Часть 66

Было около двух часов ночи, когда Сергей привёз нас на квартиру. Современный дом на тихой улице, неприметный подъезд,камеры, кодовый замок. Мы поднялись на третий этаж. Он открыл дверь ключом — массивная, железная, с несколькими замками. Я зашла внутрь и огляделась, пытаясь оценить пространство. Обычная квартира, ничего особенного — простая планировка, ремонт свежий, но безликий. Гостиная с диваном и телевизором, две спальни с открытыми дверями. Заглянула — в каждой по две кровати, аккуратно застеленные. Пахло чистотой, чем-то нейтральным. Жилым, но не домашним. Место для временного пребывания. Ребята вваливались следом — шумно, устало, с облегчением. Настя сразу плюхнулась на диван — выдохнула протяжно. Аня прошла на кухню — проверить, что там есть. Горелов осматривался — оценивающе, недоверчиво, как загнанный зверь, ищущий выход. Они разбредались делить койки, обсуждали вполголоса — кто где будет спать, кому что нужно. Голоса усталые, движения вялые. Все вымотались. Сергей крепко взял меня под локоть — уверенно, властно, не спрашивая разрешения. Пальцы сжались на моей руке — тепло, давление, знакомое прикосновение. На секунду я закрыла глаза — резко, непроизвольно. Мне так был знаком этот его жест! Именно так брал мой Сергей — за локоть, когда хотел увести, переключить внимание, защитить. Точно такое же давление пальцев, точно такая же уверенность в прикосновении. — А ты ко мне, — сказал он тоном, не терпящим возражений. Генеральский тон. Приказ, замаскированный под предложение. — Нет, — я покачала головой, попыталась высвободить руку. — Я с ними останусь. Пальцы сжались сильнее — не больно, но крепко. Не отпускал. Я посмотрела на него. Он выдержал мой взгляд. А я отвела глаза. Мне нельзя было оставаться с ним. Нельзя ехать к нему домой. Снова. Опять спать в его кровати, вдыхать его запах, чувствовать его близость. Они были так похожи — до безумия, до потери ориентации — что я сходила с ума. Грань между мёртвым и живым размывалась, стиралась, исчезала. Ещё немного — и я окончательно запутаюсь, кто есть кто. — И спать где будешь? — он усмехнулся, кивнул в сторону комнат. Усмешка кривая, без веселья. В глазах что-то жёсткое, напряжённое. Я растерялась, оглянулась. Посчитала быстро в уме. Пашка, Горелов, Аня, Настя, Гоша— пять человек. Четыре кровати и диван. Говорил он резонно, логично, неоспоримо. Места для меня не было. Но это было неправильно. Потому что если я поеду к нему, рано или поздно — скорее рано, чем поздно — мы окажемся в одной постели. Я чувствовала это нутром. Чувствовала, что это неизбежно, как закон природы. Притяжение между нами было слишком сильным. Слишком настойчивым. Сопротивляться становилось всё труднее. Но Пашка прав, внутренний голос подсказывал — это не мой Сергей. Это чужой мужик, просто похожий на него. Очень похожий. До деталей. До жестов. До запаха. Но чужой. Ну, да, с которым я переспала в восемьдесят пятом, напомнила себе. Та самая, последняя попытка изменить реальность для Сорокина. Когда Сергей был молодым лейтенантом, а я — случайной женщиной, свалившейся ему на голову. А это имеет значение? Да, имеет, ответила себе твёрдо. Поэтому он и ходит за мной, как привязанный. Двадцать восемь лет ждал. Помнил. Хранил фотографии Припяти. Но с другой стороны, если бы я не сделала этого тогда, хрен он стал бы генералом, рассуждала я дальше, запутываясь в своей логике. Он остался бы в Припяти. Не было бы этой карьеры, этой власти, этих возможностей помочь нам. И тогда мы переспали бы в восемьдесят шестом. В другой раз, при других обстоятельствах. И это был бы мой Сергей — тот самый, с которым у меня была история, любовь, жизнь. Блин, голова лопнет сейчас! От недосыпа, от стресса, от всего вот этого бреда — перемещений, изменений реальности, временных петель. Причины и следствия путались, переплетались, теряли смысл. — Лера, поехали, — он настойчиво потянул меня за руку к выходу, голос стал мягче, уговаривающий. — Тебе надо хоть немного поспать. Ты падаешь уже от усталости. Лицо серое, синяки под глазами. Ты еле стоишь на ногах. Правда. Я действительно чувствовала, что вот-вот рухну. Ноги подкашивались, голова кружилась, перед глазами мелькали чёрные точки. Я оглянулась на ребят — растерянно, ища