Часть 78

Он смотрел прямо на меня. В его глазах плясали отблески безумия, губы были растянуты в улыбке, от которой по спине побежали мурашки. — Ну, здравствуй, дорогая, — насмешливо сказал он, глядя на меня. Мир качнулся. Я почувствовала, как подкашиваются ноги, как все внутри сжимается в тугой комок страха. Ловушка захлопнулась. У меня по телу пробежала дрожь – ледяная, парализующая. Я не могла сдвинуться с места, как будто ноги приросли к земле. Просто смотрела на него, на этого человека, который преследовал меня через реальности, через время. Киняев стоял на дороге – высокий, одетый в чёрное пальто, с лицом, которое я знала слишком хорошо. В его глазах горел тот самый огонь – одержимость, страсть, что-то тёмное и всепоглощающее. Пашка резко развернулся, направив пистолет на Киняева – ствол дрожал в руках от напряжения. Но тот даже не моргнул. Одним взмахом ладони – небрежным, почти ленивым – вырвал оружие из рук брата. Металл взвыл в воздухе, пролетев несколько метров, и с лязгом упал на асфальт. Второй взмах – и Аня отлетела, как тряпичная кукла. Упала на растрескавшийся асфальт, на спину, и затихла, не шевелясь. — Аня! — крикнула я, дёрнувшись к ней. Пашка бросился на Киняева – отчаянно, безрассудно. Но внезапно поднялся в воздух, движимый невидимой силой. Его тело выгнулось, руки и ноги беспомощно дёргались. Я смотрела на всё это, прижав ладони ко рту, сдерживая крик. Сердце билось так громко, что оглушало. Киняев держал Пашку в воздухе, словно игрушку. Смотрел на него, склонив голову набок – изучающе, почти с любопытством. Потом резко швырнул на землю. Пашка упал с глухим ударом и замер рядом с Аней, не двигаясь. — Нет! — вырвалось у меня. Киняев выдохнул, повёл шеей, словно убирая мышечный спазм. Размял плечи. И медленно повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. Время замерло. — Лера... — протянул он, и в его голосе была такая нежность, такая тёмная страсть, что по спине побежали мурашки. — Ну вот, наконец, мы и встретились. Я постаралась взять себя в руки. Не надо его радовать своим страхом и неуверенностью. — Здравствуй, Деррик, — ровно сказала я, поднимая подбородок. — Я скучал по тебе, ты знаешь, — он усмехнулся, делая шаг ближе. Но я видела, что за его усмешкой стоит ещё что-то. Что-то, что он тщательно старается скрыть. Боль. Отчаяние. Ожидание. — А я вот по тебе совсем нет, — язвительно ответила я, вкладывая в голос как можно больше сарказма. — Ни капли, представляешь? Его глаза слегка потемнели – вспышка ярости, быстро подавленная. — Ты не изменилась... Совсем не изменилась... — в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — Всё такая же безжалостная. — С каких хренов я буду меняться, Деррик? — я сделала шаг назад, держа дистанцию. — Неужели ты думаешь, что я пересмотрела свои взгляды на тебя? С чего вдруг? — Это ненадолго, Лера, — ответил он, уже без усмешки. Голос стал жёстче, требовательнее. — Скоро ты поймёшь. — Это навсегда, Деррик, — я снова усмехнулась, хотя внутри всё сжалось от страха. — Ты знаешь, я люблю Сергея. Люблю его, понимаешь? И ты ничего с этим не поделаешь. Даже не пытайся, не трать силы. Я видела, как дёрнулся уголок его рта. Как вспыхнуло что-то в глазах – ярость, боль, ревность, всё вместе. Его руки сжались в кулаки. Челюсть напряглась. — Снова пытаешься вывести меня из себя? — он прищурился, борясь за контроль. Потом расхохотался – резко, без веселья. — Лера, ты неисправима! С чего вдруг он так развеселился? Мрачно