Часть 64

Лифт остановился мягко, почти неощутимо. Он провёл карточкой по считывателю, двери открылись бесшумно — прямо в квартиру. Пентхаус. Конечно. Я вошла, огляделась, пытаясь впитать пространство, понять его через детали. Большое пространство — огромное, открытое, высокие потолки, панорамные окна на ночную Москву — огни, как россыпь звёзд, бесконечные, завораживающие. Минимум мебели, всё строго, функционально, продуманно до мелочей. Как и его кабинет. Ничего лишнего. Ничего случайного. Но здесь было теплее — не физически, а атмосферой. Тёмно-серый диван с пледом, небрежно брошенным на спинку. Книжная полка у стены — книги разных размеров, некоторые с закладками. Несколько фотографий на стене в простых рамках. Я подошла ближе, всмотрелась, притянутая магнитом памяти. Фотографии Припяти. Узнала здания, улицы — знакомые до боли. Парк аттракционов с колесом обозрения. Дворец культуры. Дом, где жил мой Сергей — девятиэтажка, третий подъезд, пятый этаж. Сердце ёкнуло, пропустило удар. Горло сжалось. Он помнил. Он хранил эти фотографии. Двадцать восемь лет. — Ванная там, — он кивнул на дверь слева, наблюдая за мной — внимательно, изучающе. — Полотенца в шкафу. Сейчас принесу чего-нибудь надеть. Голос ровный, будничный. Но в глазах — тепло, нежность, что-то ещё, что заставляло меня отводить взгляд. Я кивнула, не зная, что сказать. Слова застряли где-то в горле. В душ хотелось отчаянно. Смыть с себя этот день. Эту боль. Это безумие. Грязь, пот, кровь от ссадин. Смыть память. Смыть вину. Смыть всё, что нельзя смыть. Толкнула указанную дверь, зашла. Ванная комната — большая, светлая, синий кафель, большое зеркало во всю стену, запах мужского геля для душа. Чисто. Строго. Без излишеств. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Выдохнула — долго, с дрожью. Всё, что сейчас происходило, было неправильно. Я не должна была быть здесь. Не должна была соглашаться приехать. Не должна была чувствовать это тепло, разливающееся в груди. Эту тягу — физическую, почти болезненную. Это узнавание — на уровне тела, на уровне инстинктов. Я разделась медленно — стянула куртку, футболку, джинсы, бельё. Кожа покрылась мурашками от прохлады. Шагнула в душ — стеклянная кабина, огромная, с тропическим душем сверху. Включила воду — горячую, почти обжигающую. Струи горячей воды полились сверху, окутали, окружили теплом, смывая напряжение последней недели. Слишком много всего произошло за это время. Слишком много боли, страха, потерь. Смерть Сергея — и снова он. Живой. Тёплый. Смотрящий на меня так, будто я — центр его вселенной. Я снова раздваивалась, разрывалась на части. Одна половина меня кричала: "Это Сергей! Он жив! Он здесь! Господи, он жив, и это всё, что имеет значение!" Другая шептала холодно, безжалостно: "Это не он. Не твой. Ты предаёшь его память. Предаёшь то, что было между вами. Ты — предательница." Я слышала, как хлопнула дверь ванной. Звук глухой, но отчётливый. Резко обернулась, вода попала в глаза — защипало, заставило зажмуриться. Сквозь непрозрачное стекло душевой кабины, сквозь пар и капли воды увидела его знакомый до боли силуэт. Замерла, перестала дышать. Сердце ударило — громко, больно, о рёбра. Что он делает? Что он хочет? Он же обещал. Обещал не трогать. Не подходить. Но он только положил что-то на стиральную машину — я услышала тихий шорох ткани — и вышел. Быстро. Не задержался. Не попытался заглянуть. Не сказал ни слова. Сдержал слово. И я не знала, плакать мне или радоваться. Радоваться, что он сдержал слово и ушёл, не нарушил границы, не воспользовался моей слабостью. Или плакать от того, что он ушёл, что не остался, что между нами — эта чёртова дистанция, которую я сама выстроила и которую он уважает. Я выглянула из-за стекла — осторожно, будто он мог всё ещё быть там. На стиральной машине лежала его рубашка. Для меня. Чёрная. Совсем, как