Часть 63

Я осталась в кабинете одна. Тишина обрушилась на меня — тяжёлая, давящая. Я слышала собственное дыхание, стук сердца, тиканье часов на стене. Встала с дивана — ноги ватные, всё тело гудит от усталости — и осмотрелась. Мне вдруг захотелось понять о нём что-то. То, что было только его. То, что он не покажет сам. Что можно увидеть только здесь, в его пространстве, когда он не смотрит. Прошла по кабинету медленно, рассматривая каждую деталь. Он был большим, но безжалостно функциональным. Здесь не было ни показной роскоши, ни даже намёка на хоть какой-то уют. Никаких личных вещей, никаких фотографий на стенах, никаких мелочей, которые говорили бы о человеке, живущем здесь. Это было пространство исключительно для работы, место, где принимались решения, а не обсуждались чувства. Место, где генерал-майор Костенко был просто функцией, а не человеком. Стены облицованы тёмными деревянными панелями — строгими, холодными. Огромное окно выходило на Москву — огни города мерцали внизу, машины ползли по проспектам, где-то далеко мигали вывески. Жизнь продолжалась там, внизу, а здесь — только работа, служба, долг. Схемы на стенах, фотографии — лица людей, места, какие-то события, которые мне ничего не говорили. Графики, таблицы. Карта с пометками красным маркером. Массивный дубовый стол — старый, основательный, видавший виды — с большим монитором, пара толстых папок без маркировок, планшет, лежащий экраном вниз. Ручки в металлическом стакане. Всё на своих местах. Всё под контролем. Всё рационально, всё под контролем. Как и он сам. Я провела пальцами по краю стола — гладкое дерево, прохладное под ладонью. Попыталась представить, как он сидит здесь каждый день, работает допоздна, принимает решения. Один. Всегда один. Мой Сергей тоже был таким. Закрытым. Контролирующим всё вокруг. Не подпускающим никого слишком близко — кроме меня. Только со мной он позволял себе быть другим. Слабым. Настоящим. Интересно, был ли этот Сергей таким с кем-то? Или он так и прожил двадцать восемь лет — в ожидании меня, женщины, которую встретил на несколько дней и которая исчезла? Сердце болезненно сжалось. Я вернулась на диван, сняла кроссовки — ноги ныли, всё тело просило отдыха — прилегла головой на мягкий подлокотник, подтянула ноги к груди и закрыла глаза. Я очень устала за последние сутки. Даже не сутки — за последние дни, недели. С того момента, как всё началось. Слишком много событий, слишком много эмоций, слишком много боли. Слишком много противоречий в душе, разрывающих меня на части. Но не успела я расслабиться, толком не успела выдохнуть, как дверь кабинета открылась — тихий щелчок замка. Я вздрогнула, открыла глаза. Зашла девушка — помощница Сергея, Лиза. Аккуратная, подтянутая, с непроницаемым выражением лица. С небольшим подносом в руках. Поставила поднос на стол — осторожно, бесшумно, не нарушая тишину. — Сергей Александрович распорядился, — пояснила она, внимательно глядя на меня. В её взгляде было любопытство — сдержанное, профессиональное, но всё равно заметное. Она изучала меня, пыталась понять, кто я такая, что я значу для её начальника. И неожиданно спросила: — Принести вам плед? Голос мягкий, участливый. Не казённый. Я спустила ноги с дивана и поднялась — неловко, слишком быстро. Щёки вспыхнули. Она, наверное, думает, что я его любовница. Или ещё кто-то важный, раз генерал так о ней заботится. — Спасибо, — я слегка растерялась, не знала, куда деть руки. — Нет, плед уже будет лишнее. Хотя было холодно. И плед был бы кстати. Но принимать ещё больше заботы от него — было невыносимо. Каждая мелочь, каждый жест заботы ранили, потому что напоминали о том, чего больше нет. Она кивнула — понимающе, без лишних вопросов — и вышла из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Я подошла к столу. Посмотрела на поднос. Пара сэндвичей с курицей и сыром — аккуратно нарезанных, на белом хлебе, без корочек. И большая чашка чая… с молоком. Я замерла. Стояла, смотрела на еду и не понимала — как? Как он узнал про то, что я люблю? Про чай с молоком? Мы были знакомы чуть больше суток. Если не считать встречу в восемьдесят пятом — но тогда мы не пили чай вместе, не сидели на кухне, не