Часть 65

Я проснулась резко, от звука. Не сразу поняла, что разбудило — сердце колотилось, дыхание сбилось, тело напряглось инстинктивно. Лежала в темноте, прислушивалась. Шаги. Шаги за дверью — быстрые, тяжёлые, мужские. Не крадущиеся — решительные. Сергей. Что-то случилось. Я сбросила одеяло, соскользнула с кровати. Пол холодный под босыми ступнями. Накинула его рубашку поверх футболки — наспех, застегнула несколько пуговиц, рукава болтались. Вышла в коридор — темно, только полоска света из-под двери гостиной. В гостиной горел свет — яркий, резкий после темноты. Сергей, уже полностью одетый, стоял посреди комнаты — в чёрных джинсах, чёрной рубашке, заправленной в брюки, кобура на поясе. Куда-то собрался. Взгляд напряжённый, губы сжаты в тонкую линию, челюсть каменная. Лицо жёсткое — генеральское, рабочее. Он проверял телефон, что-то быстро печатал. Я прислонилась к дверному косяку, обняла себя руками — рубашка слишком большая, сползала с плеча. — Ты куда? — спросила хрипло, голос не слушался спросонья. Моргнула, отгоняя остатки сна, пытаясь сфокусировать взгляд. Он резко и быстро обернулся. Увидел меня — и на секунду замер. Взгляд скользнул по мне — по растрёпанным волосам, по его рубашке на моём теле, по голым ногам. Что-то мелькнуло в глазах — желание, боль, нежность. Но тут же спряталось за маской. — Мне с пульта передали, — голос резкий, деловой, — Паша звонил, надо ехать. Он будет перезванивать. В полночь. Пашка! Он жив! Он позвонил! Облегчение волной накрыло — такое сильное, что подкосились ноги. Я схватилась за дверной косяк, удерживая равновесие. — Я с тобой, — мгновенно отреагировала я, оттолкнулась от стены. — Дай мне пару минут. Уже соображала — где мои вещи, как быстро одеться, сколько времени до полуночи. — Лера, нет, — он покачал головой, шагнул ко мне. — Останься, тебе надо отдохнуть. Ты еле на ногах держишься. Голос твёрдый, но с нотками заботы. Он смотрел на меня внимательно — оценивающе, по-врачебному. Видел синяки под глазами, видел, как я шатаюсь. — Вообще-то, это мой брат тебе звонил, — упрямо сказала я, выпрямилась, скрестила руки на груди. — А не мальчик с улицы. Мне надо знать, что с ним. Мне надо видеть его. Я поеду. Голос окреп, зазвучал уверенно. Не просьба — утверждение. Да, я тоже умею говорить таким тоном. Он посмотрел на меня — долго, изучающе. Я видела, как работает его мозг — взвешивает, оценивает, ищет контраргументы. Видела, как напряглись мышцы челюсти. Он не хотел брать меня. Хотел защитить, уберечь, оставить в безопасности. — А, чёрт! — выдохнул он наконец, махнул рукой — жест раздражённый, но капитулирующий. — Собирайся быстрее. Две минуты. Я кинулась в спальню. Стянула рубашку, натянула свои джинсы — холодные, жёсткие. Футболку. Куртку. Кроссовки — наспех, не завязывая шнурки. Волосы откинула на спину. Через минуту стояла одетая в гостиной. Дышала часто — от спешки, от волнения. — Я готова. Сергей посмотрел на меня странным взглядом — долгим, тяжёлым, полным чего-то, что я не могла расшифровать. Что-то промелькнуло в глазах — восхищение? Нежность? Боль? Потом он тряхнул головой — резко, будто отгонял наваждение, словно отгоняя мысли, которым не место здесь и сейчас. Кивнул на двери, пропуская меня вперёд — на автомате, джентельмен, блин. Я прошла мимо него — так близко, что почувствовала его запах, его тепло. Услышала, как он выдохнул — глубоко, будто сдерживался.

