Часть 69

Я резко проснулась от того, что было нечем дышать, будто кто-то сдавил горло железной хваткой. Села на кровати, пытаясь сделать глубокий вдох, но не получалось — спазм сдавил грудь, перекрыл доступ воздуха. Руки тряслись мелкой дрожью, в голове шумело, будто прибой накатывал волнами, заглушая все мысли. Внутри было пусто — обжигающе холодная пустота, выжженная пустыня после термоядерного удара, где не осталось ничего живого, только пепел и руины. Мне нужен был Сергей — как воздух, как вода умирающему от жажды в той самой пустыне. Но я теряла и теряла его снова, в каждом сне, в каждом воспоминании, в каждой попытке удержать то, чего уже нет. Я спустила ноги с кровати, коснулась ступнями холодного пола, и это ощущение будто вернуло меня в реальность на секунду. Господи, что я делаю? Я не должна, не имею права. Я не могу пойти к нему, не могу сдаться этой слабости, не могу предать память того, кого любила всей душой. Но ноги сами несли меня туда, в кабинет, к нему — я двигалась как в трансе, как во сне, не контролируя своих действий, не думая о последствиях. Тело била крупная дрожь, когда я подошла к дверям кабинета и замерла, прислушиваясь к тишине за ней. Тихо, ни звука. Наверное, спит, подумала я, и на секунду во мне проснулся голос разума: не надо будить, пусть отдыхает, просто развернись и уйди обратно в спальню, пока не поздно. Но рука уже легла на ручку, уже толкнула дверь. Та открылась бесшумно, впуская меня внутрь. В неверном свете уличных фонарей, проникающем сквозь окно и рассеивающемся в полутьме, я видела его, лежащего на диване — до боли знакомое тело, одна рука закинута за голову, другая лежит на груди. Глаза закрыты, ресницы отбрасывают тени на щеки, грудь медленно опускается и поднимается в ритме глубокого сна. Он спал. Мой Сергей, прошептало что-то внутри. Просто мой. Меня заколотило сильнее, просто забил озноб, хотя в комнате было тепло. Руки тряслись так, что я сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Я тихо подошла к дивану, двигаясь осторожно, боясь разбудить раньше времени. Стояла над ним, смотрела на спящее лицо в полутьме, изучала каждую черту, будто видела впервые или в последний раз. Понимала, что еще не поздно уйти — просто развернуться, выйти из кабинета, закрыть за собой дверь и вернуться в свою постель, где можно продолжить мучиться в одиночестве. И так же отчетливо осознавала, что не уйду, не смогу заставить себя, что этот момент был неизбежен с самого начала, с той секунды, когда я увидела его лицо и узнала в нем своего Сергея. Я осторожно присела на край дивана, стараясь не потревожить. Он чуть шевельнулся, но не проснулся — только глубже вздохнул. Я протянула руку, словно сама по себе, не спрашивая разрешения у разума, и провела кончиками пальцев по его щеке, уже тронутой вечерней щетиной, жесткой и колючей под подушечками. Господи, какие знакомые ощущения — до боли знакомые, до слез, до спазма в горле. Закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать, просто вспоминать. Вдруг почувствовала, как он взял мою руку в свою — большая ладонь накрыла мою, теплая и  родная. Осторожно поднес к губам, поцеловал запястье, там, где бился пульс бешеным ритмом, выдавая всё мое волнение, весь ужас и желание одновременно. Я сглотнула, пытаясь протолкнуть ком в горле. Но руку не выдернула — не смогла, не захотела. — Лера, — тихо позвал он, и в его голосе была такая нежность, такая осторожность, будто я могла испугаться и убежать в любую секунду. Он провел рукой по ключице к моему плечу и вниз по руке, медленно, изучающе, будто вспоминал каждый изгиб, каждую линию. Я замерла, едва дыша, не открывая глаз — не хотела видеть реальность, хотела остаться в этом моменте, где нет прошлого и будущего, нет вины и боли. Просто чувствовала его прикосновение, его тепло, его присутствие рядом. Мой Сергей, повторяло что-то внутри, как заклинание, как молитву. Просто мой. Он осторожно потянул меня к себе, направляя, укладывая на свою грудь. Я поддалась без