Часть 67

Мне снился Сергей. Мой Сергей — живой, тёплый, настоящий. Наш разговор о свадьбе в доме священника. Про белое платье. Про машину без куклы на капоте — мы смеялись над этим, помню. Апельсиновые деревья вокруг, запах цветов, лунный свет сквозь листву. Счастье. Простое, чистое счастье. Но что-то менялось. Картинка плыла, искажалась, темнела. Я видела, как он уходит от меня — медленно, будто против воли. Оглядывается, смотрит грустно — так, что сердце разрывается. Но уходит. Шаг за шагом. Растворяется в лунном свете, в неровных тенях апельсиновых деревьев. Становится прозрачным. Исчезает. — Серёжа! — закричала я отчаянно, протянула руки. — Серёжа, не уходи! Но он уходил. Всё дальше, всё прозрачнее. Уже не оглядываясь. Не слыша меня. Или слыша, но не имея сил вернуться. — Серёжа, нет! — я бежала за ним, но ноги вязли, будто в воде, в песке, в чём-то липком и тяжёлом. Я уже почти не видела его. Он растворился среди деревьев, стал частью лунного света, исчез. — Серёжа! Крик раздирал горло. Пустота поглощала всё. — Лера! — кто-то осторожно гладил моё плечо. Прикосновение тёплое, реальное. Якорь, возвращающий в мир. Голос знакомый до боли. Тот самый. Его голос. — Лера, я здесь… Тихо, нежно, успокаивающе. Рука на моём плече — крепкая, тёплая, знакомая, настоящая. Я медленно открыла тяжёлые, слипающиеся глаза. Не совсем понимая, где нахожусь, что произошло, что явь, а что сон. Реальность возвращалась медленно, по кусочкам. Сергей… Прямо передо мной. Склонился надо мной, лицо близко — так близко, что я видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз. Смотрит обеспокоенно, нежно. Рука на моём плече. Не ушёл. Он не ушёл. Вернулся. — Серёжа, — прошептала я, всё ещё не до конца проснувшись, не до конца осознавая. Я потянулась к нему руками — инстинктивно, отчаянно, как тонущий тянется к спасательному кругу. Обняла за шею, притянула к себе. Тёплый, родной, реальный. Потянулась к нему губами — не думая, просто чувствуя. Нужно было почувствовать, убедиться, знать наверняка, что он не ушёл, что рядом, что живой, что настоящий. Он замер на мгновение — секунду, две, будто не веря. Потом ответил на мой поцелуй. Нежно сначала — осторожно, проверяя, не сон ли это. Потом глубже, требовательнее. Губы горячие, настойчивые, голодные. Его руки обвили меня — крепко, уверенно, собственнически. Одна рука на моей спине, другая в моих волосах. Я растворялась в нём — целиком, без остатка. Не до конца понимая, где граница сна и реальности, не пытаясь даже понять. Просто чувствуя. Я позвала его во сне, он вернулся, он со мной. Живой. Тёплый. Мой. Наконец-то мой. Он лёг на меня сверху — тяжесть тела приятная, желанная, долгожданная. Я выгнулась ему навстречу — всем телом, инстинктивно, как всегда выгибалась под ним. Тело помнило. Каждая клетка помнила и требовала. Знакомый, родной запах окутывал — одеколон, кожа, что-то неуловимо только его. Знакомые руки скользили по телу — уверенно, зная каждый изгиб, каждую точку. Как всегда. Как много раз до этого. Он целовал мои щеки — влажные от слёз, солёные. Шею — чувствительную точку под ухом, которую он всегда находил. Спускался ниже — к ключицам, к ложбинке между ними. Губы горячие, мягкие, требовательные. Руки скользнули под футболку — большие, тёплые, знакомые ладони на моей коже, на рёбрах, поднимались выше. Волна жара прокатилась по телу — от живота вниз, вверх, везде. Я выгнулась сильнее, гладила пальцами его волосы — короткие, жёсткие. Притянула его ближе, ближе, чтобы не было расстояния, чтобы слиться. — Лера, моя Лера, — прошептал он мне в кожу — в шею, в ключицу, горячим дыханием, голосом хриплым от желания. — Твоя, Серёжа, — ответила я, плавясь под его руками, под его губами, под его телом. — Твоя. Всегда твоя. Только