Потом мы летели по ночной Москве на его «Тахо». Пустые проспекты, редкие машины, светофоры мигают жёлтым. Город спал — тихий, тёмный, чужой. Он вёл быстро — уверенно, на грани допустимого, проскакивал на жёлтый, обгонял редкие машины. Руки на руле — напряжённые, крепкие. Я сидела рядом, смотрела в окно. И меня накрывало дежавю — сильное, дезориентирующее. Совсем так, как я ездила с другим Сергеем, в другой жизни. В другой реальности. Те же ночные поездки, та же тишина между нами, то же напряжение в воздухе. Даже руки на руле — так же сжимают, так же держат. Даже профиль — тот же, знакомый до боли. Я закрыла глаза, открыла. Реальность не изменилась. Это был этот Сергей. Живой. Здесь. Но так похожий на того.

Здание ФСБ встретило нас яркими огнями и проверками на входе. Пропуска, сканеры, суровые лица охранников. Сергея пропустили сразу — кивнули уважительно, козырнули. Генерал сказал что-то коротко — и меня пропустили тоже. Мы шли по длинным бесконечным коридорам. Флуоресцентные лампы, гудящие над головой. Двери с табличками. Редкие сотрудники, проходящие мимо. — Что он ещё сказал? — напряжённо спросил Костенко, быстро шагая впереди. Рядом с ним шагала молодая девушка в форме — подтянутая, аккуратная, с погонами старшего лейтенанта на плечах. Я шла следом, с трудом поспевала за ними — они двигались быстро, я почти бежала, дыхание сбивалось. — Только это, — ответила сотрудница, подстраиваясь под его стремительный шаг, голос чёткий, служебный. — «Я должен связаться с генералом Костенко. Я его старый друг по Припяти. Старый, но молодой…» Я споткнулась — буквально, ноги подкосились. Схватилась за стену, удержала равновесие. Старый, но молодой? Что это значит? Что Пашка хотел сказать? — Товарищ генерал-майор, — добавила она через паузу, когда мы уже вошли в большую комнату — дежурка, стол, компьютеры, мигающие пульты, карты на стенах. Остановилась у стола, повернулась к нему. — А что это значит? — Не знаю, — коротко ответил Костенко, махнув рукой на стул. — Садись. Голос ровный, непроницаемый. Но я видела напряжение в плечах. Он знал. Или подозревал. Но не говорил. Я замерла рядом, обхватила себя руками. Зачем Пашка про Припять-то упомянул? Этот Сергей вообще был не в теме — не знал ничего про перемещения во времени, про наши прыжки в прошлое, про то, как мы встретили его в восемьдесят пятом, молодого лейтенанта. Для него Припять — просто город, где он жил. Не ключ к разгадке. Хотя… Может, именно поэтому Пашка так сказал? Чтобы Сергей понял — это те самые люди? От этого слова — «Припять» — по коже пробежал холодок, мурашки волной до самых пяток. У меня было ощущение — иррациональное, но сильное, — что Пашка и ребята в большой опасности. Прямо сейчас. В эту минуту. Нам необходимо найти их до того, как это сделает служба безопасности «Глобал Кинтек». А Киняев уже ищет Пашку, в этом я не сомневалась. С его ресурсами, с его связями, с его одержимостью — он найдёт. Это вопрос времени. И что он сделает, когда найдёт? Убьёт? Похитит? Что он вообще хочет от них? Девушка села за компьютер — быстро, профессионально, пальцы заскользили по клавиатуре. Мы, одновременно с Сергеем, посмотрели на часы на стене — большие, круглые, советского вида. Без пяти полночь. Стрелки ползли медленно — мучительно, издеваясь. — Он сказал, в двенадцать будет звонить? — уточнил он, посмотрел на сотрудницу. Голос ровный, контролируемый. Но руки сжались в кулаки. Я чувствовала, как нервы натягиваются, словно струны перед разрывом. Ожидание было хуже всего — невыносимее действия, невыносимее опасности. Просто стоять и ждать. А вдруг он не позвонит в полночь? Вдруг что-то случилось? Вдруг его нашли? Вдруг он передумал? Вдруг это ловушка? — Да, — подтвердила она, не отрываясь