делились мелочами. Откуда он знает? Это было непостижимо для моего понимания. Это было невозможно. И одновременно — так естественно, будто он всегда знал. Будто мы прожили вместе годы, а не дни. Может, это совпадение? Сердце сжалось — болезненно, так, что перехватило дыхание. Но по телу разлилось тепло — медленное, вязкое, сладкое. Забота. Внимание. Он знал. Или чувствовал. Неважно. Он подумал обо мне. Среди дел и решений, он подумал о том, что я голодна. Что мне нужен чай. С молоком. Придвинула стул и села — медленно, осторожно, будто боялась разрушить момент. Взяла в руки чашку — согрела ладони о тёплую керамику. Горячо, почти обжигающе. Приятно. Вдохнула пар — запах чая, молока, чего-то домашнего, уютного, далёкого. Есть действительно хотелось безумно — желудок сжимался, напоминая, что я не ела со вчерашнего дня. Но больше хотелось плакать. От воспоминаний — как мой Сергей приносил мне чай, когда покупал сам молоко, если я забывала. От такой похожей заботы — один в один, те же жесты, то же внимание. Будто это один и тот же человек. Будто время свернулось, и я снова там, в той жизни, где он жив. От того, что я не могла ответить ему тем же. Не могла открыться. Не могла довериться. Не могла сказать правду. Потому что правда была слишком фантастична, а он – слишком рационален. Потому что он не поверит. Потому что я потеряю его снова — и на этот раз окончательно. Потому что между нами стоял призрак. Моего Сергея. Который тоже знал про чай с молоком. Который тоже заботился — молча, не ожидая благодарности, просто потому что любил. Который тоже любил — сильно, безоглядно, разрушительно. И которого любила я — всем сердцем, всей душой, всем, что у меня было. И я не знала, как выбрать между мёртвым и живым. Когда оба — один и тот же человек. Когда оба смотрят на меня одинаково. Когда оба знают, что я люблю чай с молоком. Я взяла сэндвич — руки дрожали — откусила. Вкус курицы, сыра. Обычная еда. Но глотать было трудно — комок в горле мешал. Запила чаем. Горячий, не сладкий, с молоком — идеальный. Именно такой, как я люблю. Ела медленно, по маленьким кусочкам. Каждый глоток чая обжигал горло, растекался теплом по груди. Тело благодарно принимало еду — наполнялось энергией, оживало. А душа болела. Болела так, что хотелось свернуться клубком и выть. Хотелось, чтобы это всё закончилось. Хотелось проснуться в своей реальности, в своей постели, обнять своего Сергея и никогда не отпускать. Но мой Сергей мёртв. А этот — жив, но чужой. И выбора у меня нет. А потом снова прилегла на диван. После еды и тёплого чая, после стресса от последних событий, после всех эмоций, которые бушевали внутри, меня просто отрубило за минуты. Веки налились свинцом, мысли поплыли, потеряли чёткость, и я провалилась в темноту — глубокую, беспросветную, без снов. Стук закрывающейся двери вырвал меня из сна — резко, безжалостно. Я открыла глаза, не сразу поняв, где я нахожусь. Потолок незнакомный — высокий, белый. Свет приглушённый — настольная лампа на столе. За окном темнота. Я подняла голову, сонно моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Я лежала на диване. Прикрытая синим клетчатым пледом — мягким, тёплым, пахнущим стиральным порошком и едва уловимо — им. Его запахом. Ничего себе, меня вырубило. Полностью. Я даже не почувствовала, как он пришёл, как накрыл меня пледом. Представила, как он входит в кабинет — тихо, осторожно, чтобы не разбудить. Как останавливается у дивана, смотрит на меня. Как осторожно укладывает плед, поправляет края, заправляет под плечо. Его руки — бережные, нежные, заботливые. И сердце сжалось — больно, сладко, невыносимо. Сергей присел рядом на край дивана — осторожно, чтобы не разбудить резко, матрас прогнулся под его весом. Положил руку на плечо — тепло через ткань пледа, тяжесть ладони, успокаивающая, привычная. — Проснулась? — спросил он тихо, голос мягкий, хриплый от усталости. — Поехали, отвезу тебя домой, тебе надо отдохнуть. Я с удивлением посмотрела на него, окончательно приходя в себя, продирая сон. О чём он вообще говорит? Какой дом? Не было у меня здесь никакого дома. Вообще ничего не было. Ни квартиры, ни вещей, ни прошлого, ни будущего. Я была призраком в чужой реальности. — К себе домой, — абсолютно спокойно сказал Костенко, читая вопрос в моих глазах, ещё до того, как я успела его задать. Как будто говорил о самой естественной вещи на свете. Как будто это было очевидно. Как всегда, всё решил за меня. Даже не спросил — хочу ли я. Просто решил. Охренеть. Нет, я не могла поехать к нему, это точно. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Я устала, да, я вымоталась до предела, да. Но к нему — нет. Куда угодно, но не к нему, не в его пространство, не туда, где будем только мы двое. Он не сможет сдержаться, я тоже. Это очевидно. Это неизбежно. И я совершу то, о чём потом буду очень жалеть. Предам память своего Сергея. Окончательно. — Нет, — ответила я и отвернулась к спинке дивана, сбросила плед — резко, нервно. — Я к тебе не поеду. Голос прозвучал резче, чем хотелось. Почти грубо. — Это не обсуждается, — жёстко сказал он, убрал руку с моего плеча и встал с дивана — быстро, решительно. — Поехали. Генеральский тон. Приказ. Не просьба. Я спустила ноги, нащупала кроссовки на полу — холодные после сна, жёсткие. Натянула на ноги. Встала тоже, пошатнулась — голова кружилась, в глазах потемнело на секунду — и посмотрела на него, стиснув зубы. Злость поднималась волной — на него, на ситуацию, на себя. — Нет, чёрт побери, это обсуждается! И ещё как! — взъелась я, голос сорвался на крик, руки сжались в кулаки. — Почему ты, как всегда, решаешь за меня? Кто тебе дал право? — Потому что это единственный оптимальный вариант, — спокойно сказал он, скрестил руки на груди — жест закрытый, непреклонный. — Или у тебя есть другие предложения? Смотрел на меня ровно, спокойно. Ждал. Знал, что предложений нет. Я скрипнула зубами. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Других предложений у меня действительно не было — некуда было идти, не к кому, ничего — но и это не устраивало. Не могла же я просто поехать к нему домой, как будто это нормально. Как будто между нами всё просто. — Вижу, что предложений нет, — усмехнулся Костенко — криво, без веселья. — Тогда поехали. Он снял со стула пиджак и надел — движения отточенные, привычные, военная выправка. Поправил воротник рубашки. Я упрямо не двигалась с места. Стояла, как вкопанная. Не поеду я никуда. Ни за что. Скрестила руки на груди — зеркально ему. Сергей встал напротив — близко, слишком близко, нависая. Я чувствовала его запах, его тепло, его присутствие — подавляющее, всеобъемлющее. — Ну в чём дело? Что ты упорствуешь? — устало сказал он, провёл рукой по лицу — жест измождённый, разочарованный. — Лер, я не маньяк и не насильник, тебе не о чём беспокоиться. Помолчал, посмотрел мне в глаза. — Я тебя пальцем не трону, если ты сама не захочешь. От его последних слов по телу пробежали мурашки — волной, от затылка до самых пяток, электрический разряд. Живот сжался. Дыхание сбилось. "Если ты сама не захочешь." Нет, ехать к нему нельзя. Точно нельзя. Я знаю, чем это неизбежно закончится. Знаю себя. Знаю, как притягивает меня к нему — как магнитом, как гравитацией, неизбежно. Закрою глаза — и не смогу устоять. Позволю себе на секунду — и всё, конец. Я продолжала стоять, не зная, что мне делать. Разум кричал одно — беги, уходи, не позволяй. Тело шептало другое — иди, прикоснись, забудь обо всём. — В качестве альтернативы могу предложить изолятор временного содержания, — он серьёзно посмотрел на меня, скрестил руки на груди. — Там, конечно, не так комфортно, но зато никаких соблазнов. Голос сухой, ровный. Но в глазах мелькнуло что-то — усмешка? Вызов? Я не могла понять. Я видела, что он устал. Что все эти уговоры даются ему нелегко — он не привык просить, не привык убеждать. Он привык приказывать — и чтобы выполняли без вопросов. Но со мной это не работало. Поэтому он убеждал. Как мог. Неловко, с нажимом, но искренне. И про изолятор звучало чертовски убедительно. Холодная камера, нары, решётка. Ночевать там не хотелось совсем. Совсем. Он вздохнул — тяжело, устало, и шагнул ближе. Ещё ближе. Я чувствовала его дыхание на своём лице. Взял меня за плечи — не сжимая, не притягивая, просто держа. Большие тёплые ладони на моих плечах — опора. — Лера, посмотри на меня. Голос