Часть 70

Утро было пропитано неловкостью — она висела в воздухе, как густой туман, через который приходилось продираться с каждым словом, с каждым взглядом, с каждым случайным прикосновением. Я стояла на кухне, наблюдая, как Сергей готовит завтрак — двигается уверенно, привычно, занятый простым делом, которое, казалось, давало ему возможность не думать о том, что произошло этой ночью, о том разговоре на рассвете, когда между нами было сказано слишком много. Он разбивал яйца на сковороду, нарезал хлеб, заваривал кофе, и я видела по напряженным плечам, по слишком сосредоточенному выражению лица, что он тоже чувствует это — неловкость, напряжение, невысказанность. Он держал дистанцию — намеренно, осознанно, старательно избегая случайных прикосновений, не подходя слишком близко, не задерживая взгляд дольше необходимого. Выполнял данное обещание — ждать, не давить, не требовать. И я была благодарна за это, хотя одновременно чувствовала странную пустоту от этой дистанции, от того, как он отстранился после той ночи, когда наши тела были так близко, что казалось — ближе некуда. Я села за стол, обхватив ладонями горячую кружку с чаем, вдыхая аромат, позволяя теплу разливаться по замерзшим изнутри рукам. Молчала, не зная, что сказать, как начать разговор после всего, что было между нами. Обычное «доброе утро» казалось нелепым, неуместным, слишком простым для того сложного клубка чувств, что сжимал грудь. Сергей поставил передо мной тарелку с омлетом и тостами, сел напротив, и мы начали есть — в тишине, нарушаемой только звоном вилок о фарфор и тиканьем часов на стене. Я чувствовала его взгляд на себе — короткие, осторожные взгляды, которые он бросал украдкой, когда думал, что я не замечаю. Изучал меня, пытался понять, что я чувствую, о чем думаю, не передумала ли за ночь. — Лер, — наконец произнес он, и голос прозвучал слишком громко в этой тишине, заставил меня вздрогнуть. — Тебе нужна одежда. И... другие вещи. Я хочу свозить тебя в торговый центр. Сегодня. Я подняла глаза, встретилась с его взглядом — в нем было ожидание, легкая тревога, готовность услышать отказ. Неловкость волной накрыла снова — принимать от него деньги, одежду, помощь казалось неправильным после всего, что я ему сказала, после того, как объяснила, что не смогу дать ему то, чего он ждет. Но у меня не было выбора — буквально не было ничего, кроме той одежды, что была на мне. — Хорошо, — тихо согласилась я, опуская взгляд в тарелку. — Спасибо. Он кивнул, и я увидела, как что-то расслабилось в его лице — облегчение, что я не отказала, не отгородилась окончательно. Час спустя мы ехали в его машине через пробки Москвы — он вел молча, сосредоточенно, я смотрела в окно на незнакомый и одновременно узнаваемый город. Та же Москва, но другая — здания не те, улицы изменились, даже воздух пах иначе. Чужая Москва в чужой реальности. В торговом центре мы бродили по магазинам — он шел рядом, терпеливо ждал, пока я выбирала джинсы, футболки, базовые вещи, которые нужны были просто чтобы было что надеть. Не настаивал ни на чем, не лез с советами, просто молча платил на кассах, и я видела, как напряженно он держится, как старается не нарушить ту хрупкую границу, что установилась между нами после утреннего разговора. Я чувствовала себя скованно — каждое его движение в мою сторону заставляло внутренне сжиматься, отстраняться, выстраивать защиту. Это был не мой Сергей, напоминала я себе снова и снова, глядя на его профиль, на знакомые до боли черты лица. Это другой человек. Похожий, но чужой. Но меня саму это уже достало. После магазинов одежды мы зашли в продуктовый — он настоял, сказал, что нужно закупиться на неделю, что дома почти ничего нет. Ходили по рядам, набирая тележку, и эта простая, бытовая рутина казалась сюрреалистичной после той ночи, после тех признаний. Будто мы обычная пара, делающая обычные покупки, а не два человека, связанные невозможной историей о путешествиях во времени