там, в моей квартире, в другой жизни. Я прислонилась спиной к холодному кафелю и закрыла глаза. Невыносимо. Этот жест — простой, естественный, заботливый — разрывал сердце на куски. Я закончила мыться — намылилась его гелем для душа, пахнущим им, ополоснулась, постояла ещё минуту под струями, не в силах выйти. Выключила воду. Вышла, взяла полотенце из шкафа — белое, мягкое, большое. Вытерлась. Кожа покраснела от горячей воды, горела. Взяла его рубашку, поднесла к лицу. Вдохнула глубоко, жадно. Его запах — стиральный порошок, одеколон, что-то ещё, неуловимо знакомое, родное до боли. Закрыла глаза. На секунду — всего на секунду — позволила себе представить, что это рубашка моего Сергея. Что он ждёт меня в гостиной. Что сейчас я выйду, а он улыбнётся мне, обнимет, скажет что-то глупое. Что всё хорошо. Что кошмар закончился. Но это было самообманом. Опасным, соблазнительным самообманом, в который так легко было поверить. Натянула рубашку — ткань мягкая, тёплая, привычные ощущения. Я посмотрела на себя в зеркало, запотевшее от пара. Провела ладонью, стёрла влагу. Мокрые волосы, тёмные от воды, прилипшие к лицу. Бледное лицо — слишком бледное, с синяками под глазами. Его рубашка на голом теле — ничего под ней. Дежавю. Сколько раз я стояла так перед зеркалом в рубашке моего Сергея? Но эта – не его. И я выглядела в ней, как его женщина. Но не была ею. Я прошла на кухню — просторная, современная, чёрный гранит столешниц, техника, блестящая под светом ламп. И там невыносимо пахло пельменями. Издевательство! Ещё одна прошивка на двоих, ещё одно совпадение, которое било по больному. Мой Сергей тоже их обожал. Покупные в красной пачке, которые я терпеть не могла. Но он мог есть их каждый день. Сергей стоял у плиты, помешивал что-то в кастрюле. Увидел меня — и застыл. Рука с ложкой замерла в воздухе. Плечи его напряглись, мышцы под тонкой тканью футболки проступили рельефно. Руки сжались — ложка задребезжала о край кастрюли. Взгляд потемнел, зрачки расширились, глаза стали почти чёрными. Скользнул по мне — медленно, жадно, обжигающе. По мокрым волосам, оставляющим мокрые следы на плечах рубашки. По рубашке — его рубашке — на моём теле. По голым ногам. По босым ступням на холодном полу. Я знала этот взгляд. Видела его тысячу раз. Желание. Сдерживаемое через усилие воли. Едва контролируемое. Я видела, как напряглась челюсть, как сжались кулаки, как участилось дыхание. Я чувствовала этот взгляд на коже — горячий, осязаемый, почти физический. Мурашки побежали по рукам, по ногам, по спине. Соски затвердели под тонкой тканью — предательски, неконтролируемо. Я скрестила руки на груди, но это был бесполезный  жест. Между нами была тишина — плотная, звенящая, полная всего того, что мы не говорили. Влечение, желание, запрет, боль. Всё вместе, всё сразу. Но он сдержался. Не подошёл. Не коснулся. Не сказал того, что, я знала, вертелось у него на языке. Просто кивнул — резко, отрывисто, неестественно. Голос хриплый, с усилием контролируемый: — Садись. Я прошла на кухню, села за стол — подальше от него, у противоположной стены. Скрестила ноги под рубашкой, подобрала края — они задирались, открывая слишком много. Он переоделся, пока я была в душе. Сейчас на нём были мягкие домашние брюки — серые, свободные — и простая чёрная футболка, обтягивающая торс, подчёркивающая плечи, руки. Босой. И он совсем не отличался от моего Сергея в такие моменты. Та же поза — опёршись о столешницу. То же выражение лица — сосредоточенное, задумчивое. Та же манера стоять — вес на одной ноге, другая чуть согнута. На секунду показалось, что всё вернулось. Что я дома, в нашей квартире. Что мой Сергей жив, стоит у плиты, готовит ужин. Что сейчас он обернётся, посмотрит на меня так, как только он умел, молча, как всегда. Но я понимала без слов. Но разум тут же жёстко отсёк эту