сопротивления, легла рядом, вытягиваясь вдоль его тела, ощущая каждую линию, каждый мускул под тонкой тканью футболки. Знакомый запах, знакомое тепло – всё то, что заставляло сердце биться быстрее. Перевернулся на бок, навис надо мной, заслоняя собой неверный свет из окна, и в полутьме его глаза казались совсем темными, почти черными. Я обвила руками его шею и притянула к себе, не давая себе времени на раздумья, на вопросы, на здравый смысл, который всё еще пытался вырваться наружу. Он накрыл мои губы своими — сначала осторожно, нерешительно, будто боясь спугнуть или сделать больно. Потом всё более требовательно, когда я ответила на поцелуй, впустила его, позволила углубить. Руки скользнули под мою футболку, горячие ладони на холодной коже живота, и я вздрогнула от контраста, от ощущения, от осознания того, что происходит, что я позволяю происходить. Я потерялась в этом поцелуе, в его руках, в его запахе — потерялась полностью, отпустила последние нити контроля, которые удерживали меня на плаву всю эту бесконечную неделю. Губы двигались медленно, исследуя, пробуя на вкус, запоминая. Его язык скользнул в мой рот, и я застонала — тихо, почти беззвучно, но он услышал, почувствовал. Руки скользили выше, к ребрам, к груди, и каждое прикосновение оставляло за собой след огня, жгучего и сладкого одновременно. — Лера, — прошептал он в губы, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. — Скажи мне остановиться. Если ты не уверена… скажи сейчас. Иначе будет поздно. Но я не сказала ничего — только притянула его ближе, крепче, отвечая на его вопрос самым недвусмысленным образом. Потому что не хотела, чтобы он останавливался. Потому что хотела забыть, потеряться, утонуть в нем и не всплывать. Хотя бы на эту ночь — просто быть рядом, быть с ним, не думая о завтрашнем дне, о последствиях, о том, как буду жить с этим дальше. Он стянул с меня футболку медленно, давая мне возможность передумать на каждом этапе, но я не останавливала его — помогала, приподнимаясь, позволяя ткани скользнуть вверх и через голову. Бросил ее куда-то в сторону, не глядя, и замер, глядя на меня в полутьме, и в его взгляде было столько — желание, нежность, благоговение почти. — Господи, — выдохнул он хрипло. — Как же я ждал этого. Как долго… В его голосе была такая боль, такая глубина чувства, что перехватило дыхание. Будто он действительно потерял меня когда-то давно и только сейчас обрел снова. Губы коснулись моей шеи, оставляя влажный след, спускались к ключице, ниже, и я выгнулась навстречу, вцепившись пальцами в его плечи. Каждое прикосновение отзывалось внутри волной тепла, растекающейся от центра к периферии. Он целовал медленно, тщательно, будто изучал карту моего тела, запоминал каждую реакцию, каждый вздох. Руки скользнули к краю белья, застыли там, ожидая. Я приподняла бедра в молчаливом согласии, и он стянул его, обнажая меня полностью. Прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи, и я снова вздрогнула — от ощущения, от осознания собственной обнаженности, уязвимости. Он сбросил с себя одежду быстро, почти торопливо, и вернулся ко мне, накрывая своим телом, прижимаясь кожа к коже. Тяжесть его тела, тепло, запах — всё это накрыло меня, поглотило, и я потянулась навстречу, обвивая его руками и ногами, притягивая ближе, отчаянно близко. — Мой, — прошептала я в его губы, сама не осознавая, что говорю вслух. — Просто мой. Он замер на секунду, глядя мне в глаза в полутьме, и в его взгляде мелькнуло что-то — удивление? боль? понимание? — но я не успела разобрать, потому что он снова поцеловал меня, жадно, глубоко, украл у меня остатки воздуха и мыслей. Вошел медленно, осторожно, давая мне время привыкнуть, и я задохнулась от ощущения — слишком много, слишком остро, слишком правильно. Он замер, дрожа от напряжения, давая мне адаптироваться, и только когда я двинула бедрами навстречу, начал двигаться. Медленно сначала, размеренно, каждое движение выверено и точно. Смотрел мне в глаза, не отрываясь, и в этом