поддержки, понимания. Спать действительно было негде. Все места заняты. Я заметалась внутренне — разрывалась между необходимостью и страхом, между усталостью и осторожностью. Он заметил моё замешательство, усмехнулся снова — но усмешка показалась мне невесёлой, горькой. В глазах мелькнуло что-то болезненное, обиженное. — Я же обещал тебе, помнишь? — сказал тише, наклонился к моему уху. — Близко не подойду. Слово офицера. Тёплое дыхание на шее. Мурашки волной по коже. — Ты сейчас уже слишком близко, — вырвалось у меня помимо воли, почти шёпотом. Сердце колотилось — бешено, громко. От его близости, от его запаха, от тепла его тела рядом. — Это необходимость, — отрезал он, выпрямился, голос стал жёстче. — Иначе мы никогда отсюда не уедем. Ты будешь стоять и сомневаться до утра. Пауза. Он смотрел на меня — ждал, давил взглядом, не отпускал руку. — Хорошо, — выдохнула я наконец, сдалась, капитулировала. — Хорошо, поехали. У меня просто не было сил спорить дальше. Не было аргументов. Не было выхода. Я повернулась к ребятам — все притихли, смотрели на нас. Аня с любопытством, Настя с сочувствием, Горелов с насмешкой. — Так, слушайте меня внимательно, — сказала я жёстко, хотя голос дрожал от усталости, срывался на хрипоту. — Из квартиры никуда не уходить. То есть вообще никуда. Даже в ночник за пивом, даже на балкон подышать. Поняли? Я выразительно посмотрела на Горелова — долго, прищурившись, предупреждающе. Он нахально глядел в ответ — подбородок вскинут, усмешка на губах, вызов в глазах. Нутром чуяла — он наделает нам проблем. Обязательно. Он не умел сидеть тихо, не умел подчиняться. — Леша! — я повысила голос, шагнула к нему. — Я тебя лично предупреждаю. Если ты высунешься отсюда... — То что? — насмешливо спросил он, скрестил руки на груди, ухмыльнулся шире. — Включишь строгую мамочку? В голосе издёвка, пренебрежение, провокация. — Включу строгого генерала, — я кивнула в сторону Сергея, — и ты окажешься не в удобной квартире с кроватью и едой, а в изоляторе временного содержания на нарах.  Тебе понятно? Голос стал ледяным, твёрдым. Я не шутила. Ни капли. — Что? — Горелов присвистнул, окинул Сергея взглядом — с головы до ног, оценивающе. — Уже и этого окрутила? Тоже пляшет под твою дудку? Быстро ты работаешь, Лерка. Молодец. Хватит. Это уже был перебор. Я с размаха влепила ему пощёчину — звонкую, громкую, от всей души. Рука взлетела сама, без участия сознания. Ладонь обожгло от удара. Внутри всё горело и тряслось. От злости — яростной, очищающей. От боли — старой, не зажившей. От обиды за слова, за тон, за то, что он посмел. От напоминания — что я предательница, что я изменяю памяти мёртвого, что я уже не та Лера, которая была. Он схватился за щеку — ошарашенно, не веря. Глаза округлились. Рот приоткрылся. Настя, стоящая рядом, побледнела. Рука взлетела к губам. Подскочил Пашка — быстро, встал между нами. — Лер, ты чего? — голос встревоженный, непонимающий. — Успокойся! Он схватил меня за плечи — крепко, удерживая, не давая двинуться к Горелову снова. Сергей мгновенно оказался рядом — материализовался, как призрак. Взял меня за руку — твёрдо, властно, увёл от Пашки. — Лера, пойдём, — сказал тихо, но непререкаемо. — Прямо сейчас. Пойдём. Тянул к выходу, не давая опомниться, оглянуться, сказать что-то ещё. Я, не глядя ни на кого — даже на брата, — не попрощавшись, не объясняя, вышла за ним из квартиры. За спиной слышала голоса — возмущённые, удивлённые, осуждающие. Пашка говорил что-то Горелову — резко, зло. Тихий голос Ани. Но я не оборачивалась. Просто шла за Сергеем по лестнице вниз — механически, ступенька за ступенькой. Молча села в его машину — плюхнулась на сиденье, захлопнула дверь. Отвернулась к окну, чтобы не смотреть на него, чтобы не видеть его лица, его реакции, его вопросов. Прислонилась лбом к холодному стеклу. Закрыла глаза. Он тоже ничего не говорил. Завёл мотор — тихий гул в тишине ночи. Просто вёл машину — уверенно, спокойно, давая мне время прийти в себя. Я смотрела в окно, на пустые улицы, на редкие фонари, на спящий город. И думала. Пашка и ребята правы. Абсолютно правы. За то короткое время, которое мы провели в Америке — несколько недель безумия, опасности, погонь, — они узнали моего Сергея. Не скажу, что подружились — он был слишком закрытым, слишком взрослым для этого. Но, по крайней мере, уважали. Видели, как он защищает меня, как рискует ради нас, как любит. Видели его смерть. Видели мое горе. И сейчас мои действия вводили их в ступор. Шокировали. Ранили. Потому что они считали это предательством. Самым настоящим, классическим предательством. Лера, которая через неделю после смерти любимого мужчины спит в постели его двойника. Лера, которая ездит с генералом, позволяет ему прикасаться к себе, смотрит на него так, как смотрела на того. Как объяснить им? Как доказать, что это не так просто? Что я сама не понимаю, что происходит? Но как доказать это моему телу, которое воспринимает его совершенно однозначно? Которое узнаёт его на уровне инстинктов, клеток, гормонов? Которое тянется к нему, словно магнитом — неудержимо, неизбежно, вопреки разуму? Так было всегда. В любой реальности, в любом времени, при любых обстоятельствах. Мы встречались — и что-то щёлкало между нами. Мгновенное узнавание. Кармическая связь. Притяжение, которое сильнее логики. И что мне с этим делать, я не знала. Понятия не имела.

А в его квартире я просто отрубилась. Он проводил меня в спальню — молча, бережно, поддерживая под локоть. Я стянула куртку, кроссовки — механически, на автомате. Упала на кровать — лицом в подушку, не раздеваясь дальше. Он накрыл меня пледом — я чувствовала, как тёплая тяжесть легла сверху. Погладил по волосам — один раз, легко, почти неощутимо. Вышел, прикрыл дверь. И я провалилась в темноту — мгновенно, безоговорочно. От усталости — физической, запредельной. От переживаний — эмоциональных, выматывающих. От всего, что происходило за последние дни — смерть, перемещение, погони, страх, встреча с ним. И время было уже около четырёх часов утра. Город за окном спал. А я тонула в забытьи — глубоком, тяжёлом, беспросветном. И снилось мне что-то тревожное, спутанное. Руки, обнимающие меня. Голос, шепчущий моё имя. Лицо, склонённое надо мной. Но чьё — я уже не знала. Живого или мёртвого. Этого или того. Они слились в одного в моём сознании. И я перестала сопротивляться. Просто спала. Наконец-то спала. Я проснулась от запаха кофе. Не сразу поняла, где я — открыла глаза, увидела незнакомый потолок, серые шторы, приглушённый свет. Потом память вернулась — квартира Сергея, его кровать, его запах на подушке. Часы на тумбочке показывали половину девятого. Я проспала всего четыре часа, но чувствовала себя чуть живее, чем вчера. Тело всё ещё ныло от усталости, но хотя бы глаза открывались без усилий. Села на кровати, провела руками по лицу. Волосы растрёпанные, во рту сухо. Встала, пошла в ванную — умылась холодной водой, попыталась привести себя в порядок. Посмотрела на себя в зеркало — бледное лицо, синяки под глазами. Выглядела я так, будто неделю не спала. Вышла в коридор. Запах кофе стал сильнее — смешивался с чем-то ещё, аппетитным, домашним. Яичница? Тосты? На кухне Сергей стоял у плиты — уже полностью одетый, в чёрной рубашке и брюках, но без пиджака. Рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья с выступающими венами. Он помешивал что-то на сковороде — яйца, бекон, помидоры. Движения уверенные, привычные. Готовил он явно не в первый раз. Услышал мои шаги, обернулся. Посмотрел на меня — долго, внимательно, изучающе. В глазах что-то тёплое, мягкое. — Доброе утро, — сказал он тихо, почти нежно. — Садись, сейчас будет готово. Я кивнула, не зная, что сказать. Прошла на кухню, села за стол — тот самый, где мы ужинали вчера. На столе уже стояли две чашки — большая и маленькая. Чайник, молоко, сахар. Он всё приготовил, пока я спала. Он принёс сковороду, переложил еду на тарелки — аккуратно, красиво. Яичница с беконом, жареные помидоры, тосты. Поставил передо мной, сел напротив. Налил мне чай, добавил молоко — не спрашивая, просто зная. Как мой Сергей. Всегда знал. Мы ели молча. Тишина не давящая, а какая-то уютная, домашняя. Только звуки вилок о тарелки, тиканье часов на стене, шум города за окном. Утреннее солнце лилось через панорамные окна — яркое, тёплое, обещающее хороший день. Я ела медленно. Голод проснулся сразу — острый, требовательный. Яичница идеальная — желток жидкий, белок прожаренный. Бекон хрустящий. Помидоры сладкие. Он умел