мысль. Больно, безжалостно. Это чужая квартира. Чужого человека, который был Сергеем — то же имя, то же лицо, то же тело. Но не моим Сергеем. У этого другая жизнь, другая история, другие шрамы на душе. — Я не ем такое, — с трудом сдерживаясь от запаха, который терпеть не могла, но который бередил память, сказала я, отвернулась к окну. Город светился огнями внизу. Жизнь продолжалась там, равнодушная к моей боли. Он вопросительно поднял брови — удивлённо: — А что ты ешь? Я пожала плечами, продолжая смотреть в окно: — Бутерброд, йогурт… Всё, что угодно. Только не покупные пельмени, которые так любил мой Сергей. — Йогурт — не еда, — автоматически сказал он. Интонация, тон, даже пауза перед словами " не еда" — всё один в один. Кто бы сомневался, что он сейчас так скажет! Мой Сергей говорил это же, теми же словами, с той же снисходительной усмешкой. Когда я отказывалась от ужина и ела йогурт прямо из банки, стоя у холодильника. Ощущение, что мой Сергей жив, становилось всё чётче, всё реальнее. И это пугало. Сбивало с толку. Разрушало границы между реальностью и фантазией. Я знала, что это не так, мой разум говорил мне об этом — кричал, требовал прислушаться. Но глаза видели другое — его лицо, его жесты. Уши слышали другое — его голос, его интонации, его слова. А тело вообще сходило с ума. Хотело к нему — со звериной, первобытной силой. Хотело его прикосновений, его рук на своей коже, его губ на своих губах. Хотело забыть обо всём и просто быть с ним. Он нахмурился, посмотрел на меня долго — изучающе, пытаясь понять, что происходит, почему я отказываюсь. Потом выключил плиту, вышел из кухни и скрылся за одной из дверей. Я тоже вышла, не выдержав. Просто не переносила этот запах покупных пельменей — а сейчас еще тошнило от ассоциаций, от воспоминаний, от всего того, что они пробуждали. Вечера на кухне, когда он варил себе эти пельмени. Я сидела рядом, пила чай с молоком, мы молчали. И это было счастье — простое, тихое, обыденное. Устроилась на диване в гостиной, залезла с ногами на мягкие подушки, обняла себя руками. Подтянула колени к груди, спрятала под подол рубашки. Укуталась в его запах, в тепло ткани. Думала про Пашку, про ребят. Где они сейчас? В эту ночь, в чужом городе, без денег, без крыши над головой, без понимания, куда бежать. А я здесь. В тепле. В безопасности. В роскошной квартире с генералом, который выглядит как мой мёртвый любимый Серёжа. Который заботится обо мне, когда я должна заботиться о брате. Вина грызла изнутри — острая, нестерпимая. Вернулся Сергей — тихо, я услышала шаги. Сел рядом на диван. Но не близко — держал дистанцию, как и обещал. Между нами было сантиметров тридцать — и пропасть из разных реальностей. Но он мучился, я видела это. В напряжении плеч, в сжатых кулаках на коленях, в том, как он не смотрел на меня — смотрел в окно, на огни города, куда угодно, только не на меня. И сердце разрывалось. От жалости к нему — к этому сильному мужчине, который двадцать восемь лет ждал женщину, которую встретил один раз. От желания утешить — протянуть руку, коснуться, сказать, что всё будет хорошо. От невозможности этого сделать — потому что я не имела права. Потому что это было бы предательством. Но он не знал обо всем этом. Он сидел, молчал. Я тоже. Слушала его дыхание — ровное, контролируемое, но чуть учащённое. Чувствовала тепло его тела — близкое, манящее. Очень хотелось лечь головой ему на колени. Как я часто лежала с тем, другим. И чувствовала себя абсолютно счастливой. Защищённой. Любимой. Нужной. Тянуло неудержимо. Физически. Как магнитом. Тело помнило. Знало. Требовало. Каждая клетка, каждый нерв кричал — иди к нему, прикоснись, позволь себе. Но я сдержалась. Вцепилась в подол рубашки, сжала ткань в кулаках. Он был не тот. Повторяла это себе, как мантру, как молитву. Не тот. Не мой. Похож, но не он. И я не могу. Не