взгляде было столько — желание, нежность, что-то большее, чему я боялась дать имя. Ритм ускорялся постепенно, становился резче, глубже, и я терялась в нем, в этих ощущениях, в волнах, что накатывали одна за другой, всё выше, всё сильнее. Вцепилась в его плечи, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей, как он дрожит от сдерживаемого желания, от попытки растянуть этот момент. — Серёжа, — выдохнула я, не понимая уже, о ком именно думаю, кого зову — того, кто ушел, или того, кто здесь, сейчас, во мне и надо мной. Лица слились, перепутались в голове, и я больше не знала, не хотела знать, где один, где другой. Он застонал в ответ, уткнувшись лбом в мое плечо, и ритм стал совсем быстрым, почти отчаянным. Рука скользнула между нами, коснулась в самой чувствительной точке, и меня накрыло — резко, внезапно, как удар волны. Я выгнулась, застонала его имя, теряя последние остатки контроля, и он последовал за мной через секунду, содрогаясь, выдыхая что-то невнятное в мою шею. Обессилено обрушился рядом, сразу же притягивая меня к себе, не давая отстраниться. Я уткнулась лицом в его грудь, слушая, как бешено колотится сердце, как постепенно выравнивается дыхание. Его рука гладила мои волосы — медленно, успокаивающе, почти машинально, и в этом простом жесте была такая нежность, что защипало глаза. — Я так долго ждал, — прошептал он в темноту, в мои волосы, не мне, а скорее себе. — Так долго… Двадцать восемь лет. Господи, двадцать восемь лет без тебя. В его голосе была такая боль, такое отчаяние, что сжалось сердце. Будто он действительно жил без меня всё это время, искал меня и наконец нашел. Слезы жгли глаза, но я не дала им пролиться — просто крепче прижалась к нему, обнимая, даря то тепло и утешение, что могла дать. Он вздрогнул, крепче стиснул объятия, уткнулся носом в мою макушку. Мы лежали в тишине, в полутьме, сплетенные друг с другом, и слушали дыхание — его и мое, постепенно синхронизирующееся, сливающееся в один ритм. Впервые за несколько дней я чувствовала покой. Не счастье, нет, но покой. Здесь, в его объятиях, защищенная, нужная, живая. Не призрак прошлого, не тень воспоминаний, а живой человек, с бьющимся сердцем и теплой кожей. Глаза сами закрылись, веки налились свинцовой тяжестью. Тело расслабилось полностью, отпустив последнее напряжение, последнюю готовность бежать или бороться. Я провалилась в сон — глубокий, тяжелый, без сновидений. Впервые за всю эту проклятую неделю — крепко, по-настоящему. В его руках, согретая его теплом, защищенная его присутствием. Я проснулась от холода — того пробирающего, неприятного ощущения, когда тело понимает, что что-то не так, еще до того, как сознание до конца включилось. Открыла глаза медленно, с трудом, будто веки налились свинцом. Темно, тихо, только далекий гул города за окном. Посмотрела на часы, висящие на стене напротив — светящиеся стрелки показывали 4:17 утра, тот самый мертвый час, когда ночь уже кончается, а день еще не начался. Я лежала на диване в кабинете, накрытая легким пледом, который кто-то (он, конечно же он) заботливо набросил на меня, пока я спала. Сергей спал рядом, на боку, лицом ко мне, одна рука обнимала меня даже во сне, прижимала к себе крепко, будто боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе. Реальность обрушилась разом, как ледяная волна. Что я наделала. Господи боже мой, что я наделала. Мысль пронзила насквозь, острая и безжалостная, выжигая изнутри. Тошнота поднялась горячей волной, перехватило горло, сдавило грудь. Это не мой Сергей. Не мой. Чужой человек. Из другого мира, из другой реальности, из другой жизни, которая никак не пересекается с моей, не должна пересекаться. А я… я легла с ним в постель. Позволила прикасаться, целовать, входить в меня. Отдалась полностью, без остатка, забыв обо всём — о памяти, о верности, о том единственном Сергее, которого любила всю жизнь. Предательница, прошипело что-то внутри, ядовито и беспощадно. Я предала память своего Сергея — того, кто умер в моих руках, пока