готовить. Как и мой Сергей. Он доел первым, отложил вилку. Допил кофе — маленькими глотками. Смотрел на меня — не навязчиво, просто наблюдал, как я ем. В глазах удовлетворение — я ела, значит, всё хорошо. — Мне нужно ехать в Управление, — сказал он наконец, когда я доела. — Дел по горло. Но я хочу, чтобы ты осталась здесь. Не выходила из квартиры. Никуда. Это важно. Голос стал серьёзным, жёстким. Генеральский тон. К которому я никак не могла привыкнуть. Я хотела возразить, открыла рот, но он поднял руку — остановил. — Лера, пожалуйста, — голос смягчился, стал просящим. — Я не могу быть спокоен, если ты будешь где-то бродить по городу. Киняев ищет вас. У него люди, связи, деньги. Здесь ты в безопасности. Сюда никто не придёт. Он встал, подошёл к кухонному столу, где лежали ключи и телефон. Взял второй комплект ключей — на кольце с брелоком в виде звезды. Протянул мне. — Это ключи от квартиры, — сказал, положил их мне в ладонь. — На всякий случай. Чтобы ты не чувствовала себя взаперти. Его пальцы задержались на моих — тёплые, шершавые, крепкие. На секунду дольше, чем нужно. Я чувствовала его тепло, его пульс. Потом он взял телефон — новый, в коробке. Достал, включил. — Вбил туда Пашкин номер и свой, — сказал, показал экран. — Звони в любое время. Если что-то нужно, если что-то случится, если просто страшно. В любое время, Лера. Голос настойчивый, серьёзный. Он смотрел на меня — прямо, не отводя взгляда. Ждал подтверждения. — Хорошо, — кивнула я, взяла телефон. — Спасибо. Слово вырвалось тихо, неуверенно. Я была благодарна — за заботу, за внимание, за то, что он думал обо всём. Но одновременно чувствовала себя неловко. Зависимой. Обязанной. Он кивнул, удовлетворённо выдохнул. Посмотрел на часы на запястье: — Мне пора, — сказал, пошёл к выходу. Взял пиджак с вешалки, надел — быстрые, отточенные движения. Поправил воротник. Проверил телефон, оружие на поясе. Привычный утренний ритуал. Я проводила его до двери — не знала, зачем, просто пошла следом. Стояла, обнимая себя руками, смотрела, как он обувается. Он выпрямился, повернулся ко мне. Посмотрел долго — так, будто запоминал. Каждую черту, каждую деталь. Шагнул ближе. Я замерла, перестала дышать. Что он сделает? Обнимет? Поцелует? Но он только коснулся моей щеки ладонью — легко, нежно, почти неощутимо. Большой палец погладил скулу — медленное движение вверх-вниз. Тёплая, шершавая кожа на моей коже. — Береги себя, — сказал хрипло, отстранился. — Увидимся вечером. И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я услышала, как повернулся ключ в замке, как его шаги удалились по коридору. Тишина. Я осталась одна в его огромной квартире.

Я прошла в гостиную, села на диван. Взяла телефон — новенький, пахнущий пластиком. Разблокировала. В контактах два номера: "Паша" и "Костенко". Больше никого. Чистый телефон для чистого начала. Набрала Пашкин номер. Долгие гудки. Раз, два, три. Я уже начала волноваться, что не ответит, но на пятом гудке взяли. — Але, — голос Пашки сонный, хриплый, недовольный. — Паш, это я, — сказала я быстро. — Как вы там? Всё нормально? — Лерка? — он как будто проснулся сразу. — Да, всё норм. Спим, короче. Тут удобно, кстати. Кровати охренительные. — Кто-нибудь приходил? — спросила я, сжала телефон сильнее. — Ага, утром, — Пашка зевнул, челюсть хрустнула. — Часов в восемь, наверное. Какой-то мужик от генерала твоего. Привёз продукты — охренеть, такие сумки, как будто на месяц нас кормить собираются. Молоко, хлеб, мясо, овощи, всякое. Даже пиво есть. Сказал, что если что-то нужно — звонить генералу, он передаст. Голос стал теплее, благодарнее. Даже Пашка оценил заботу. — И всё? Больше никого? — Неа, больше никого. Мы, как ты велела, никуда не выходили. Лёха, правда, ныл, что его заперли... — Паш, сиди там, — попросила я, устало закрыла глаза. — Не высовывайтесь. Это правда важно. — Понял, Лер. А ты где? У него? Пауза. В голосе появилась настороженность. — Да, — призналась я тихо. — У него. Тут… безопаснее. — Лер… — начал он, но я перебила. — Паш, не надо, — голос сорвался. — Пожалуйста. Не сейчас. Молчание. Долгое, тяжёлое. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Береги себя. Если что — звони. — И ты, — сказала я, сглотнула комок в горле. Отключила звонок.