тихий, просящий. Я подняла глаза — встретила его взгляд. Тёмный, усталый, полный чего-то, от чего сжималось сердце. Боль там была. Нежность. Отчаяние. Надежда. Всё вместе. — Ты спала два часа, — сказал он тихо, медленно, будто объяснял что-то очень простое. — Тебе некуда идти. У тебя нет ни денег, ни документов, ни квартиры. Помолчал, погладил большим пальцем моё плечо — легко, едва заметно. — Я предлагаю тебе безопасное место, где ты сможешь выспаться, помыться, прийти в себя. Всё. Больше ничего, — голос стал мягче, почти умоляющим. — Я не трону тебя. Обещаю. У меня квартира большая, ты даже со мной не встретишься, если не захочешь. Будет твоя комната, твоё пространство. Я даже близко не подойду, если ты не позволишь. Я смотрела на него, борясь сама с собой. Разум говорил одно — иди куда угодно, только не к нему. Не доверяй. Не позволяй себе. Не предавай память. Тело говорило другое — иди, прикоснись, позволь себе хотя бы это. Хотя бы побыть рядом. Хотя бы одну ночь. Усталость давила, ноги подкашивались, голова кружилась. Я действительно вымоталась. Мне действительно некуда было идти. И он действительно предлагал помощь — искреннюю, бескорыстную. — Лера, пожалуйста, — он коснулся моей щеки ладонью — тепло, нежно, так знакомо, что сердце пропустило удар. Большой палец погладил скулу — медленно, осторожно, будто я могла сломаться. — Доверься мне. Хотя бы в этом. Я закрыла глаза, выдохнула — долго, дрожаще. Его рука на моей щеке — тёплая, родная. Так хотелось прижаться к ней. Только бы не сорваться. Не кинуться к нему, не обнять, не вдохнуть его запах, его тепло. Не забыть обо всём на свете. — Хорошо, — сказала я тихо, хрипло, открыла глаза. — Но ты обещал. Пальцем не тронешь. — Обещаю, — кивнул он серьёзно, убрал руку с моей щеки — медленно, неохотно, — отступил на шаг, давая мне пространство. В глазах мелькнуло облегчение. И что-то ещё — разочарование? Сожаление? Я не могла понять. Я надела кроссовки — пальцы дрожали, шнурки не слушались, завязывала дважды. Он подал мне куртку — ту самую, в которой я приехала. Я натянула её, застегнула молнию до подбородка — иллюзия контроля, иллюзия защиты. Он смотрел на меня. Ждал. Я кивнула - готова. И мы пошли к выходу. Он впереди, я — следом. Между нами метр расстояния. Безопасная дистанция. Которую, я знала, будет очень трудно сохранить. Мы вышли из кабинета. Коридоры пустые — только дежурные у постов, сменяющие друг друга, кивающие генералу с уважением. Флуоресцентный свет, эхо наших шагов. Я шла следом, держала дистанцию — метр, полтора. Безопасное расстояние. Спустились на подземную парковку — бетон, неоновые лампы, запах машин и выхлопных газов. Чёрный служебный «Тахо» ждал у выхода — массивный, внушительный, с тонированными стёклами. Сколько их у него вообще? Он открыл мне дверь — как всегда, жест автоматический, отточенный, не требующий обдумывания. Я села на мягкое кожаное сиденье, пахнущее новой машиной и его одеколоном. Он обошёл машину и сел за руль. Завёл мотор — тихий гул, вибрация, передающаяся через сиденье. Мы выехали в вечернюю Москву — огни, движение, жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. Я смотрела в окно, упёршись лбом в холодное стекло. Стекло запотевало от дыхания, я рисовала на нём пальцем невидимые узоры, стирала, рисовала снова. Интересно, где Пашка? Где ребята? Что они сейчас делают? Бродят по улицам? Прячутся где-то? Может, Костенко прав, и они зря сбежали? Что, если им нужна помощь — прямо сейчас, в эту минуту, — а я здесь, еду к генералу домой, как будто ничего не произошло? Как будто у меня нет брата, которому нужно помочь. Как будто я не предаю их всех ради… чего? Ради возможности побыть рядом с Сергеем, который не мой? Вина сжала горло. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги. Голос тихий, осторожный. Руки на руле — уверенные, спокойные. — Устала, — коротко ответила я. Это была правда. Я устала от всего — от мыслей, от чувств, от выборов, которые нужно делать. От того, что разрываюсь между мёртвым и живым. От того, что не знаю, что правильно. — Скоро будем дома. Я поёжилась. Он сказал это так обыденно, рутинно, словно каждый день меня вот так возил — забирал с работы, вёз домой, как пару, у которой есть общее место, общая жизнь, общее "мы". Но нет. Так меня возил мой Сергей. И это с ним у нас был дом. Куда он вёз меня после работы, где мы засыпали в обнимку, где просыпались вместе. В груди всё сжалось — болезненно, до удушья. Перехватило дыхание. Я закрыла глаза, зажмурилась сильно, пытаясь вытеснить образы. Но они всплывали — яркие, живые, нестерпимые. Мы молчали. Тишина тяжёлая, плотная, давящая. Только шум мотора, шуршание колёс по асфальту, редкие звуки города за окном. Я чувствовала его присутствие — остро, болезненно, всеми нервными окончаниями. Его запах в замкнутом пространстве машины — терпкий, знакомый, родной. Его руки на руле — те самые руки, которые я знала наизусть. Те же вены на тыльной стороне ладоней. Те же сильные пальцы. Его профиль — знакомый до боли, каждая линия, каждая черта. Линия челюсти — жёсткая, волевая. Изгиб губ. Мне хотелось протянуть руку, коснуться его плеча. Положить ладонь на его руку. Убедиться, что он настоящий. Живой. Здесь. Тёплый. Дышащий. Что это не сон, не галлюцинация, не жестокая шутка реальности. Но я не сделала этого. Сжала руки в кулаки на коленях, впилась ногтями в ладони — до боли, снова. Потому что не он. Не тот. Мой Сергей лежит в пятьдесят шестом году под окном дома Клэр Мэттисон. Мёртвый. Холодный. Не дышащий. А этот — чужой. Живой, но чужой. С другой историей, с другой жизнью, с другой памятью. — Ты в порядке? — он бросил на меня быстрый взгляд — обеспокоенный, внимательный. Увидел, наверное, как я сжала кулаки. Или услышал, как сбилось дыхание. — Да, — солгала я, не глядя на него. Продолжала смотреть в окно, на огни города, на людей, идущих по улицам. У них была своя жизнь, свои проблемы, своя реальность. Простая, понятная, логичная. Он не поверил — я видела по тому, как напряглись его плечи, как сжались пальцы на руле. Но не стал настаивать. Не стал задавать вопросы, требовать объяснений. Просто продолжал вести машину. Господи, они и в этом похожи! Оба чувствуют ложь за километр. Встроенный детектор лжи одинаковой модели. Мы проехали ещё несколько минут. Город плыл за окном — знакомый и чужой одновременно. Та же Москва, но другая. Свернули в тихий переулок — дорогие дома, ухоженные дворы, мало людей. Затем — в подземный паркинг элитного дома, блестящий, чистый, просторный. Охрана кивнула генералу — уважительно, почтительно. Шлагбаум поднялся бесшумно. Он припарковался в своём месте и заглушил мотор. Тишина. Оглушающая после гула двигателя. Мы сидели, не двигаясь. Я слышала его дыхание — ровное, контролируемое, но чуть учащённое. Слышала стук собственного сердца — громкий, настойчивый. Чувствовала, как натянута тишина между нами — как струна, готовая порваться. — Лера, — начал он тихо, повернулся ко мне. Голос осторожный, неуверенный. Не генеральский. — Не надо, — перебила я резко, не поворачивая головы. — Просто… не надо сейчас. Я не могла сейчас. Не могла слушать то, что он хочет сказать. Не могла смотреть на него. Всё было слишком родным и слишком чужим одновременно. Слишком больно. И это сводило с ума. Раздирало на части. Я не понимала, кто я, чего хочу, что правильно. Он кивнул — коротко, понимающе — вышел из машины. Обошёл, открыл мою дверь. Я встала — ноги ватные, подкашиваются, голова кружилась. От усталости, от стресса, от этого Сергея рядом, от запаха его одеколона, от того, что он так близко. Он взял меня под локоть — поддерживая, не притягивая, просто помогая устоять. Тепло его ладони через ткань куртки. Я хотела отстраниться — и одновременно прижаться ближе. Мы вошли в лифт — тихий, дорогой, с зеркальными стенами. Тихая музыка — классика, что-то спокойное. Я смотрела на наше отражение — он в чёрном костюме, строгий, собранный, генеральская выправка. Я — рядом, в мятой футболке, куртке и джинсах, с растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами. Мы выглядели так привычно. Как будто всё хорошо. Как пара, возвращающаяся домой после долгого дня. Как вместе. Как "мы". Как два человека, у которых есть общая история, общая жизнь, общее будущее. Но зеркало обманывало. И глаза обманывали тоже. Потому что истории у нас не было. А будущего — тем более.