я молила всех богов, в которых не верила, оставить его со мной. Того, по кому горевала, думая, что никогда больше не смогу полюбить. Того, чье лицо видела каждую ночь, когда закрывала глаза, чей голос слышала в тишине. А теперь… теперь я спала с его копией, с двойником, с человеком, который носит то же имя и то же лицо, но не является им. Потому что не смогла устоять перед собственным желанием, перед зовом тела, перед слабостью. Слезы жгли глаза, но я не позволила им пролиться — стиснула зубы, втянула воздух через нос, изо всех сил сдерживаясь. Нужно уйти. Сейчас же. Прямо сейчас, пока он спит, пока не проснулся и не увидел то, что творится у меня внутри. Я осторожно высвободилась из его объятий, двигаясь медленно, по миллиметру, боясь разбудить малейшим неосторожным движением. Его рука соскользнула с моей талии, пальцы скользнули по коже, оставляя за собой след тепла, и на секунду он застонал во сне — тихо, почти неслышно. Потянулся за мной инстинктивно, ища то тепло, которое только что было рядом. Я замерла, перестав дышать, сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит его одним своим стуком. Но он не проснулся — только обнял подушку вместо меня, прижал к груди, уткнулся лицом в нее, и его дыхание снова стало ровным, глубоким, спокойным. Я осторожно встала с дивана, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют, как холодный воздух обжигает разгоряченную кожу. Нашла в полутьме свою футболку, валяющуюся на полу рядом с его одеждой — немой укор, свидетельство того, что произошло здесь этой ночью. Натянула на себя, стараясь не шуметь, не греметь, не выдать себя. Посмотрела на него в последний раз, прежде чем уйти. Он спал, повернувшись на бок, обнимая подушку, и в неверном свете, пробивающемся из окна, его лицо казалось умиротворенным, спокойным, почти счастливым. Сердце сжалось от боли. Такой родной, до невозможности родной. И такой чужой одновременно. Потому что это не он. Не мой Сергей. Другой человек, из другой жизни, другой реальности. А я только что предала память единственного, кого любила по-настоящему. Ком в горле стал таким большим, что невозможно было проглотить. Слезы снова подступили, застлали зрение, но я не дала им пролиться — развернулась резко и быстро вышла из кабинета, боясь, что если задержусь хоть на секунду дольше, то не смогу уйти вообще. Закрыла за собой дверь бесшумно, прислонилась к ней на секунду, пытаясь собрать себя по кускам. Дыхание сбивалось, руки дрожали, внутри всё горело — стыд, вина, отчаяние смешались в один удушающий клубок. Коридор был темным и холодным, и я быстро прошла по нему босиком, чувствуя, как ледяной пол обжигает ступни, как каждый шаг отдается болью где-то в груди. В спальне закрыла дверь за собой и прислонилась к ней спиной, медленно сползая вниз, пока не оказалась на полу. Обняла колени, уткнулась лбом в них, и только тогда позволила слезам пролиться. Они шли тихо, беззвучно — я зажимала рот ладонью, давясь рыданиями, которые рвались наружу, но не должны были вырваться, потому что он может услышать, может прийти, а я не могу, не могу сейчас видеть его, не могу смотреть в глаза после того, что сделала. Что я наделала. Боже, что я наделала. Я не справилась. Не устояла. Сдалась своей слабости, своему эгоизму, своему проклятому телу, которое требовало его близости любой ценой. Даже ценой предательства. И предала. Предала своего Сергея — того, кто доверял мне, кто любил меня, кто отдал за меня жизнь, не задумываясь ни на секунду. А я не смогла даже сохранить верность его памяти. Не продержалась и недели. Слезы лились по щекам горячими ручьями, я всхлипывала, стараясь делать это тихо, давилась собственной болью, пыталась загнать ее обратно внутрь, но она не помещалась, разрывала грудь изнутри. Я рухнула на кровать, зарылась лицом в подушку — ту самую подушку, на которой спала всего несколько часов назад, пытаясь уснуть, борясь с кошмарами и воспоминаниями. До того как сдалась. До того как пошла к нему. До того как всё