и мультивселенной. Выйдя из торгового центра с пакетами в руках, мы пошли по улице к парковке — день был ясный, солнечный, хотя воздух оставался прохладным. Я шла рядом с ним, погруженная в свои мысли, когда внезапно что-то заставило меня остановиться — инстинкт, шестое чувство, ощущение чужого взгляда на себе. Обернулась и остолбенела. На дороге замер белый «Роллс-Ройс». На капоте золотом отливал логотип, который я узнала мгновенно, который заставил сердце провалиться куда-то вниз — «Глобал Кинтек». Стекло заднего окна медленно опустилось, и я увидела его. Киняев. Снова он. И в этой реальности он помнил все. Он помнил все свои реальности, он сам об этого говорил. Он смотрел на меня из глубины салона — темные глаза широко раскрыты, на лице застыло выражение абсолютного шока, неверия, будто он увидел призрака. Несколько секунд он просто смотрел, не моргая, словно не веря своим глазам, проверяя — реальность это или галлюцинация. Потом выражение его лица изменилось. Я увидела, как зрачки расширились, как что-то темное и горячее вспыхнуло в глазах — та самая страсть, которая пугала своей интенсивностью, своей одержимостью. Желание, страсть — всё это промелькнуло в его взгляде за долю секунды, прежде чем он совладал с собой. Но я успела увидеть. Успела понять. Его пугающие чувства никуда не делись. Они не остыли, не прошли, не угасли за эти недели. Они всё так же жгли его изнутри, такие же сильные, такие же опасные. Дрожь ледяной волной окатила с головы до ног. Я закрыла глаза. А когда открыла – лимузина на дороге уже не было. Но я всё еще чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, жгучий, полный нездорового желания. А может показалось? Может разбитая в хлам нервная система сыграла со мной злую шутку? Говоря по-простому - я словила глюки? — Лера? — голос Сергея рядом, обеспокоенный, настороженный. Он заметил мою реакцию, проследил направление взгляда. — Что случилось? — Ничего, — солгала я, заставляя себя развернуться, пойти дальше к парковке. — Поехали отсюда, пожалуйста. Сейчас. Я не могла рассказать ему про Киняева — не сейчас, не здесь, не после той ночи, когда между нами и так было слишком много. Не хотела видеть его реакцию, его гнев, его желание защитить, которое неминуемо вспыхнет, если я расскажу. Сергей напрягся — я видела, как изменилось выражение его лица, как сжались челюсти, как потемнели глаза. Он понял, что я что-то скрываю. Но не стал спрашивать, не стал настаивать — просто кивнул, взял большую часть пакетов из моих рук и быстрым шагом направился к машине. В машине, пока он вел, я достала телефон дрожащими руками и набрала номер Пашки. Гудки тянулись мучительно долго, прежде чем он наконец ответил. — Лер? Привет, — его голос был спокойным, даже веселым. — Как дела? — Как у вас там всё? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, не выдал тревогу, которая скручивала внутренности. — У тебя, у ребят? Всё в порядке? — Да, всё отлично, не парься, — он явно улыбался. — Сидим тут, в роскоши купаемся. У генерала хоромы еще те. Чего ты волнуешься? — Просто... проверить хотела, — я выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. — Окей, — засмеялся он. — Ты тоже. Пока. Что-то он слишком веселый. У меня сжалось все внутри от нехорошего предчувствия. Я опустила телефон на колени, откинулась на сиденье. Рядом Сергей вел машину, бросая на меня короткие взгляды — озабоченные, полные невысказанных вопросов. Я видела, как напряжены его руки на руле, как сжата челюсть. Он не спрашивал, но я знала — он ждет объяснений, ждет, когда я сама решу рассказать. Выполнял обещание — не давить, не требовать. Давал мне пространство даже сейчас, когда явно видел, что я напугана. Дома он занялся готовкой обеда — снова погрузился в бытовую рутину, которая, похоже, давала ему возможность не думать о том, что происходит между нами, о тех вопросах, на которые нет ответов. Я сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку, но