Положила телефон на журнальный столик. Откинулась на спинку дивана, посмотрела в потолок. Тишина давила. Огромная квартира казалась ещё больше в одиночестве. Пустой, чужой, холодной, несмотря на утреннее солнце, льющееся в окна. Мне хотелось к Пашке. К ребятам. К живым людям, к голосам, к движению. Здесь было слишком тихо. Слишком много пространства для мыслей. Я мечталась — вскакивала с дивана, ходила по квартире, подходила к окну, отходила. Ключи лежали в кармане, тяжёлые, соблазнительные. Я могла выйти. Поймать такси. Поехать к брату. Быть с ними. Но Сергей прав. Здесь безопаснее. У Киняева люди везде. Камеры на улицах, связи в полиции, в такси, везде. Если я выйду — меня могут засечь. Могут выследить. Могут найти квартиру, где спрятались ребята. Я подвергну их опасности. Из-за своего эгоизма, своего одиночества. Я опустилась обратно на диван. Обхватила колени руками, прижала к груди. Раскачивалась — вперёд-назад, вперёд-назад. Пыталась успокоится. И тут накрыло. Всё, что я держала внутри эти дни. Весь ужас, вся боль, весь страх. Смерть Сергея. Его тело в моих руках. Перемещение в другую реальность. Чужой мир. Чужая Москва. Этот Сергей — похожий, но не мой. Погони. Снова Киняев. Опасность для ребят. Бегство. Неизвестность. И одиночество. Страшное, всепоглощающее одиночество. Я осталась одна. Без своего Сергея. Без дома. Без жизни, которая была. Горло сжалось. Глаза защипало. Я пыталась сдержаться — стиснула зубы, зажмурилась, вдохнула глубоко. Но не смогла. Слёзы хлынули — горячие, обжигающие, неудержимые. Я закрыла лицо руками и заплакала — впервые с момента смерти Сергея. Первый раз позволила себе это. Рыдала — навзрыд, всхлипывая, задыхаясь. Звуки вырывались из горла — хриплые, животные. Всё тело сотрясалось. Я качалась, обнимая себя, пытаясь удержать, не дать развалиться на части. Но разваливалась. Стены, которые я выстроила, рушились. Контроль, который держала железной хваткой, ускользал. Я плакала о Сергее. О том, что он мёртв. Что я больше никогда не услышу его голос, не почувствую его прикосновений, не увижу его улыбки. Что он ушёл, а я осталась. Одна. Плакала о том, что притягивает меня к этому Сергею. О том, что я чувствую себя предательницей. О том, что не знаю, как жить дальше. Плакала от усталости. От страха. От бессилия. Слёзы текли и текли — бесконечные, неостановимые. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть вымывают боль. Пусть освобождают место для чего-то ещё — чего, я не знала. Постепенно всхлипы стали тише. Слёзы — реже. Дыхание — ровнее. Напряжение, которое скручивало меня внутри все эти дни, постепенно отпускало. Раскручивалось, растворялось, уходило. Я устала плакать. Физически устала. Глаза опухли, горло болело, голова раскалывалась. Тело стало ватным, невесомым. Я легла на диван — свернулась калачиком, подтянула колени к груди. Обняла подушку. Закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли — тихо, медленно. Но я уже не рыдала. Просто лежала. Опустошённая. Физически и эмоционально выжатая. И провалилась в сон — тяжёлый, глубокий, целительный. Без снов. Без кошмаров. Просто темнота. Наконец-то отпустило. Наконец-то можно было не держаться. Здесь, в этой чужой квартире, на этом чужом диване, в полном одиночестве — я позволила себе быть слабой. И это было облегчением. Надолго ли?