должна. — Иди поешь, — сказала я, не глядя на него, голос глухой. — Ты же голодный. И пельмени сварились. Пусть уйдёт. Пусть даст мне передышку. Пусть дистанция увеличится хотя бы на минуту. Он выдохнул — тяжело, обречённо, с каким-то внутренним надломом. Но не двинулся с места. Не встал. Не ушёл. — Еду для тебя сейчас привезут, — ответил он тихо, всё так же глядя в окно. — Я подожду. Вместе поедим. Вот так. Он всё решил. Как всегда. Не спросил — хочу ли я, нужно ли мне. Просто решил. Просто хотел быть вместе. Не есть — быть рядом. Разделить момент, пространство, время. Я тоже хотела. Больше, чем могла признать даже себе. Больше, чем было разумно. Больше, чем имела право. Но не могла позволить. Между нами стоял призрак. Моего Сергея. Который умер, защищая меня. Который не увидел, как я сижу в чужой квартире, в рубашке другого мужчины, с его запахом на коже. И я не имела права забыть его. Не имела права заменить этим — живым, тёплым, таким же до боли. Невыносимо. Разрывающе. Убивающе. Мы сидели в тишине — два человека на одном диване, на расстоянии тридцать сантиметров друг от друга. Два человека, которые узнали друг друга сквозь реальности, сквозь время, сквозь пропасть невозможного. Которых тянуло друг к другу с силой, не поддающейся логике, не подчиняющейся разуму. Кармическая связь, которую не разорвать. Но между которыми — пропасть из мёртвых и потерянных миров. Из разных жизней, разных историй, разных потерь. Через двадцать минут раздался звонок в дверь — резкий, нарушающий тишину. Сергей поднялся — быстро, слишком быстро, будто рад поводу отвлечься, вырваться из этого напряжённого молчания. Пружиной сорвался с дивана, пошёл к двери длинными шагами. Я осталась сидеть, слушала голоса в прихожей — его, низкий, и чей-то ещё, неразборчивый. Шуршание пакетов, благодарность, закрывающаяся дверь. Вернулся он с пакетами — белыми, плотными, с логотипом какого-то дорогого ресторана, золотыми буквами на белом фоне. Запах еды ударил в нос — что-то пряное, аппетитное. — Пойдём на кухню, — сказал он коротко, кивнул в сторону кухни. Я встала, ноги затекли от долгого сидения в одной позе. Пошла за ним, босые ступни по тёплому паркету, потом по холодной плитке кухни. Рубашка задиралась на бёдрах с каждым шагом, я одёргивала её машинально. Он выложил на стол контейнеры — аккуратные, белые, с прозрачными крышками. Салат с креветками и авокадо, паста карбонара, запечённые овощи, что-то ещё, чего я не рассмотрела. Достал приборы из ящика, тарелки из шкафа. Двигался уверенно, привычно, экономно. Знал, где что лежит. Каждое движение отточено, продумано. Это было его пространство. Его территория. Его правила. А я здесь — гостья. Чужая. Временная. Мы сели напротив друг друга за небольшим столом у окна. Ночная Москва светилась за стеклом — далёкая, равнодушная, красивая. Он открыл контейнеры, переложил еду на тарелки — методично, сосредоточенно, не глядя на меня. Подвинул одну мне через стол. — Ешь, — сказал просто, без лишних слов. Приказ? Просьба? Забота? Я не могла определить. Я взяла вилку. Накрутила пасту — кремовую, густую, пахнущую беконом и сыром. Попробовала. Вкусно. Очень вкусно. Не помнила, когда ела нормально последний раз. Вчера? Позавчера? Время размылось, потекло, потеряло чёткость. Голод проснулся сразу — острый, требовательный. Сергей ел молча, не глядя на меня прямо. Смотрел в тарелку, в окно, в свои руки. Но я чувствовала его взгляд — украдкой, быстрыми бросками, когда думал, что я не замечаю. Он поднимал глаза, смотрел секунду, две, отводил снова. Изучал. Запоминал. Ел он так же, как мой Сергей — вилкой в левой руке, нож в правой, по-европейски, методично, сосредоточенно. Так же нарезал эти дурацкие пельмени — на маленькие кусочки. Так же изредка поднимал взгляд. Точно так же держал приборы — под определённым углом, большой палец на