разрушила окончательно. Рыдания вырывались теперь громче, я зажимала подушку руками, вцеплялась в нее, пытаясь заглушить звуки, чтобы он не услышал в соседней комнате, чтобы не пришел, не увидел меня вот такой — разбитой, разрушенной, виноватой. Как я теперь буду жить с этим? Как смогу смотреть ему в глаза завтра утром, когда он проснется и будет искать меня взглядом, ждать, надеяться, что что-то изменилось между нами после этой ночи? Как делать вид, что всё нормально, когда внутри всё горит, когда я знаю — точно знаю — что это было неправильно, что я не должна была? Как простить себя за то, что позволила? За то, что пришла к нему сама? За то, что отдалась без остатка, забыв обо всём, кроме его рук на моей коже, его губ на моих губах, его тела, сливающегося с моим? Я не знала. Не знала ответов ни на один из этих вопросов. Слезы не прекращались — я плакала долго, до изнеможения, пока не осталось сил даже на всхлипы, пока глаза не распухли, а горло не начало болеть от сдерживаемых криков. Лежала в темноте, смотрела в потолок невидящим взглядом, и чувствовала, как внутри разрастается пустота — холодная, выжженная, безжизненная. За окном медленно занимался рассвет — небо из черного становилось серым, потом розоватым по краям. Первые лучи солнца пробились сквозь занавески, легли на пол полосами света. А я всё лежала, не в силах встать, не в силах двигаться. В кабинете спал человек с лицом моего погибшего Сергея, с его голосом, с его руками. Человек, который только что держал меня, целовал, любил так, будто ждал этого целую вечность. А я не знала больше, кто он. И не знала, кто теперь я — после того, что сделала этой ночью. И от этого незнания было больнее всего. Было почти пять утра, но спать я больше не могла — слезы выжгли все силы, оставив после себя только пустоту и странное, отстраненное спокойствие. Я стояла у панорамного окна в гостиной, обхватив руками плечи, и смотрела на огни города, что медленно гасли под напором рассвета. Москва просыпалась за стеклом — чужая Москва, несмотря на узнаваемые очертания высоток, несмотря на знакомые силуэты улиц. Это была не моя Москва, не моя реальность, не моя жизнь. Я была здесь чужой, случайной гостьей из другого мира, выброшенной сюда временными аномалиями и собственными ошибками. Меня больше не трясло, не обдавало попеременно жаром и холодом, как час назад, когда я рыдала в спальне, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать от боли и стыда. Я просто стояла и смотрела в окно, не думая ни о чем конкретном — мысли вымылись из головы вместе со слезами, оставив после себя странную ясность, почти безразличие. И да, после Сергея мне стало... легче. Физически легче, будто тело наконец-то получило то, чего требовало всю эту бесконечную неделю. Оказывается, я не такая хорошая и сильная, как думала о себе. Оказывается, я самая обычная женщина, которая может предать память любимого человека ради минутной слабости, ради того, чтобы почувствовать себя живой хотя бы на несколько часов. Раздался тихий звук за спиной — едва слышный скрип половицы, шорох ткани. Открылась дверь спальни. Вошел Сергей. Я не пошевелилась, не обернулась, продолжая смотреть в окно на просыпающийся город. Зачем оборачиваться? Я и так знала, что это он — просто чувствовала его присутствие всей кожей, всеми нервными окончаниями, которые обострились до предела за эту ночь. Он подошел сзади бесшумно. Обхватил меня руками осторожно, будто боялся, что я оттолкну или исчезну, если сжать слишком сильно. Прижался губами к виску — легкий, почти невесомый поцелуй, и я почувствовала, как по коже пробежала волна мурашек. Я не отстранилась. Какой теперь в этом смысл? Я уже предала память своего Сергея этой ночью, уже перешла ту черту, за которой нет пути назад. Что изменит еще одно прикосновение? — Что случилось? — тихо спросил он, прижимая меня к себе крепче, и я почувствовала его тепло всей спиной, ощутила, как бьется его сердце — ровно, размеренно. — Почему ты ушла? Голос хриплый, только что проснувшийся. В нем звучало недоумение, боль, непонимание. Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями, которые разбегались, не желая складываться в связные предложения. — Сережа, — сказала я наконец, по-прежнему глядя в окно, не поворачиваясь к нему, боясь увидеть его лицо, его глаза, в которых будет слишком много того, что я не смогу вынести. — Мне надо рассказать тебе кое-что. Я ощущала тепло его тела за своей спиной, его дыхание на своей шее — размеренное, но участившееся после моих слов. Почувствовала, как он напрягся. Он знал. Каким-то внутренним чутьем знал, что сейчас прозвучит что-то, что изменит всё. Я развернулась к нему медленно, заставляя себя встретиться взглядом. Его лицо было совсем близко — я видела каждую морщинку в уголках глаз, тень под глазами от недосыпа. В глазах тревога, страх почти. — Что случилось, Лер? — повторил он, не отпуская меня, руки на моей талии сжались сильнее, будто он боялся, что я сейчас вырвусь и убегу. — Я обидел тебя чем-то? Сделал что-то не так? Почему ты ушла от меня посреди ночи? Я видела боль в его глазах, растерянность, отчаяние почти — он не понимал, что произошло, пытался найти свою вину, свою ошибку. — Потому что продолжения не будет, — тихо, но твердо сказала я, заставляя себя не отводить взгляд, не прятаться от его реакции. — Я хочу, чтобы ты отвез меня к ребятам, или куда угодно, только не оставаться здесь. С тобой. Слова прозвучали жестко, безжалостно. Я видела, как он побледнел, как что-то дрогнуло в его лице. — Почему, Лер? — в его голосе была открытая боль, незащищенность, которую он обычно так тщательно скрывал за маской холодного профессионала. — Потому что ты — не тот, — просто ответила я, и каждое слово отдавалось болью где-то в груди, но я продолжала, потому что он имел право знать правду. — Объясни, — тихо попросил он, и в его голосе звучало такое отчаяние, что захотелось обнять его, утешить, сказать, что всё будет хорошо. Но я не могла лгать. Не ему. — Я ничего не понимаю. Совсем ничего. — Если я начну объяснять, ты закроешь меня в психушке, — горько усмехнулась я, представляя его реакцию на то, что собираюсь сказать. — Настолько это фантастично звучит. Настолько невероятно. — Но ты всё же попробуй, — сказал он, и в его голосе прорезалась сталь — требовательность, привычка получать ответы на свои вопросы. — Я хочу понять. Я должен понять. Я же чувствую, что не безразличен тебе. Чувствую твою реакцию на меня — физическую, эмоциональную, всю целиком. Ты хотела меня этой ночью. Это невозможно перепутать, невозможно сымитировать. Это было взаимное притяжение, которое невозможно было сдержать, остановить, проконтролировать. Почему тогда сейчас ты отталкиваешь меня? И что значит, что я не тот? А кто тот? Кто этот человек, чью тень ты видишь во мне? Я нихрена не понимаю, Лера. Господи, мой Сергей никогда так много не говорил — разве только когда мы ссорились, когда эмоции брали верх над его привычной сдержанностью. А сейчас? Мы тоже ссоримся с этим человеком? С генералом, которого я знаю всего неделю? Я глубоко вздохнула, пытаясь найти правильные слова, и уткнулась лбом ему в грудь, не в силах больше смотреть в глаза. Его запах окутал меня — знакомый до боли, родной до невозможности. Его тело, его тепло, его руки на моей спине сводили меня с ума по-прежнему, заставляли сердце биться быстрее, дыхание сбиваться. Но в душе что-то изменилось за эти несколько часов — система распознавания «свой-чужой» включилась наконец. С опозданием, но включилась. Он был чужой. Не мой. Похожий до невозможности, но другой. — Объясни, Лера, пожалуйста, — его голос дрогнул, стал тише, почти умоляющим. — Иначе я с ума сойду. Я не могу так больше — не понимать, что происходит между нами. Я отстранилась, подняла голову, встретилась с ним взглядом. Сейчас или никогда. — Это прозвучит странно, безумно, невероятно, но я пришла к тебе тогда, в восемьдесят пятом, переместившись во времени, — начала я медленно, наблюдая за его реакцией. — Из две тысячи