не видела ничего — в голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Если Киняев не глюк, а я все же склонялась, что нет... Встреча была случайной или он следил за мной? Киняев — один из самых богатых и влиятельных людей в этом мире, со связями, ресурсами, возможностями, о которых я могла только догадываться. Если бы он хотел найти меня, если бы действительно следил, он бы не выдал себя так — не опустил бы стекло, не позволил бы мне увидеть это выражение шока на своем лице. Нет, это была случайность. Он просто проезжал мимо, увидел меня, и его мир перевернулся в этот момент — женщина, которая пару недель назад исчезла из его поля зрения, вдруг материализовалась на улице. И, разумеется, он видел Костенко. Понял ли что, этот  - другой? Или так же жаждет его убить, как и прежде? И что он будет делать теперь, когда знает, что я здесь, в Москве? Я вспоминала ту последнюю встречу с ним, в бассейне, в Припяти. Как я отказывала ему снова и снова — грубо, резко, не оставляя никаких надежд, говорила вещи, которые должны были отрезвить, оттолкнуть, заставить оставить меня в покое. Но вместо этого моя неприступность только разжигала его одержимость, делала страсть темнее, опаснее. Я видела это в его глазах — нездоровое желание обладать тем, что не могу получить, сломать сопротивление, подчинить. И когда я разозлила его особенно сильно, сказав что-то язвительное о его чувствах, он потерял контроль и ударил меня. Потом смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша, и в его взгляде была смесь ярости, вожделения и чего-то еще — того, что пугало больше всего - одержимости. И сегодня, увидев его взгляд, я поняла — ничего не прошло. Ничего не забылось. Он всё так же хочет меня, может быть, даже сильнее после этого отсутствия, после того, как я исчезла, не оставив следов. И теперь я не знала, что от него ждать. Но знала одно — он способен на многое, когда дело касается того, чего он желает. Он из тех людей, что не принимают отказов, не останавливаются перед препятствиями, идут напролом к своей цели, не считаясь с чувствами и желаниями других. Опасный человек. Очень опасный. А я, в свое время, здорово подергала этого тигра за усы... — Лера, — голос Сергея вырвал меня из мыслей. Он стоял в дверном проеме кухни, вытирая руки полотенцем, и смотрел на меня с явной обеспокоенностью. — Обед готов. Но ты... ты вообще меня слышишь? Я уже третий раз зову. — Прости, — я встрепенулась, заставила себя встать с дивана на негнущихся ногах. — Задумалась. Он смотрел на меня долго, изучающе, и я видела, как он борется с желанием спросить, настоять на объяснениях, узнать, что меня так напугало на улице. Но сдержался — снова сдержался, выполняя свое обещание. — Если хочешь поговорить, — тихо сказал он наконец, — я слушаю. Всегда слушаю. Но не буду заставлять, если ты не готова. Я кивнула, не находя слов, и прошла мимо него на кухню, где на столе дымились тарелки с только что приготовленной едой. Мы сели есть в той же напряженной тишине, что и утром, но теперь она была наполнена еще и моим страхом, который я не могла озвучить вслух. Киняев знает, что я здесь. Будет меня искать теперь. Это однозначно. А заодно и Пашку - он, скорее всего, ему тоже нужен. И ребят. И не остановится ни перед чем. Ведь убил же он их всех младенцами здесь, в этой реальности. Зачем-то. Он проявится, в этом я не сомневалась. Люди, одержимые своим желанием так, как был одержим он, не отступают. Они идут до конца. *** Лимузин плавно скользил по московским улицам. Деррик смотрел в окно, не видя ничего конкретного — город проплывал мимо размытым пятном, фоном для его мыслей. Он думал о сделке с китайцами, о новом контракте, о том, как Ли снова пытается урвать больше, чем договаривались. Цифры, проценты, логистика — привычный набор задач, который занимал разум, но не трогал ничего внутри. Пустота. Комфортная, знакомая пустота, в которой он существовал последние недели. Машина