твоя. Его рука скользнула к поясу моих джинсов. Пальцы нашли пуговицу, расстегнули — уверенно, быстро. Звук расстегнутой молнии — резкий, громкий в тишине комнаты. И это вдруг привело меня в себя. Резко. Жёстко. Как пощёчина. В голове прояснилось — мгновенно, болезненно. Туман рассеялся, сон отступил, реальность вернулась во всей своей жестокости. Господи, нет! Что я делаю? Это не он, не мой, чужой! Я открыла глаза — широко, испуганно. Они обманывали, как всегда. Они видели его. Того самого — мой Сергей, моя любовь, мой мужчина. Но это было не так. Это ложь. Жестокая, сладкая ложь. Это генерал. Это другой Сергей. Из другой реальности. С другой жизнью. Не тот, кто умер в моих руках. Паника взорвалась в груди — острая, холодная, отрезвляющая. Я уперлась обеими руками ему в грудь — резко, сильно, отчаянно — и оттолкнула. Он поддался — удивлённо, не ожидая сопротивления. Навис надо мной на вытянутых руках, с тёмными от желания и страсти глазами — почти чёрные зрачки, почти закрывающие радужку. Почти зелёные, как у меня. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Губы припухшие от поцелуев. Красивый. До невозможности красивый. И такой знакомый. Такой родной. Но не мой. — Лера… — выдохнул он, тяжело дыша, голос хриплый, ломающийся. — Что не так? Что случилось? В глазах непонимание, боль, растерянность. — Всё не так, — я выкрутилась из-под него, вскочила с дивана — неловко, спотыкаясь, едва не упав. — Ты обещал не трогать меня! Я почти крикнула это. Обвиняя его. Перекладывая вину. Но понимая — прекрасно понимая — что виновата сама. Я сама его поцеловала. Сама притянула. Сама позволила. Сама хотела. Я сама во всём виновата. — Лера, — он сел на диване, провёл рукой по лицу. Дёрнул шеей — жест нервный, напряжённый. Брови болезненно нахмурились. Он пытался взять себя в руки, прийти в себя, понять, что произошло. — Я не понимаю, что происходит… — сказал он медленно, глядя на меня снизу вверх. Провёл рукой по шее — той самой, которую я целовала секунду назад. Я видела, что пальцы слегка дрожат. Что он на пределе. Что сдерживается через огромное усилие воли. — Ты - то зовёшь меня, то отталкиваешь, — продолжал он, голос стал жёстче, почти сердито. — Я же чувствую, что ты хочешь меня. Вижу это. В твоих глазах, в твоём теле, в том, как ты реагируешь на меня. Но ускользаешь каждый раз. В последнюю секунду. В чём дело? Что я делаю не так? Последние слова прозвучали почти умоляюще. Он не понимал. Как мог понять? Он не знал правды. Не знал про перемещения между реальностями, про моего Сергея, про то, что для меня они — один человек в разных телах. Я молчала. Стояла, обхватив себя руками, дрожа — от холода, от напряжения, от желания, которое всё ещё пульсировало в теле, требовало продолжения. Не знала, как объяснить. Что сказать. С чего начать. Но знала точно — в его доме, с ним, мне точно оставаться нельзя. Потому что сейчас я горела. Всё тело пылало пожаром — кожа, кровь, каждая клетка. Меня тянуло к нему почти непреодолимо — как магнитом, как чем-то, чему невозможно сопротивляться. Хотелось забыть всё — весь мир, все правила, всю боль, всю вину. Просто раствориться в тепле его рук, его губ, его тела. Почувствовать его целиком. На себе, в себе. Слиться, стать единым целым. Просто почувствовать себя живой снова. И его… живого. Не мёртвого, не уходящего, не растворяющегося в лунном свете. Живого. Дышащего. Горячего. Я смотрела на него — на губы, на тёмные глаза, полные непонимания и боли. Медленно считала до десяти — про себя, сжимая и разжимая кулаки. Чтобы не сорваться. Чтобы не кинуться обратно к нему. Чтобы не доделать то, что начали. Один. Вдох. Два. Выдох. Три. Дыши. Четыре. Пять. Не смотри на него. Шесть. Семь. Не думай о том, как его губы на твоей коже. Восемь. Девять. Ты предаёшь его память. Десять. Всё. Если не уйду сейчас, случится непоправимое... Развернулась — резко, не давая себе времени передумать — и ушла в ванную. Почти побежала. Мне надо было как-то успокоить восставшее против разума тело. Заставить его заткнуться, перестать требовать, перестать помнить. Закрыла дверь, повернула замок — щелчок громкий, окончательный. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза, попыталась отдышаться. Дыхание рваное, сердце колотится, между ног тянет, пульсирует. Тело не понимало отказа. Не понимало, почему мы остановились. Требовало продолжения. А разум шипел: ты почти предала... Стояла перед зеркалом и смотрела на себя — долго, пристально, пытаясь узнать. Губы припухли, покраснели от поцелуев. Шея в красных пятнах от его губ. Глаза потемневшие — почти чёрные, зрачки расширены. В них смешались и страсть, и боль, и неукротимое притяжение, и невозможность. Плеснула в лицо холодную воду — раз, второй, третий. Охлаждая мысли, пытаясь остудить кровь. Но не помогало. Внутри, внизу живота, всё скручивалось в тугую, болезненную спираль. Напряжение требовало выхода, разрядки. Эмоции требовали освобождения. Тело требовало завершения. Но я не могла этого позволить. Не могла. Не имела права. Нет. Минут через десять — или больше, я потеряла счёт времени — Сергей постучал в дверь. Тихо, осторожно. Два коротких стука. — Лера, выходи, — голос глухой, усталый. — Хватит прятаться. Он был прав. Это было глупо, по-детски. Я не могла сидеть здесь весь день. Не могла прятаться от него в собственном доме. В его доме. Я выдохнула. Посмотрела на себя в зеркало последний раз. Пригладила волосы. Вытерла лицо. Расправила футболку. Застегнула джинсы — молния поднялась с тем же звуком, что опускалась минуты назад. Отрезвляло, да. Открыла замок — щелчок тихий, но в тишине ванной казался оглушительным. Дверь распахнулась сразу — резко, будто он стоял прямо за ней. Сергей стоял в дверном проёме — без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей. Смотрел на меня — долго, изучающе, пытаясь прочесть, понять. Лицо непроницаемое, но я видела напряжение в каждой линии. В сжатых кулаках, в напряжённых плечах, в жёстко сжатых губах. — Пойдём обедать, — сказал он ровно, без эмоций. — Я по дороге купил. Я молча кивнула и последовала за ним — через коридор, на кухню. Держала дистанцию, следила, чтобы не касаться его случайно.

Мы сидели за столом, вдвоём. Молчали. Только стук вилок о тарелки нарушал тишину — механичный, раздражающий, подчёркивающий неловкость. Он купил готовую еду — какие-то салаты, горячее, хлеб. Разложил на тарелки, не говоря ни слова. Я ела механически, не чувствуя вкуса. Каждый кусок застревал в горле. Даже не понимала зачем пыталась впихнуть в себя еду. Он не смотрел на меня. Взгляд его был направлен на руки, в тарелку, в окно, куда угодно, только не на меня. Избегал. Как будто боялся, что случится, если наши глаза встретятся. Напряжение между нами было осязаемым — плотным, давящим, электрическим. — Лер, — вдруг глухо спросил он, не отрывая глаз от своей вилки, — ты не хочешь мне ничего сказать? Голос тихий, но в нём слышалась боль, непонимание, почти мольба. — Прости меня, — выдавила я, опустила глаза. Больше сказать было нечего. Извинения — единственное, что я могла дать. — Я не об этом, Лер, — он наконец посмотрел на меня — прямо, тяжело, требовательно. — Объясни мне. Я не могу так… Не понимаю, что происходит. Что ты от меня хочешь. Или не хочешь. Я схожу с ума. Последние слова — почти сорвавшийся шёпот. Он требовал объяснений. Я понимала его. Он хотел ясности, хотел понять. Что я должна была ему объяснить? Что люблю другого его, которого больше нет? Что он сам сводит меня с ума тем, что он такой же — до