тринадцатого года. Он отпустил меня резко, будто обжегся, отступил на шаг, провел рукой по лицу, потом по волосам — жест растерянности, недоверия. Я понимала — принять такую информацию было невозможно, это шло вразрез со всем, что он знал о мире, о законах физики, о реальности. — И там, в моей реальности, в моем времени, у меня был другой ты, — продолжала я, не давая ему перебить, зная, что если остановлюсь сейчас, то не найду сил начать снова. — Другая версия тебя. И я любила его. Всей душой любила. - Почему же ты не с ним? - Потому что его больше нет. Он погиб. В другой реальности. Неделю назад. И когда я увидела тебя, там в посольстве, я думала, что сошла с ума. Но потом я все поняла и все встало на свои места. — Лера, это бред какой-то! — он покачал головой, отступил еще на шаг, и я видела, что он не верит, не может поверить в то, что слышит. — Я встретила его, в тысяча девятьсот восемьдесят шестом, как это ни странно прозвучит, но до тебя, — продолжала я спокойно, методично, выкладывая факты один за другим. — Там же, в Припяти. А потом он нашел меня в две тысячи тринадцатом. И уже не смог отпустить. И я не смогла, не захотела. Я сделала паузу, глядя на него, пытаясь понять, доходит ли до него хоть что-то из того, что я говорю. — Ты стал тем, кем бы стал он, если бы тогда, в восемьдесят шестом, он не встретил меня, и я не сломала ему жизнь своим появлением, — закончила я тихо. — Генералом, успешным военным, человеком, дослужившимся до высоких чинов. А мой Сергей... мой Сергей потерял всё из-за меня. — Каким образом ты сломала ему жизнь? — глухо спросил он, и я услышала в его голосе что-то новое — не недоверие уже, а попытку понять, выстроить в голове логическую цепочку. — Что произошло? — Мы переспали в кабинете, когда он допрашивал меня как преступницу, подозреваемую в связях с диверсантами, в причастности к взрыву на атомной станции, — призналась я, и эти слова давались тяжело, потому что за ними стояла вся наша история, вся боль, все потери. — Он не смог устоять. Как и ты тогда. В 85-м.  — Но ты-то при чем к взрыву реактора? — удивленно спросил он, нахмурившись. — Какая может быть связь? — Никакой, — согласилась я, криво усмехнувшись. — Я была не при чем. Совсем не при чем. Но связь со мной тогда стоила ему карьеры, свободы, будущего. Его обвинили в связи с диверсанткой, измене Родине и все такое. А он был не виноват ни в чем. Просто полюбил не ту женщину не в то время. Я увидела, как дрогнуло его лицо, как что-то промелькнуло в глазах — понимание? сочувствие? - Но во время последнего перемещения в прошлое, когда мы пытались в очередной раз что-то изменить, он погиб. И не вернулся уже оттуда. Из 1956 года. А нас с ребятами выбросило сюда. И это не наш мир, Сережа. Не наша версия событий. Поэтому ты не смог найти на меня никакую информацию, никаких документов, никаких следов. Меня здесь просто не существует. В этой реальности я никогда не рождалась. Сергей медленно опустился на край кровати, словно ноги больше не держали. Он качал головой, глядя на меня, и по его лицу было невозможно понять, что он думает — то ли сочувствует моему безумию, то ли уже мысленно набирает номер психиатрической клиники. Тишина повисла тяжелая, давящая. Я слышала, как тикают часы на стене, как шумят машины за окном, как бьется мое собственное сердце — громко, неровно. — Всё это звучит слишком... иррационально, — наконец произнес он, и голос звучал напряженно, натянуто, как струна перед разрывом. — Невозможно. — Понимаю, — я кивнула, присаживаясь рядом с ним на кровать, оставляя между нами безопасное расстояние. — Я бы тоже не поверила, окажись на твоем месте. Но подумай сам — почему я не состарилась с момента нашей встречи? С восемьдесят пятого года, например? Мне должно быть сейчас за пятьдесят. А мне двадцать пять. Как это объяснить? — Я не знаю, на что думать, — честно признался он, опуская голову, пряча лицо в ладонях. — Это не укладывается в голове. Совсем не укладывается. Документов на тебя нет