладонями по коленям — громко, резко, разочарованно — и встал. Снова заходил по кабинету — быстрее, жёстче, агрессивнее. Я видела, как он борется с собой, как сдерживает что-то внутри. — Ладно, — наконец сказал он, остановившись у окна спиной ко мне. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. — Посиди здесь, мне надо решить пару моментов. Голос глухой, отстранённый. Генеральский. Без тепла, которое было минуты назад. И вышел — резко, не оглядываясь, почти хлопнув дверью. Я осталась одна в кабинете. В тишине, которая давила на уши. Села обратно на диван, обхватила себя руками. Всё рушилось. Всё шло не так. Сергей хотел помочь — а я не могла принять эту помощь. Он протягивал руку — а я отталкивала. Но что мне оставалось делать? Сказать правду — не поверит. Он решит, что я сумасшедшая. Он закроет меня в психушку или ещё куда-нибудь. Молчать — значит, обречь Пашку и ребят на опасность. Я закрыла лицо руками. Безвыходность сжимала горло, не давала дышать.И я понятия не имела, что делать дальше.