Часть 68

Сергей приехал поздно, около восьми вечера. Я ждала его раньше — с шести, как он обычно возвращался. Но его всё не было. Шесть тридцать. Семь. Половина восьмого. Несколько раз брала в руки телефон — новенький, который он дал мне утром. Разблокировала, смотрела на его номер в контактах. Палец завис над кнопкой вызова. Но откладывала в сторону каждый раз. Не решалась звонить. Я не жена. Даже не подруга. Просто женщина, которую он прячет от опасности. Лукавила. Обманывала себя.Металась по квартире, как зверь в клетке. Из гостиной на кухню, на кухню в спальню, из спальни обратно. К окну — смотреть вниз. От окна — к дивану, садиться, вскакивать снова. Позвонил Пашка — около семи, когда я особенно нервничала. Я схватила трубку на первом же гудке. — Паш? — выдохнула облегчённо. — Лерка, ты чего? — удивился он. — Всё норм. Просто хотел отрапортовать, что у нас тут всё отлично. Голос радостный, расслабленный, может, даже слишком. Мне его радостный тон показался немного подозрительным — слишком беззаботный для ситуации, в которой мы оказались. Но я решила, что они накатили пива — того самого, что генерал заботливо положил в продукты. Молодые, здоровые парни, запертые в квартире — конечно выпьют. Не стала зацикливаться, расспрашивать, устраивать допрос. У меня были свои проблемы. И главная из них — генерал. Я отчётливо, с болезненной ясностью понимала, что находиться вместе в одной квартире мы не можем. Просто физически не можем. Это притяжение было сильнее нас — сильнее разума, сильнее воли, сильнее всех правил и запретов. Магнитное поле, которому невозможно сопротивляться. И если он будет только рад сдаться этому притяжению — я видела это в его глазах каждый раз, когда он смотрел на меня, — то я — нет. Не могу. Не имею права. Хотя и знала, что он не приблизится, пока сама не позову. Он дал слово. И он из тех, кто держит слово, даже когда это убивает его изнутри. От этого было и спокойно — он не нарушит границы, не воспользуется моей слабостью — и тоскливо одновременно. Потому что часть меня хотела, чтобы он нарушил. Чтобы не спрашивал разрешения. Чтобы просто взял, решил за меня, снял с меня ответственность за выбор. Но так не работает. Я знала это. Я мучила и его, и себя. Подходила слишком близко — отстранялась. Смотрела слишком долго — отводила глаза. Поддавалась — отталкивала. Качели, от которых уже тошнило обоих. Но поделать с собой ничего не могла. О чём я думала, когда шла к нему тогда, в 1985-м? Вспоминала тот момент — молодой капитан  с открытым лицом и удивлёнными глазами, который открыл мне дверь своей квартиры. А я думала лишь о том, как спасти Сергея. Того, своего, из моей реальности. Сорокину нужна была реальность, где он выжил, несмотря ни на что. Я создала её. Убрав этого Сергея из Припяти за несколько месяцев до взрыва. Отправив его в Москву, давшую ему карьеру, звёзды на погоны, будущее. Но привязав его к себе. Намертво. Одной ночью, одной встречей, которую он помнил двадцать восемь лет. Я виновата сейчас в том, что он мучается. Что смотрит на меня с болью и непониманием. Что хочет того, чего я дать не могу. И он тоже виноват. Потому что так похож на того. До невозможности похож. До потери ориентации в пространстве. В прихожей хлопнула дверь — резко, громко, разрывая тишину. Я вздрогнула всем телом и замерла посреди гостиной. Сердце ухнуло вниз, потом заколотилось бешено. Приехал. Наконец-то. И как теперь быть? Меня тянуло в прихожую — физически, почти болезненно. Хотелось увидеть его, убедиться, что всё в порядке, что с ним ничего не случилось. Может, обнять, прижаться, почувствовать его тепло, его надёжность. Но разум кричал — не двигайся. Близко к нему не подходи. Держи дистанцию. Не давай себе слабину. И я не выдержала. Внутренняя борьба длилась секунд десять — не больше. Потом ноги сами понесли. Встала с дивана и вышла в прихожую. Он раздевался — снимал пиджак, вешал на крючок. При виде меня замер. Пиджак в руках, голова повёрнута в мою сторону. Уставился на меня — долго, тяжело, с каким-то странным выражением лица. Он выглядел уставшим и измотанным — тёмные круги под глазами, глубокие складки у рта, напряжённые плечи. Тяжёлый был день. Очень тяжёлый. — Привет, — выдавила