ручке вилки. И вдруг накрыло. Воспоминание — острое, до боли яркое, как вспышка, как удар. Мы с моим Сергеем. У меня на кухне. Так же сидим напротив друг друга. Так же молчим — усталые после дня, довольные тишиной. Он так же ест — теми же движениями, с той же сосредоточенностью. Так же изредка поднимает взгляд — и улыбается, едва заметно, уголками губ. Смотрит так — тепло, внимательно, нежно, будто я — центр его мира, единственное, что имеет значение. Я задохнулась. Воздух застрял в горле. Вилка замерла на полпути ко рту. Закрыла глаза. Открыла. Моргнула несколько раз. Посмотрела вокруг, заставляя себя видеть реальность. Тряхнула головой — резко, пытаясь вытряхнуть воспоминание. Чужая кухня. Чужие шторы, чужая посуда, чужой холодильник. Не моя квартира. Не мой мир. Не мой Сергей. Но так похоже. Так до невозможности, до безумия похоже. — Ты в порядке? — спросил он, нахмурился, отложил вилку. Голос обеспокоенный, внимательный. Наклонился чуть вперёд, будто хотел дотянуться, коснуться, проверить. — Да, — выдавила я, взяла вилку снова — руки дрожали, я сжала пальцы сильнее. — Просто устала. Ложь. Он знал, что ложь. Я видела это в его глазах — понимание, сочувствие, боль. Но не настаивал. Не требовал объяснений. Он кивнул — коротко, принимая мой ответ, хоть и не веря ему — не стал настаивать. Продолжил есть. Дал мне пространство, время, тишину. Мы доели в молчании. Тяжёлом, наполненном всем тем, что мы не говорили. Он убрал тарелки — встал, собрал посуду, отнёс к раковине. Ополоснул. Выбросил контейнеры в мусорное ведро — аккуратно, без лишних движений. Налил мне чай — зелёный, ароматный, в большую белую чашку. Добавил молоко, не спрашивая — просто знал. Сам взял кофе — из машины, которая зашипела и загудела, чёрный, без сахара, в большой кружке. Как мой Сергей. Всегда кофе, всегда чёрный, всегда после еды. Совпадение? Или они действительно настолько одинаковые — через реальности, через миры, через разные прожитые жизни? Я допила чай — горячий, обжигающий язык. Встала, поставила чашку в раковину. — Спасибо, — сказала тихо, не глядя на него. — За ужин. Слова прозвучали формально, холодно. Как будто я благодарила официанта, а не человека, который заботился обо мне, когда никто другой не мог. Но по другому никак – не выдержу. — Пойдём, покажу, где будешь спать, — он поставил свою чашку рядом с моей, вытер руки полотенцем. Пошёл к коридору, не дожидаясь ответа. Я шла за ним по длинному коридору. Паркет поскрипывал под ногами. Тихо, едва слышно. На стенах — фотографии в рамках. Я не рассматривала их, но краем глаза видела — пейзажи, городские виды, что-то личное. Он остановился у двери в конце коридора. Последняя дверь. Самая дальняя от гостиной. Открыл — ручка щёлкнула. Зашёл первым, включил свет — мягкий, приглушённый, от ночников у кровати. Спальня. Большая, но не огромная. Большая кровать, серое постельное бельё, тёмное дерево изголовья. Две тумбочки по бокам. Высокий шкаф у стены. Ещё одна дверь — наверное, в ванную. Минимализм. Функциональность. Ничего лишнего. Но уютно — приглушённый свет, плотные шторы на окнах, мягкий ковёр под босыми ступнями, поглощающий шаги. Пахло им. Его одеколоном. Его присутствием, заполняющим пространство. — Это твоя спальня, — сказала я, остановилась нерешительно на пороге, не решаясь войти дальше. Не могла войти. Это было слишком интимно. Слишком личное. Его место, где он спит, где снимает маску генерала, где позволяет себе быть просто человеком. — Да, — кивнул он, повернулся ко мне. — Гостевой у меня нет. Я буду спать в кабинете. Тем более, мне надо поработать. Он сказал это легко, буднично, как само собой разумеющееся. Но я видела напряжение в плечах — они поднялись, застыли. Видела, как сжались его руки в кулаки, потом разжались. Видела, как дёрнулась мышца на челюсти. Он врал про работу. Я знала это. Чувствовала. Просто