от монитора. Спросила, чуть наклонившись к Сергею, голос тише: — Попробуем отследить звонок? — Не думаю, что это пригодится, — Сергей покачал головой. Я чувствовала, как сердце учащает ритм — бум, бум, бум — громко, оглушительно, будто в висках. Руки вспотели, во рту пересохло. Смотрела на часы — без двух минут полночь. Почему Пашка не звонит? Может, что-то случилось? Может, надо ехать, искать, делать что-то, а не стоять здесь? Без минуты полночь. Тишина. Звенящая. Давящая. Замигал красный сигнал на пульте — резко, настойчиво. Звук — пронзительный, режущий нервы. Костенко напрягся в ожидании — весь, всем телом. Мышцы каменные. Словно готовый к прыжку. Его взгляд, полный яростного нетерпения, был прикован к сотруднице. — Входящий, — сообщила дежурная, посмотрела на генерала — вопросительно, ожидая команды. Он кивнул — резко, коротко. Она нажала кнопку ответа, взяла трубку: — Общественная приёмная Федеральной Службы Безопасности, старший лейтенант Ермакова, слушаю вас, — её голос прозвучал официально, выверенно, как по учебнику. Пауза. Она слушала. Быстро перевела взгляд на Костенко, зажала рукой микрофон — рука дрожала, волнение прорывалось сквозь профессионализм. Закивала часто, одними губами беззвучно произнесла: «Это он». Сергей рванулся вперёд — молнией, одним движением — и схватил трубку телефона из её рук. Я инстинктивно подалась за ним — хотела слышать, хотела знать, хотела быть рядом. Но он остановил меня движением руки — ладонь вверх, знак "стой", твёрдый, не допускающий возражений. — Костенко! — отрывисто бросил он в трубку. Голос жёсткий, генеральский, но я слышала напряжение под маской. Я слышала в трубке Пашкин голос — далёкий, искажённый связью, но узнаваемый. Родной. Живой. Но не могла разобрать, что он говорит — только интонации, ритм речи. Он говорил быстро, сбивчиво, нервно. Сергей слушал, не перебивая. Лицо каменное, непроницаемое. Только глаза — живые, внимательные, отслеживающие каждое слово. — Ну не для того я летал в Америку за вами, — вдруг сказал он, и голос изменился — стал мягче, почти дружеским. — С Лерой всё в порядке. Она здесь, рядом со мной. Пауза. Пашка что-то отвечал. Я видела, как дёрнулась бровь Сергея, как сжались губы. — Дальше — не по телефону, — твёрдым голосом сказал он снова, выслушав Пашкин ответ. Я кусала губы — до крови, до боли — и смотрела на Сергея, пытаясь понять по его лицу, о чём они говорят. Читать между строк. Угадывать по интонациям. Что говорит Пашка? Где он? Где ребята? — Гарантии? — вдруг усмехнулся генерал, и в его голосе прозвучало холодное раздражение. — Контракт с поддержкой арбитража? Ты что, смеёшься? Пауза, он слушал, и лицо становилось всё жёстче. — Слово офицера тебя устроит? — голос стал ледяным. Я чувствовала, что он начинает закипать — медленно, но неизбежно. Видела по тому, как напряглись мышцы на шее, как сжалась челюсть, как потемнели глаза. Видимо, Пашка, как всегда, тупил. Требовал какие-то гарантии, какие-то условия. Не понимал, что время идёт, что каждая минута на счету, что разговоры по телефону — это риск. Ещё пауза. Длинная. Сергей слушал, и лицо постепенно расслаблялось. Кивал, хоть Пашка не видел. Повесил трубку. Резко, с облегчением. Выдохнул — долго, тяжело, будто сбрасывая напряжение. Повернулся ко мне, взял меня за руку — крепко, тепло, уверенно. Рука большая, сильная, успокаивающая. — Поехали, — сказал, потянул к выходу. — Мы договорились с Пашкой встретиться. Слава богу! Облегчение волной накрыло — тёплой, сладкой, почти опьяняющей. У брата хватило мозгов позвонить ему. Именно ему. Единственному человеку, который мог нам помочь. Который имел ресурсы, связи, власть. Мы почти бежали по коридорам обратно — быстро, решительно. Его рука держала мою — не