я, голос прозвучал хрипло, натянуто. С трудом заставляла себя не двигаться с места, не подходить к нему ближе. Руки сами тянулись — разгладить складку между бровей, коснуться щеки. Я сцепила пальцы в замок перед собой, чтобы не предать себя. И того, моего... — Привет, — кивнул он коротко, отвернулся. Повесил пиджак — медленно, тщательно, дольше, чем нужно. Стягивал ботинки, не глядя на меня. Молчание натянулось, как струна. Звенящее, неловкое, полное недосказанности. — Как дела? — задала я безликий вопрос, просто для того, чтобы что-то сказать, заполнить тишину. Глупый вопрос. Формальный. Такой спрашивают у коллег в коридоре, у соседей в лифте. Не у человека, с которым днем целовалась на диване. — Нормально, — он выпрямился, посмотрел на меня — быстро, скользнул взглядом и отвёл глаза. — Как ты? Так же формально. Так же холодно. — Нормально. Вот и поговорили. Продуктивно. По душам. Зашибись. Я понимала его. Он не догонял, что происходит — почему я мечусь, почему говорю одно, а делаю другое, почему целую его, а потом убегаю. Я провоцировала его и отталкивала — жестокая игра, в которую я не хотела играть, но не могла не делать этого. Но с ним нельзя было так. Я помнила это по моему Сергею. Он не терпел недосказанности, игр, манипуляций. Ему нужна была ясность — да или нет, чёрное или белое. А как с этим нужно было — я не знала. Потому что это был не мой Сергей. — Ты ужинала? — спросил он, проходя мимо меня на кухню. Так близко, что я почувствовала его запах — одеколон смешался с чем-то ещё, с потом, с усталостью, с городом. Плечом почти задел моё плечо. Искра пробежала по коже — от этого мимолётного, почти несуществующего прикосновения. — Нет, — покачала я головой, пошла следом, держась на расстоянии. — Не ужинала. Всё-таки это была его квартира. Как я могла тут распоряжаться? Я гостья. Временная. Нежеланная — для самой себя, по крайней мере. — Сейчас погрею тогда, — бросил он, открывая холодильник. Да, всё у нас не как надо. Наоборот. Это я должна была ждать его с ужином — накрыть на стол, подогреть еду, спросить, как день прошёл. Так стоп! Резко одёрнула себя. Нет никаких "нас". Есть он, есть я, и есть служебная необходимость. Вынужденное соседство. Временное укрытие. Да. Именно так. И никак иначе. Но почему же так трясутся руки? Почему невыносимо хочется подойти сзади, обнять его за плечи прижаться лбом к его спине? Прикоснуться к его щеке — погладить, почувствовать шершавость щетины под пальцами. Провести пальцами по губам. Почувствовать его тепло, его дыхание, его реальность? Я сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Села на стул подальше от него — к противоположной стене, максимальное расстояние в пределах кухни. — Извини, — сказала смущённо, виновато, глядя в стол. — Наверное, надо было что-то приготовить. Но из меня плохая хозяйка… Правда. Я никогда не умела готовить хорошо. Мой Сергей готовил лучше. — Переживу, — коротко ответил он, доставая из холодильника контейнеры с едой. Голос ровный, без эмоций. Закрытый. Я смотрела, как он перекладывает содержимое на тарелки — механическими движениями, как робот. Как ставит в микроволновку, нажимает кнопки. Гудение, вращение тарелки внутри. Запах разогретой еды. Всё молча. Даже не смотря в мою сторону. Спиной ко мне, плечи напряжены. И правильно. Для всех было бы лучше, если бы меня здесь не было. Если бы я осталась в той квартире с ребятами — потеснились бы как-нибудь. Или нашла другое место. Или вообще осталась в своей реальности, не перемещалась, не создавала этот кошмар. Я вообще не существую здесь, в этом мире - это осознание накатило волной. Нет меня в базах данных, в документах, в истории. Призрак. Глюк Системы. Ошибка матрицы. Как я буду в ней жить? Без документов, без работы, без дома, без родителей — в этой реальности они, наверное, тоже где-то есть, но это не мои родители, это другие люди с теми же лицами. Остался только Пашка и ребята — единственное, что связывает меня с реальностью, единственное доказательство, что я не сошла с ума. Это бред какой-то… Мне вдруг показалось — с ужасающей ясностью, — что я отдалилась от своей собственной реальности уже так далеко, что вернуться туда уже невозможно. Перешла какую-то точку