не хотел быть рядом. Не рядом со мной — рядом с этой ситуацией. Потому что не доверял себе. Боялся, что не выдержит, не удержится, нарушит обещание. И я была ему за это благодарна — болезненно, противоречиво благодарна. Потому что я тоже не доверяла себе. Мне становилось всё сложнее сдерживаться. Каждая минута рядом с ним — пытка. Сладкая, мучительная пытка. Хотелось прикоснуться — так сильно, что пальцы сами тянулись. Обнять — всем телом, крепко, не отпуская. Почувствовать его — кожей, руками, губами. Убедиться, что он настоящий. Что он живой. А он держал слово. Держал дистанцию. Не приближался, хоть это, я видела, стоило ему усилий. — Я не могу спать в твоей кровати, — сказала я, покачала головой, отступила на шаг в коридор. Это было неправильно. Его кровать, его запах, его пространство. Я не имела права. — Лера, не спорь, — устало сказал он, провёл рукой по лицу. — Пожалуйста. Так будет удобнее для всех. Диван в кабинете раскладывается. Я там много раз спал. Мне нормально. Правда. В голосе появилась просьба. Он не хотел спорить. Не хотел объяснять. Просто хотел, чтобы я приняла его заботу. Он прошёл к шкафу — открыл дверцу, достал футболку из аккуратной стопки. Белую, мягкую. Протянул мне через пространство спальни. — Переоденься, — сказал тихо, голос охрип. — Рубашка не слишком удобна для сна. Я шагнула внутрь, пересекла невидимую границу. Взяла футболку. Наши пальцы соприкоснулись — на секунду, случайно, неизбежно. Искра. Электрический ток, пробежавший по руке, по всему телу. Мурашки по коже — волной, от запястья до плеча, ниже, везде. Дыхание перехватило. Сердце ударило — громко, больно. Я отдёрнула руку — резко, инстинктивно, будто обожглась о раскалённый металл. Он замер. Рука застыла в воздухе. Посмотрел на меня — долго, тяжело, не моргая. В глазах что-то тёмное, голодное, едва сдерживаемое. Зрачки расширились, почти закрыли радужку. Дыхание стало глубже, грудь поднималась и опускалась под тонкой тканью футболки. Я видела, как напряглись мышцы на руках, на шее. Как побелели костяшки сжатых кулаков. Между нами было метр — и пропасть. Метр — и целая вселенная запретов, обещаний, памяти о мёртвых. Но он сдержался. Сжал челюсть так, что проступили желваки. Отступил на шаг назад — медленно, через усилие, как будто отрывался от магнита. — Спокойной ночи, Лера, — сказал хрипло, голос сел, стал низким, вибрирующим. Развернулся — резко, по-военному чётко — и вышел. Широкими шагами, быстро, будто убегал. Прикрыл дверь за собой — тихо, осторожно, не хлопая. Я осталась одна. В его спальне. С его футболкой в руках. В его рубашке на теле. В окружении его запаха, его присутствия, его — везде, во всём. Сердце колотилось — бешено, оглушительно. Ноги подкашивались. Я прислонилась к стене, закрыла глаза, попыталась отдышаться. Что я делаю? Что, чёрт возьми, я делаю? Сняла его рубашку — стянула через голову, ткань скользнула по коже, оставив после себя ощущение прохлады. Надела футболку. Мягкая, тёплая, пахла свежестью. И едва уловимо — им. Всегда им. Подошла к кровати — медленно, осторожно, как к чему-то опасному. Большая. Намного больше, чем моя дома. Намного больше, чем нужно для одного человека. Легла. Медленно, неуверенно. Голова утонула в подушке — глубоко, комфортно. Накрылась одеялом — тяжёлым, но не давящим. Тёплое. Уютное. Шёлковое на ощупь снаружи. Вдохнула. И замерла. Запах. Его запах — сильный, насыщенный, окружающий со всех сторон. Одеколон — сандал, корица. Что-то ещё — кожа, тепло, пот, что-то неуловимо мужское, первобытное, узнаваемое на уровне инстинктов. Тот самый запах. Запах моего Сергея. Которым пахли его подушки, когда я просыпалась на них. Его рубашки. Его кожа, к которой я прижималась, когда он обнимал меня. Одинаковый. Идентичный. Невозможно одинаковый. Я зарылась лицом в подушку — глубже, сильнее, отчаянно. Вдохнула