отпускала, тянула за собой. Я чувствовала тепло его ладони, чувствовала его пульс — частый, сильный. Он волновался. Под маской генерала — человек, который боится не успеть. И я поняла: он не просто выполняет работу. Он хочет спасти их. И это согревало сильнее любых слов. Мы подъехали на какой-то пустырь — заброшенный, мрачный, на окраине города. Промзона, наверное, или что-то в этом роде. Костенко подъехал к оговорённому месту встречи. Чёрный внедорожник остановился с резким скрипом шин — громко, режуще нервы. Фары выхватили из темноты фигуру. Пашка! Он сидел на бетонном блоке — развалившись, держа в руках бутылку пива. Прихлёбывал спокойно, будто не было никакой опасности, никакой погони, никакого Киняева, охотящегося за ним. Да ё-моё! Нашёл время! Типичный Пашка — в любой ситуации найдёт способ расслабиться. — Сиди в машине, — сказал Костенко приказным тоном, не глядя на меня. Рука легла на мой локоть — удерживающая, властная. — Да вот ещё! — я резко открыла дверь, выдернула руку. — Это брат мой вообще-то. Он раздражённо глянул на меня — взгляд тяжёлый, недовольный. Губы сжались в тонкую линию. Хотел возразить, я видела — слова вертелись на языке. Но промолчал. Понял, что спорить бесполезно. Я всё равно выйду. Мы одновременно выбрались из машины — резко, решительно. Холодный ночной воздух ударил в лицо, освежил, прояснил голову. Я вдохнула полной грудью — пахло городом, выхлопами. Пашка неспешно прихлёбывал пиво, наблюдая, как Сергей выходит из машины — оценивающе, настороженно, изучающе. Но увидев меня, резко изменился. Поспешно вскочил. Отбросил бутылку — она звякнула об асфальт, пиво разлилось тёмной лужей. Рванул ко мне — широкими шагами, почти бегом. — Лерка! — выдохнул он, облегчённым голосом. Обнял меня — крепко, отчаянно, прижал к себе так сильно, что перехватило дыхание. Я почувствовала, как он дрожит — мелко, едва заметно. Испугался. Мой великовозрастный брат испугался. Волновался за меня. Я обняла его в ответ, погладила по напряженной спине. Почувствовала облегчение — тёплое, разливающееся по груди. Он жив. Цел. Здесь. — Где ребята? — спросила я тихо, отстранилась чуть, посмотрела ему в лицо. Усталое лицо. Синяки под глазами. Он отстранился полностью, отпустил меня. С подозрением посмотрел на генерала — долго, изучающе, недоверчиво. Сергей стоял в нескольких метрах — руки в карманах, спина прямая, лицо непроницаемое. Наблюдал. — Лер, — Пашка перевёл взгляд на меня, голос стал жёстче, холоднее. — Только не говори, что ты с ним. В голосе звучало осуждение. Обвинение. Совсем как раньше. Я открыла рот — хотела возразить, объяснить, оправдаться. Но что сказать? Что я не с ним? Технически — правда. Но почему тогда я спала в его кровати? Почему на мне его запах? — Тебе восемнадцать-то есть? — спросил генерал, подходя ближе — медленно, уверенно. Голос ровный, но с едва уловимой иронией. Ветер трепал полу его чёрного пиджака, под ногами шуршал мусор. — Ты же про меня всё должен знать, — огрызнулся брат, выпрямился, вскинул подбородок — вызывающе, агрессивно. Этого Сергея он признавать не хотел. Я видела это в каждой линии его тела — в напряжённых плечах, в сжатых кулаках, в упрямо сжатых губах. Для Пашки это был чужой мужик. Враг. Тот, кто занял место моего Сергея. А ведь когда он так же относился и к тому. Почти ненавидел и даже целился в него из пистолета. А вот сейчас защищает его. Даже погибшего. Я сжала руки до боли. Лучше физическая боль, чем рвет душу. — А где друзья твои? — спросил Костенко, остановился в паре метров, усмехнулся — криво, без веселья. Пашка молчал, смотрел на него изподлобья. — Не доверяешь мне? Но сам всё-таки пришёл… - продолжал Сергей. В голосе появилась насмешка, но и понимание тоже. — У меня выбора больше нет, — спокойно ответил Пашка, не отводя взгляда, будто оценивал, насколько можно верить Костенко. — Мне не к кому идти.  