невозврата. Слишком много времени здесь, слишком много связей, слишком много изменений. Да и не зачем возвращаться. Ведь Сергея там больше нет. Моего Сергея. И прибора нет, чтобы всё исправить. Даже если бы я хотела. Перемещаться снова, искать ту реальность, где он жив, где всё сложилось иначе. А здесь есть он... Хотя бы так... Хотя бы на расстоянии... Так. Стоп! Надо остановиться в этой лживо утешающей рефлексии. Иначе я смогу себя убедить. И не выдержу. Генерал поставил передо мной тарелку — резко, громко, вывел из мыслей. Сел напротив — тяжело, устало. Взял вилку. Начал есть — механически, просто потому что надо. Мне есть не хотелось. Вообще не было аппетита — желудок сжат, горло перехвачено. Я уныло ковыряла в тарелке, перекладывая еду с места на место, сама не зная, что пытаюсь там найти. Наверное, смысл. Смысл всего происходящего. Ответы на вопросы, которые я боялась задать. Он мрачно сидел напротив меня. Ел молча. Смотрел — исподлобья, тяжело, изучающе. Я чувствовала этот взгляд на себе — жгучий, требовательный. Пыталась не встречаться глазами, но притяжение было сильнее. Подняла глаза — встретилась с его взглядом. Тёмные глаза, почти чёрные в приглушённом свете кухни. Полные усталости, боли, вопросов. — Лер, что опять не так? — тяжело спросил он, отложил вилку. — Ты не ешь. Почему? Голос охрипший, измотанный. В нём звучала мольба — объясни, помоги понять, дай хоть какую-то зацепку. — Не хочу, — я отвела глаза, посмотрела в тарелку. Ложь. Неправда. Потому что хотела не есть. Хотела встать, обойти стол, сесть к нему на колени — как раньше делала иногда, когда мы ужинали вдвоём, и мне хотелось близости. Чтобы обхватил меня руками, прижал крепко, как всегда — надёжно, собственнически, так, что чувствуешь себя защищённой. И забыть обо всём. Абсолютно обо всём — о смерти, о реальностях, о вине, о боли. Просто быть с ним. В его руках. В его тепле. Хотя, о каком «как всегда» я думаю? Резко одёрнула себя. Нет с ним никакого «как всегда». Никакой истории. Никаких привычек, ритуалов, общих воспоминаний. Ничего с ним нет. И не будет. Не должно быть. Даже если он так же держит вилку. Так же ест — методично, сосредоточенно. Так же смотрит — внимательно, изучающе, видя больше, чем я хочу показать. Это не он. Повторяла себе, как мантру. Как молитву. Как заклинание против безумия. Но я понимала — с каждым часом всё яснее, всё болезненнее, — что чем дальше, тем мне сложнее становится в это верить. Граница между ними размывалась. Стиралась. Исчезала. И я боялась момента, когда она исчезнет совсем. Когда я не смогу больше отличить мёртвого от живого. Того от этого. Прошлого от настоящего. Он продолжал смотреть на меня — долго, тяжело, ожидая ответа, объяснения, хоть чего-то. Но я молчала. Потому что правду сказать не могла. А врать было невыносимо. Мы сидели в тишине — два человека за одним столом, с недоеденной едой, с невысказанными словами, с непрожитыми чувствами. И я не знала, как разорвать этот круг. — Пошли спать, — сказал он через какое-то время, посмотрев на часы. — День был… тяжелый. Интересно, о чем именно он говорил? О почти бессонной ночи? О проблемах на работе, которые он старательно решал весь день? Или о сегодняшнем инциденте днем, когда я чуть не сорвалась при нем, когда я была так близко к тому, что бы сдаться? Мы не разговаривали про это — обходили молчанием, как минное поле, боясь наступить не туда и взорвать хрупкое равновесие между нами. Но меня это тяготило всё сильнее, давило на грудь невидимым грузом, сжимало горло. Я понимала, что мучаю его своим молчанием, своими метаниями, своей неспособностью просто принять то, что есть. И мучаю себя не меньше, загоняя внутрь то, что просится наружу, что рвется из груди болью и отчаянием. Разница была лишь в том, что я знала, ради чего мучаюсь — ради памяти, ради призрака, ради человека, которого больше нет. А он ничего не понимал, блуждал в потемках моих настроений, пытался нащупать правильный путь и каждый раз натыкался на стену. И это было нечестно по отношению к нему — я понимала это всё отчетливее. Но по-другому у меня не получалось, я не знала, как быть иначе, как совместить несовместимое. Чувство вины за то, что я привязала его к себе в