затормозила на светофоре. Деррик машинально перевёл взгляд на тротуар — и мир остановился. Она. Сердце пропустило удар, потом рванулось вперёд, колотясь о рёбра с такой силой, что перехватило дыхание. Деррик замер, не веря своим глазам, думая, что это галлюцинация, морок, игра воспалённого сознания. Лера исчезла тогда. Растворилась в той чертовой вспышке света вместе с проклятым Костенко и Павлом. И Деррик... смирился. Или пытался смириться. Говорил себе, что это к лучшему. Что одержимость прошла. Что он снова тот, кем был до неё — холодный, расчётливый, непробиваемый. Ложь, конечно. Но удобная ложь. Успокаивающая ложь. Но нет. Лера Вершинина. ЕГО Лера. Живая, настоящая, шла сейчас по улице с пакетами в руках. Светлые волосы развеваются на ветру, профиль чёткий, узнаваемый даже на расстоянии. Та самая походка, та самая посадка головы — гордая, независимая. Он не мог дышать. Буквально не мог вдохнуть. Воздух застрял где-то в горле. — Опустите стекло, — хрипло приказал он водителю. Нужно было убедиться. Проверить. Удостовериться. Не может быть, чтобы она... Ее не было здесь, в этой реальности. Он знал это абсолютно точно. Стекло медленно поползло вниз, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Деррик подался вперёд, впиваясь взглядом в её фигуру. Глаза не обманывали - это была Лера. Сомнений быть не могло. Она остановилась. Замерла. Словно почувствовала его взгляд на себе. Обернулась. И их глаза встретились. Время растянулось. Секунды превратились в вечность. Деррик смотрел на неё — на эти серо-зелёные глаза, которые преследовали его каждую ночь, каждую чертову ночь! На это лицо, которое он видел каждый раз, закрывая глаза. Она была здесь. Реальная. Живая. Он увидел шок на её лице. Узнавание. Страх. Это могло значить только одно - эта та самая. Та, которая причиняла ему боль, от которой он чувствовал себя живым. Та, которая била наотмашь, но от этого было сладко и невыносимо одновременно. И та, которая исчезла, растворилась тогда на краю бассейна в Припяти. Что-то внутри Деррика взорвалось. Не вспыхнуло — взорвалось. Огненная волна прокатилась по телу, выжигая всё на своём пути. Желание. Ярость. Страсть. Любовь...Нет, не любовь - одержимость, которую он думал похоронил, воскресла с удесятерённой силой, поглощая целиком. Он хотел выскочить из машины прямо сейчас. Подойти к ней. Схватить. Убедиться, что она настоящая, что это не морок. Прижать к себе так, чтобы она больше никогда, никуда не исчезла. Связать, посадить под замок. Но он не двигался. Смотрел. Не отводил взгляда. И тут заметил. Рядом с ней. Мужчина. Знакомый до зубовного скрежета. Костенко. Ярость ударила с такой силой, что на мгновение всё застлало красной пеленой. Челюсть сжалась так, что заскрипели зубы. Руки сжались в кулаки на коленях до боли. Он. Снова этот чёртов Костенко рядом с ней. Опять. Всегда. Деррик впился в него взглядом, пытаясь разглядеть лицо. Усмехнулся. Нет, это не тот, которого он однажды уже убил в Припяти. Это другой. Черты те же, осанка другая. Этот властнее, жёстче. Генеральские погоны даже под гражданской одеждой читаются четко — выправка военная, взгляд цепкий. Генерал ФСБ. Из этой реальности. Тот самый, что преследует его с девяносто пятого. Тот самый ублюдок, что копает под «Глобал Кинтек», ищет зацепки, выстраивает дело. До сих пор. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что он стоит рядом с Лерой. Касается её локтя. Смотрит на неё. На мою Леру. Дыхание сбилось. Пульс грохотал в висках. Деррик понял, что теряет контроль — редкое для него состояние, почти забытое. Но с ней он всегда терял контроль. Всегда. Проклятье! Он заставил себя отстраниться от окна. Сесть ровно. Совладать с бурлящим внутри хаосом эмоций. Лицо застыло в маске безразличия — годами отточенная маска, за которой можно спрятать что угодно. — Поднимите стекло. Едем, — ровно сказал он водителю. Стекло поползло вверх, отрезая его от неё. Машина тронулась, плавно влившись в поток. Город снова начал движение вокруг — люди, машины, жизнь. Но Деррик не видел ничего этого. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Сердце всё ещё билось бешено, словно пытаясь вырваться наружу. Кровь гудела в ушах. Она здесь. В этой реальности. В Москве. Живая. Как это возможно? Она в этой реальности даже не родилась. А остальных он убил. Он убил их всех. Каждого из той компании. Ещё младенцами, когда они только родились в этой реальности. Еще в 95-м всё было сделало. Спланировал тщательно, методично, через посредников. Их не должно было существовать здесь. Никогда. Именно за это Костенко — тот Костенко, тогда майор, сейчас уже генерал-майор — преследовал его полжизни. Копал, искал доказательства, пытался связать разрозненные смерти детей в одну цепочку. Умный ублюдок. Опасный. Но связи доказать не мог. Деррик был уверен. Проверял. Перепроверял. А теперь они здесь. Система. Конечно же! Чёртова Система стремится к балансу. Она выбросила их сюда, в эту реальность, потому что их смерти нарушили равновесие. Или потому что... потому что так должно было быть. Деррик медленно выдохнул, открывая глаза. Смотрел в потолок лимузина, но видел её лицо. Шок в глазах. Страх. Усмехнулся. Страх в её глазах его всегда... возбуждал. Она его узнала. Он видел это. Она помнит ту реальность, помнит их, помнит всё, что было между ними. И она здесь. Наконец-то здесь, в пределах досягаемости. Что-то внутри дрогнуло — смесь облегчения и дикой, всепоглощающей радости. Он думал, потерял её навсегда. Смирился с тем, что она исчезла в той проклятой вспышке, растворилась вместе с братом и Костенко, вырвалась из его рук в последний момент. Ночами он лежал без сна, вспоминая запах её волос. Ощущение её кожи под пальцами, когда он перетягивал жгут на её руке. Звук её голоса — издевательский, насмешливый, бесящий. Взгляд — полный ненависти и презрения. Он думал сходит с ума от этого. От пустоты, которую она оставила. От недосказанности, незавершённости. А теперь она вернулась. Нет. Не вернулась. Она появилась здесь. В этой реальности. Той, где он убил их всех. Но Система всё равно свела их. Снова. Как будто судьба играет с ним в какую-то извращённую игру. Но это прекрасно. Деррик усмехнулся — коротко, резко. Значит, ему дан второй шанс. Он достал телефон, набрал знакомый номер. Трубку подняли после первого гудка. — Слушаю. — Мне нужна информация, — Деррик говорил ровно, спокойно, хотя внутри всё кипело. — Группа людей недавно появилась в Москве. Я видел одну из них только что на улице Тверской. Валерия Вершинина. Была с генерал-майором Костенко из Следственного управления ФСБ. Пауза на том конце. — Костенко? Тот самый, который... — Да. Тот самый. Найдите, где он их прячет. Всех. Мне нужны адреса, маршруты, связи. Всё. Быстро. — Понял. Сколько времени? — Два часа. Максимум. — Будет сделано. Деррик отключился. Откинулся на сиденье, сжимая телефон в руке. Пальцы побелели от напряжения. Костенко. Опять этот чёртов Костенко. Другая реальность, другая версия, но суть та же. Он снова стоит между ними. Снова рядом с ней, касается её, смотрит на неё тем взглядом. Тем, которым он, Деррик, хочет смотреть на неё. И ему она это позволяет. "...- У тебя нет права прикасаться ко мне... И никогда не будет. Запомни это..." Ярость вспыхнула снова, обжигающая. Почему? Почему она всегда выбирает его? В каждой реальности, в каждой временной линии. Костенко. Всегда Костенко. Что в нём такого? Что он даёт ей, чего не может дать Деррик? Он закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыла картина из той, другой реальности — она на парковке того торгового центра. Бежит к Костенко. Обнимает его. Целует. Лицо светится счастьем, облегчением. Такая открытая, такая живая в этот момент. Никогда. Ни разу она не смотрела на Деррика так. Боль кольнула где-то в груди — острая, неожиданная. Он любил ее. До вот этой самой боли. Почти ненавидя сам себя за это чувство. За