никаких. Ты появилась из ниоткуда. Точно такая же, как тогда… И эта история... она безумная, но она объясняет всё. — Однако это жизнь, которой я живу уже почти два месяца, всё еще надеясь вернуться в свою реальность, в свою жизнь, в свое время. Где у меня есть семья, дом, работа, привычный мир. — вздохнула я, и вся усталость этих недель навалилась разом, придавила к кровати невидимым грузом. — Но теперь это нереально, невозможно, потому что Пашка разбил прибор для перемещения. Мы застряли здесь навсегда. — Лер, — тихо сказал он, беря меня за руку и притягивая к себе осторожно, давая возможность отстраниться, если я захочу. — Но я здесь. С тобой. Я не исчезну, не умру, не брошу. Я здесь. — Да, ты здесь, — ответила я, глядя на наши сплетенные пальцы — его большая рука надежно держала мою. — У тебя то же лицо, та же фигура, те же жесты, голос, запах — всё то же самое, всё до мельчайших деталей. Это сводит меня с ума, заставляет забывать, путать вас в голове. Но... — Но я не он, — с горечью закончил за меня Сергей, и я услышала в его голосе принятие, понимание. Он уткнулся лбом мне в живот, обнимая за талию, прижимаясь так, будто искал утешения или прощения. — Я другой человек. Другая жизнь, другие воспоминания, другая история. Я не тот, кого ты любила. — Да, — подтвердила я тихо, кладя руки ему на плечи, чувствуя, как он дрожит — едва заметно, но я ощущала. — Ты не он. Вы похожи до невозможности, но вы разные люди. Разные судьбы, разный выбор, разный путь. — Лер, — глухо сказал он, не отрываясь от меня. — Я искал тебя двадцать восемь лет. С того самого дня, как ты исчезла из моей квартиры, не оставив следа. Я не мог забыть тебя — одну ночь, несколько часов, но ты врезалась в память так, что стерло всё остальное. Я готов ждать, Лера. Сколько потребуется — месяц, год, десять лет. Просто ждать. Пока ты решишься прийти ко мне снова. — Сереж... — начала я, чувствуя, как сжимается горло, как слезы подступают снова, хотя, казалось, уже не осталось ни одной. — Лера, — перебил он меня, поднимая голову, и я увидела его лицо — открытое, беззащитное, без привычных масок и барьеров. — Не говори ничего сейчас. Не принимай решений, о которых потом пожалеешь. Я не тороплю тебя. Совсем не тороплю. Мне достаточно знать, что ты существуешь, что ты рядом, что я могу видеть тебя, слышать твой голос, чувствовать твое присутствие. — Сережа, — с отчаянием в голосе произнесла я, вцепившись в его плечи, — ты не понимаешь... — Я всё понимаю, — так же глухо ответил он, и в его голосе была такая уверенность, такое принятие, что перехватило дыхание. — Я понимаю, что ты любила его. Понимаю, что всё еще любишь, что, наверное, будешь любить всегда, потому что такие чувства не проходят, не стираются, не забываются. И не тороплю. Буду ждать, сколько потребуется. Даже если это навсегда — буду ждать. Просто зная, что ты есть. Он поднялся, встал передо мной на колени, взял мои руки в свои. — Я помогу вам с документами, жильем, работой — со всем, что нужно для нормальной жизни здесь, — сказал он твердо, глядя мне в глаза. — Не волнуйся об этом, не думай о бытовых проблемах. У меня есть связи, возможности, ресурсы. Я всё устрою. Но просто будь рядом, Лера. Пожалуйста. Просто не исчезай больше никуда, не пропадай, как тогда, двадцать восемь лет назад. Дай мне шанс. Ты дала шанс тому, другому мне — сделай это еще раз. По крайней мере попытайся. Я молчала, глядя в его глаза — темные, честные, полные надежды и боли одновременно. Не знала, что сказать, какие слова найти. Обещать не могла — не имела права давать обещаний, которые не смогу сдержать. Но и отказать не могла — не после того, что он сказал, не после того, как открылся передо мной полностью, без защиты. — Я не знаю, Сереж, — честно призналась я наконец, накрывая его руки своими. — Я правда не знаю. Он закрыл глаза, прижался лбом к моему, и я почувствовала, как он выдохнул — долго, с облегчением, будто сбросил невыносимый груз. — Я не тороплю, — прошептал он. — Только не уходи, Лера.