восемьдесят пятом, слегка притупилось пониманием одной простой вещи: если бы не было того года, был бы восемьдесят шестой. И было бы всё то же самое, но тогда это был бы уже мой Сергей — тот, кого я любила, кого потеряла, по кому до сих пор горевала. Это было пока сложно уложить в голове, слишком запутанно, слишком невероятно. Мне казалось иногда, что мозг сам ищет лазейку, оправдание, способ быть с ним без всякой вины, без этого жгучего стыда, что разъедал изнутри. И я чувствовала этот подвох, эту ловушку, которую расставляло мне собственное сознание. А тело остро реагировало на его присутствие, добавляя хаоса в душу — слишком остро, слишком явно, игнорируя все разумные доводы и моральные терзания. Каждый раз, когда он был рядом, каждый раз, когда наши взгляды встречались, когда его рука случайно касалась моей — внутри всё сжималось и одновременно плавилось. Я была на грани, балансировала на острие ножа. Слишком много эмоций свалилось в последнюю неделю — противоречивых, разрывающих на куски, не оставляющих места для покоя. Мне необходимо было его тепло, его руки, его губы, чтобы справиться со всем этим хаосом, чтобы найти хоть какую-то точку опоры в этом безумии. Но я не могла позволить себе это — остатки разума пока еще не сдавались, держались из последних сил, выстраивали барьеры, которые с каждым днем становились всё тоньше. Я была благодарна ему за то, что он не предпринимал попыток снова, не давил, не настаивал, держал дистанцию, которую я так отчаянно пыталась выстроить между нами. И одновременно ненавидела его за это — яростно, иррационально ненавидела. Потому что уже точно знала: попробует снова — и я сдамся, просто рухну в его объятия без остатка. Просто потому, что больше не могу — без него, без своего Сергея, без их обоих сразу, потому что они слились в моем сознании в одно неразделимое целое. Потому что устала от этой биполярки, от этого раздвоения чувств, которое разрывало тело и мозг, не давало ни секунды передышки. А мне хотелось покоя — просто покоя, тишины, возможности просто дышать без этой постоянной борьбы. Без сдерживания, без отказов, без этого шторма в голове, что крутил одни и те же мысли по кругу, не давая выхода. Я устала от постоянного напряжения тела, которое скручивало изнутри каждый раз, когда я видела его, и жгло каленым железом, когда он прикасался, даже случайно, даже мимолетно. Это было слишком мучительно, слишком больно — жить с этим желанием и одновременно давить его в себе, запрещать себе даже думать о том, насколько сильно я хочу его рук на своем теле. Но, тем не менее, образ моего Сергея всё так же стоял перед глазами, незримой стеной между нами — напоминание, укор, невозможность забыть. Я лежала в его кровати, смотрела в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали причудливые узоры, и слышала, как он ходит в соседней комнате — мерные шаги туда-обратно, скрип половиц. Тоже не спит, тоже мучается чем-то своим. Посмотрела на часы на тумбочке — почти десять, а сна ни в одном глазу. Закрыла глаза, попыталась расслабиться, глубоко дышать, считать вдохи и выдохи, но мысли не давали покоя — крутились и крутились в голове, цеплялись одна за другую, не давая провалиться в забытье. Я боролась с этим хаосом, пока не провалилась в беспокойный, тревожный сон. И снова — этот проклятый повторяющийся кошмар. Я снова бежала по апельсиновому саду, задыхаясь, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь ветви, искала Пашку, звала его, но голос терялся в шелесте листвы. Снова слышала крик из окна дома Мэттиссонов — пронзительный, отчаянный, леденящий кровь. Пыталась удержать Сергея, вцеплялась в его рубашку, умоляла не идти туда, потому что уже знала, уже видела это раньше — знала, что потеряю его там, в этом проклятом доме. Но он не слушал меня, вырывался, бежал к дому, а я за ним, задыхаясь от ужаса и предчувствия. И он снова падал из окна, сцепившись с сумасшедшим папашей Клэр, снова летел вниз в замедленной съемке, пока я кричала, протягивала руки, пытаясь поймать, удержать, спасти. Мое сердце снова разлеталось на куски, на миллион осколков, а внутри всё леденело, застывало, умирало. Я снова и снова теряла его — бесконечный цикл потери, боли, отчаяния.