Что происходит, рассказывай. Голос устало-равнодушный. Но я знала брата — под маской спокойствия скрывалось напряжение. Он на пределе. — Я тебе вопрос задал, — уголок рта Сергея слегка дёрнулся — раздражение, но сдержанное. Пауза. Они смотрели друг на друга — два упрямых мужика, не желающих уступать. Я чувствовала, как нарастает напряжение между ними — электричество в воздухе, готовое вспыхнуть. — Зачем тебе они? — не ответил Пашка, скрестил руки на груди. — Я рассказал твоей сестре, придётся тебе повторить, — выдохнул Сергей, и я видела, что он раздражён. Челюсть напряглась, глаза потемнели. Он не привык, чтобы ему не подчинялись. Не привык спорить с гражданскими. Но держал себя в руках — через усилие, но держал. — За вами охотится один человек, — продолжил он, шагнул ближе. — Киняев Дмитрий Александрович. Слышал про такого? Имя повисло в воздухе — тяжёлое, зловещее. Пашка замер. Совсем замер — как статуя. Даже дышать, кажется, перестал. Посмотрел на меня — долго, испытующе, словно спрашивая что-то. В глазах читался вопрос, недоумение, страх. А я не могла ответить. Я сама мало что понимала. Потом брат отвёл взгляд, сделал вид, что не расслышал вопроса. Отвернулся, посмотрел в темноту — туда, где стояли заброшенные ангары. Костенко напрягся — весь, всем телом. Плечи поднялись, кулаки сжались. Чувствовал ложь — я видела это по тому, как изменилось его лицо. Детектор лжи включился, просканировал, зафиксировал. — В каком мире ты жил, парень? — спросил он с искренним недоумением в голосе, наклонил голову — изучающе. Вопрос звучал странно. Будто он догадывался о чём-то. Будто знал больше, чем говорил. — Ну… наверное, в каком-то другом… — Павел отвёл взгляд в сторону, пожал плечами. Казалось, он устал от вопросов. Устал от всего — от бегства, от страха, от неизвестности. — Рассказывай… — добавил тише. — Именно Киняеву было нужно, чтобы вас убили, — сказал Сергей медленно, чётко, отчеканивая каждое слово. Пашка снова посмотрел на меня — резко, испуганно. В глазах вопрос: "Что он знает? Сколько ты ему рассказала?" — Паш, где ребята? — спросила я, игнорируя его взгляд. Нужно было забрать их. Сейчас. Немедленно. Пока Киняев не нашёл. Пашка молчал. Упрямо сжал губы. Не доверял. Не верил Сергею. Боялся выдать друзей. Я обернулась к Сергею, встретилась с ним взглядом. — Дай мне поговорить с ним наедине, — попросила тихо. Он пристально посмотрел на меня — долго, тяжело, оценивающе. Не хотел отходить. Не хотел оставлять меня. Но понял — это единственный способ. Без звука отошёл к машине — широкими шагами, быстро. Сунул руки в карманы, прислонился к капоту. Отвернулся, дал нам пространство. Но я чувствовала — он слушает. Напряжённо. Внимательно. Я подошла к Пашке ближе, схватила его за рукав куртки. — Лера, как получилось, что ты с ним? — зло сказал брат, дёрнул рукой — резко, обвиняющее. Голос полон боли, разочарования, непонимания. — Паш, я не с ним, — быстро ответила я, бросила на Сергея быстрый взгляд. Он стоял неподвижно, спиной к нам. Но плечи напряжены. Слышит. Наверняка. — И это не имеет сейчас значения, — продолжала я торопливо, тише. — Где ребята? Нам надо их забрать, он обещал помочь. У него есть ресурсы, связи. — Ты ему так веришь? — Пашка прищурился, посмотрел на меня недоверчиво. — Паш, у нас нет выбора, — я сжала его руку сильнее, впилась пальцами. — Нам не к кому больше обратиться. Я ошиблась, — торопливо заговорила я, слова сыпались быстро, сбивчиво. — Думала, мы справимся сами. Но не справимся. Киняев — это не просто богатый человек. Это огромная корпорация. Это связи на всех уровнях. Это деньги, власть, влияние. Если