глубже — полной грудью, жадно, впитывая. Закрыла глаза, зажмурилась сильно. На секунду — всего на секунду — позволила себе представить. Что это моя кровать. Наша кровать. Та самая, где мы засыпали в обнимку. Что Сергей сейчас в душе — я слышу шум воды, его движения за стеной. Что через минуту он придёт — мокрый, тёплый, пахнущий мылом. Что ляжет рядом, обнимет меня, прижмёт к себе — крепко, уверенно, собственнически. Что я усну на его плече, под его рукой, в безопасности. Что утром проснусь от его поцелуев — на лбу, на щеке, на губах. Сердце сжалось так сильно, что перехватило дыхание. В груди разлилась боль — острая, нестерпимая, разрывающая. Слёзы подступили к горлу, к глазам, жгли веки. Я хотела, чтобы он пришёл. Генерал. Этот Сергей. Живой Сергей. Хотела услышать, как откроется дверь — тихий щелчок ручки. Как он войдёт — на цыпочках, стараясь не разбудить. Как ляжет рядом — осторожно, не касаясь, давая выбор. Хотела его тепла рядом. Его рук на своём теле. Его губ на своей коже. Хотела забыться. Забыть обо всём. Просто быть с ним. Но знала, что не придёт. Потому что обещал. Потому что держит слово, даже когда это убивает его. Потому что уважает мои границы, даже когда я сама готова их разрушить. Потому что даёт мне выбор — который я не могу сделать. И эта двойственность в ощущениях сводила с ума. Разрывала на части. Делала из меня два человека, две Леры — одна хотела, другая запрещала. Хотеть его — и не хотеть. Ждать его — и бояться, что придёт. Лежать в его кровати — и думать о другом. Вдыхать его запах — и помнить того, моего, мёртвого. Чувствовать себя дома — и знать, что это не дом. Чувствовать себя его — и знать, что не имею права. Я не знала, сколько ещё выдержу. Не знала, как долго смогу сопротивляться этой тяге — которая с каждой минутой становилась сильнее, настойчивее, неотвратимее. Потому что тело уже сдавалось. Каждая клетка требовала его. Разум трещал по швам, логика рушилась. Сердце разрывалось на части, кровоточило. А он был там. За стеной. В кабинете. На диване. Не спал, наверное. Лежал в темноте, смотрел в потолок, думал о том же. Такой близкий. Несколько метров — коридор, две двери. Я могла встать, пройти, открыть дверь, войти. Он не остановит. Он примет. Обнимет. Даст то, чего я хочу. Такой недостижимый. Потому что между нами не метры — между нами целая жизнь. Моя жизнь с другим Сергеем. Его смерть. Память, которую я не могу предать. Я повернулась на бок. Обняла подушку — крепко, отчаянно, как обнимала бы его. Закрыла глаза, зажмурилась сильно. Попыталась уснуть. Не думать. Не чувствовать. Не хотеть. Но сон не шёл. Я лежала в темноте, слушая тишину квартиры — такую громкую, что закладывало уши. Где-то скрипнула дверь — тихо, почти неслышно. Шаги — приглушённые паркетом. Он не спал. Ходил по кабинету. Не мог уснуть. Тоже лежал, вставал, снова ложился. И я знала почему. Потому что между нами — метры коридора, но мы чувствуем друг друга. Закрытые двери, но они не преграда для этой связи. Данное слово, но оно не отменяет влечение. Но притяжение — сильнее всего этого. Оно игнорировало стены — проходило сквозь них. Игнорировало обещания — смеялось над ними. Тянуло. Звало. Требовало. С каждой минутой сильнее. Я сжала подушку сильнее, впилась пальцами в ткань. Вдохнула его запах ещё раз — последний раз сегодня, обещала себе. Зарылась лицом глубже. И медленно — очень медленно, через усилие, через боль — начала проваливаться в сон. Тяжёлый, вязкий, липкий. Беспокойный, полный образов. Полный его рук — обнимающих меня. Его голоса — шепчущего моё имя. Его лица — склонённого над мной, смотрящего с нежностью, с болью, с любовью. И не знала, кто мне снится — живой или мёртвый. Этот или тот. Генерал или мой Сергей. Потому что для моего подсознания — они были одним человеком. Сергей. Всегда Сергей. Единственный Сергей. Мой.