деталей, до жестов, до запаха? Но не тот. Никогда не будет тем. Как это может понять нормальный человек? Он подумает, что я сумасшедшая. И будет прав. Потому что иногда мне самой кажется, что я действительно схожу с ума от всех этих его версий в разных реальностях. От того, как меня к нему тянет. С каждым днём всё сильнее. С каждым часом всё непреодолимее. — Сергей, — я сглотнула, подняла глаза. — Отвези меня к ребятам, пожалуйста. Я не могу больше находиться тут. "С тобой" — но это я уже просто подумала, не решилась произнести вслух. Вот так, без каких либо объяснений. Я видела, что мои слова ему не понравились. Он нахмурился, долго и пристально смотрел на меня. Изучал лицо, глаза, пытался понять, прочитать между строк. — Нет, — ответил твёрдо, отчеканил. — Там нет места. Это было очевидно - его ответ. — Мы решим это, — я попробовала возразить, голос зазвучал умоляюще. — Как-нибудь. Я на полу буду спать, мне всё равно. — Нет, — повторил он ещё жёстче. — Киняев ищет вас, я уверен. У него ресурсы, люди, связи. Любые передвижения сейчас просто опасны. Сейчас нельзя светиться. Нельзя рисковать. — Я понимаю, но… — начала я. — Лера, я сказал — нет, — перебил он, голос стал железным, непреклонным. Генеральский тон. — Слишком глупо так подставляться. И я не позволю тебе подвергать себя опасности из-за того, что тебе… неловко. Последнее слово прозвучало с горечью. Но тон был холодным. Я вздохнула, опустила вилку. Поняла - бесполезно спорить. Знала, что он прав. Логически, рационально — он абсолютно прав. Но находиться здесь, с ним, в одной квартире, было выше моих сил. Каждая минута — пытка. Каждый взгляд — искушение. Каждое случайное прикосновение — огонь по коже. Он доел молча, встал. Помыл тарелку — тщательно, методично, дольше, чем нужно. Вытер руки полотенцем. — Мне надо в Управление, — сказал ровно, не глядя на меня, спиной стоя. — Просто заезжал пообедать. Вечером вернусь. Очень надеюсь на твоё благоразумие. Последняя фраза прозвучала почти как угроза. Но ключи не забрал. И вышел из кухни — быстрыми шагами, не оглядываясь. Я поднялась со стула, тоже вышла в прихожую — не знала зачем, просто потянуло. Он надевал пиджак — резкими движениями, застёгивал пуговицы, поправлял воротник. Я стояла, прислонившись плечом к стене, и смотрела на него. Ничего не говорила. Но очень — очень! — хотелось подойти, обнять его сзади, прижаться к его спине. Почувствовать его тепло, его силу, его твёрдость. Сказать "останься". Или "прости". Или "не уходи". Или всё сразу. Но стояла. Не двигалась. Не позволяла себе. Он проверил телефон. Привычные движения, ритуал. Потом повернулся ко мне — резко, словно решившись все же посмотреть на меня. Смотрел долго — так долго, что стало неловко. В глазах читалось многое — боль, непонимание, желание, разочарование, надежда. Думал о чем то своем. — Всё, — он протянул руку к дверной ручке, голос глухой. — Я ушёл. Хотел сказать что-то ещё — я видела, как открылся рот, как дрогнули губы. Но передумал. Просто вышел. Дверь за ним закрылась с лязгом — громким, окончательным, как приговор. Я прислонилась спиной к стене и медленно сползла по ней — бессильно, безвольно. Ноги не держали. Сложилась пополам, села на пол в прихожей. Уткнулась лбом в колени. Обхватила голову руками. Всё происходящее было каким-то биполярным бредом. Качели — от страсти к отторжению, от близости к отчуждению, от желания к отказу. Я сама не понимала, чего хочу. Тянусь к нему — отталкиваю. Целую — убегаю. Хочу — запрещаю себе. Очень хотелось проснуться. Просто проснуться и обнаружить, что всё это — кошмар. Длинный, изматывающий, реалистичный кошмар. Но не получалось. Потому что это была реальность. Моя новая, искажённая, невозможная реальность. И я не знала, как в ней жить.