он достанет нас первым — нам конец. Понимаешь? Конец. Голос сорвался на последнем слове. — И что он может? — спросил Пашка после короткой паузы, кивнул в сторону Сергея. — Например, отвезти в безопасное место, — сказала я, выдохнула. — Туда, где Киняев нас не найдёт. Где мы сможем отдышаться, подумать, понять, что делать дальше. — Куда? — недоверчиво спросил брат. — Паш, я не знаю, — призналась я честно, пожала плечами. — Служебная квартира, наверное. Или ещё что-то. У него есть возможности. — А ты где была всё это время? — он внимательно посмотрел на меня, изучающе, подозрительно. — С ним? Лер, а как же Сергей? Твой Сергей? Удар. Прямо в сердце. Болезненный, нестерпимый. Я вцепилась пальцами в виски, зажмурилась. Пашка поднимал во мне то, что я пыталась затолкать поглубже. В тёмный угол сознания. Под замок. Чтобы сердце не рвалось снова. Чтобы не думать. Не чувствовать. Не предавать память. Это было жестоко. Жестоко и справедливо. — Лер, я понимаю, — продолжал брат тише, мягче. — Он выглядит так же. Говорит так же. Но это не он. Это другой. Чужой мужик. И ещё непонятно, насколько он на нашей стороне. — Паш, это не твоё дело, — выдавила я с трудом, голос хриплый, задыхающийся. Слова причиняли боль — физическую, острую. Резали по живому. — И сейчас проблема не во мне и не в нём… — продолжала я, разжала пальцы, опустила руки. — Без него нам не справиться. Ты это понимаешь? Я мельком посмотрела на Сергея. Он всё так же стоял около машины — неподвижно, как статуя. Сунув руки в карманы брюк, смотрел куда-то вдаль. Профиль резкий, чёткий в свете фар. Совсем, как мой. Та же поза, те же жесты, та же манера стоять. Сердце сжалось — болезненно, предательски. — Пашка, ночь на дворе, — продолжала я уговаривать, голос стал мягче, умоляющее. — Холодно. Опасно. Пожалей остальных. Дай им хоть выспаться нормально. Поесть. Помыться. Прийти в себя. А завтра решим, что делать дальше. Пашка молчал — долго, мучительно долго. Думал. Взвешивал. Боролся с собой. Я видела это по тому, как напряглось его лицо, как сжались кулаки. — Ладно, — наконец решился брат, выдохнул тяжело. — Ладно, чёрт с тобой. Поехали за ними. Облегчение волной накрыло меня — тёплой, почти головокружительной. Я вздохнула с облегчением — долго, освобождающе. Пашка принял разумное для всех решение. Наконец-то. Мы направились к Костенко — вдвоём, рядом. Он услышал шаги, обернулся. Посмотрел на нас — вопросительно, ожидающе. — Созрел? — насмешливо спросил он, открывая водительскую дверь. В голосе издёвка — лёгкая, но заметная. — Сергей, — оборвала я резко, но тут же прикусила язык. Всё-таки это был генерал. А не тот, который прощал мне всё. Ему не понравилось, я видела. Лицо на секунду стало жёстче. Угол рта дёрнулся — раздражённо, болезненно. Что-то мелькнуло в глазах. Но он ничего не сказал. Только я видела, как напряглась его челюсть, как побелели костяшки пальцев на ручке двери. Промолчал. Сдержался. Тоже простил. Как тот. — Куда ты нас повезёшь? — спросил Пашка, усаживаясь на заднее сиденье — недоверчиво, настороженно. Я села на переднее — автоматически, не думая. Рядом с Сергеем. Он завёл мотор — тихий гул, вибрация. — На служебную квартиру, — не отрывая глаз от дороги, ответил Костенко ровно, буднично. — Там три комнаты. Там есть всё, что вам нужно на первое время — еда, вода, постель, одежда. А потом будем решать, что с вами делать дальше. Машина тронулась — плавно, уверенно. — Говори, куда едем, — добавил он, бросил взгляд в зеркало заднего вида — на Пашку. Брат помолчал, потом назвал адрес — неохотно, с паузами. Мы поехали через ночную Москву — тихую, спящую, чужую. Я смотрела в окно, чувствуя на себе взгляд Сергея — короткие, быстрые взгляды, когда он думал, что я не замечаю.