свою уязвимость. Он сжал челюсти, прогоняя её. Нет. Не время для слабости. Костенко — временная проблема. Очередная версия, которую просто нужно устранить. Окончательно на этот раз. Без шансов на воскрешение, возвращение, появление где-то ещё. А Лера... Деррик медленно выдохнул, расслабляя сжатые в кулаки руки. По коже побежали мурашки — предвкушение, тёмное и сладкое. Лера будет его. Рано или поздно она поймёт это. Когда Костенко исчезнет из её жизни, когда не будет другого выбора, когда он, Деррик, станет единственным. Она сопротивляется. Да. Отталкивает, рвёт его на части своим сарказмом, смотрит с ненавистью. Но это не важно. Страсть, ненависть — две стороны одной монеты. У них много общего. Она с ним на одной волне. Она его чувствует. А чувства можно трансформировать, направить в нужное русло. Ему просто нужно время. И правильная ситуация. План начал формироваться в голове — чёткий, холодный, выверенный. Припять. Снова Припять. Его территория, где он полный хозяин. Где каждая аномалия, каждый переход под контролем Зоны. А значит и под его контролем. Куда Костенко пойдёт за ней, потому что не сможет не пойти. Верный пёс, который не оставит свою хозяйку. Во всех реальностях предсказуемый до банальности. Деррик усмехнуля и откинулся на спинку сидения. Посмотрел на дату на часах – 19 октября. Удивительно, как все повторяется. Из реальности в реальность. Неизбежность. Просто неизбежность. Он опять усмехнулся. Да. Снова Припять. Там Деррик убьёт его. На этот раз окончательно, без колебаний, без сантиментов. Пуля в голову и проблема решена. Без разговоров, объяснений и промедлений. А Леру заберёт. К себе. Навсегда. Да, она будет сопротивляться. Да, будет ненавидеть поначалу. Но время лечит. Время меняет. Когда не будет Костенко, когда она поймёт, что возврата нет, что выбора нет — она смирится. Или нет. Не смирится. Но так было даже интереснее. Деррик усмехнулся. В глубине души он знал — она не смирится. Никогда. Лера не из тех, кто ломается и сдаётся. В этом вся её притягательность, вся её суть. Но это не значит, что он не попытается. Не будет владеть ею так, как умеет. По-своему. Жёстко, безжалостно, собственнически. Она будет принадлежать ему. Её тело, её время, её мысли. Даже если не сердце. Даже если она будет плеваться ядом до последнего дня. Лучше так, чем никак. Больше он не сделает эту ошибку. Не упустит ее. Лучше владеть ею против её воли, чем не владеть вообще. Машина остановилась перед офисом. Деррик открыл глаза, посмотрел на знакомое здание. Вышел, поправил галстук. Лицо — безупречная маска спокойствия. Никто не должен знать, что внутри бушует ураган. Он зашёл в кабинет, закрыл дверь. Прошёл к панорамному окну, откуда открывался вид на Москву. Где-то там - она. Лера. Его одержимость. Его проклятие. Его единственное настоящее желание в этой мёртвой, выхолощенной жизни. Он достал телефон снова, открыл галерею. Фотография — та единственная, что была у него в телефоне. Она стоит у окна, смотрит в сторону. Профиль чёткий, волосы подсвечены солнцем. Деррик провёл пальцем по экрану, очерчивая контур её лица. — Скоро, — прошептал он. — Совсем скоро ты будешь там, где должна быть. Со мной. И это не просьба. Не надежда. Это констатация факта. Неизбежность, которую он сделает реальностью любой ценой. Он сделает всё, что нужно. Захватит ее брата и остальных ребят — они рычаг давления. Заставит её прийти в Припять. К нему. Снова. Убьёт Костенко. Заберёт её. План простой. Эффективный. Безжалостный. Как и всё, что касается его чувств к ней. Деррик убрал телефон, сжал руки на подоконнике. Смотрел на город, но видел только её лицо. Шок в глазах, когда она увидела его в машине. Страх. Пусть боится. Страх — это тоже чувство. Сильное, яркое, живое. Лучше, чем безразличие. Он усмехнулся — тёмная, хищная усмешка. Охотник, который снова учуял запах добычи. Игра началась заново. И на этот раз он не проиграет. На этот раз он заберёт её. Навсегда.