подумала я, быстро оглядываясь по сторонам. Он один здесь или кругом его люди? — В этом нет смысла, Деррик, — усмехнулась я, играя с огнём и прекрасно это понимая. — Когда ты теряешь контроль, ты становишься слабым. А я не люблю слабых мужчин... Это было слишком. Я знала. И знала, на что иду. Но когда он терял контроль, он начинал совершать ошибки. Даже малейшая ошибка могла дать мне шанс. Его глаза заполыхали – тёмным, опасным огнём. Дыхание участилось. Я видела, как напряглись мышцы на его шее, как сжались кулаки до побелевших костяшек. Но он сдержался. С видимым усилием взял себя в руки. Даже усмехнулся – правда, безрадостно, с горечью. Его рот жёстко дёрнулся. Он махнул рукой – резко, яростно. Меня подбросило вверх, как щепку. Невидимая сила швырнула со всего размаха на асфальт. Я упала рядом с Аней – удар выбил весь воздух из лёгких, в глазах потемнело. Боль пронзила спину, плечо. Я задыхалась, пытаясь вдохнуть. — Проклятье, Лера, — услышала я его голос сквозь звон в ушах. Он прошипел это сквозь зубы, почти с болью. — Ты поднимаешь во мне всё самое тёмное. Всё, что я пытаюсь контролировать. Шаги приближались. Мерные, неторопливые. Шаги хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Внезапно Пашка приподнялся. Я видела краем глаза, как напряжено его тело, как дрожат руки от усилия. Киняев медленно приближался ко мне, не сводя глаз. Аня застонала и пошевелилась рядом – слава богу, жива. Я мельком взглянула на неё, потом перевела взгляд на брата. До меня дошло – он хочет использовать силу Зоны. Против Киняева. Безумие. Я видела, как напряглись мышцы на его шее, как побелело лицо от усилия. Внезапно большое сухое дерево – метрах в десяти от нас – заскрипело. Ствол затрещал, наклоняясь. Начал падать прямо на Киняева. Он остановился, отвлёкся на несколько мгновений. Поднял руку, удерживая дерево от падения – я видела, как напряглось его тело, как сосредоточился взгляд. — Лерка, бери Аню и бегите в лес, — прошептал Пашка хрипло, едва слышно. Это была плохая идея. Я не могла его бросить здесь одного. С Киняевым. Я медлила, не зная, что делать. — Лера, пожалуйста! — прохрипел он, и в голосе была мольба. — Сейчас! Я подхватила Аню под локоть, помогая ей встать. Она едва держалась на ногах, но я дёрнула её к лесу. Мы побежали между деревьями – спотыкаясь, продираясь сквозь кусты. — Аня, беги! — сказала я ей, толкая дальше в чащу. — Не оглядывайся, просто беги! А сама развернулась и пошла обратно. Укрылась за толстым стволом, наблюдая за происходящим. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно даже на станции. В горле пересохло. Я видела, как Киняев отбросил дерево – небрежным жестом. Оно с грохотом упало на асфальт, в разные стороны полетели щепки и куски коры. Он повернулся к Пашке, до сих пор лежащему на асфальте. На лице читалось изумление. — Какого?.. — он уставился на брата. Но не договорил. — Стоять на месте, Киняев! Руки за голову, тварь! — вдруг услышала я голос Сергея. Сердце подпрыгнуло, забилось быстрее. Он жив! Слава богу, он жив! Я схватилась за ствол дерева, за которым стояла, впиваясь пальцами в кору. Перевела взгляд в сторону голоса, боясь поверить. Из тумана, по дороге, быстро приближался Костенко. Держал Киняева на прицеле пистолета – уверенно, профессионально. Лицо жёсткое, решительное. — А... ты живучий, генерал, — ошеломлённо протянул Киняев, тоже поворачиваясь в его сторону. Я смотрела на Сергея во все глаза. Живой. Но...где остальные? Саша? Егор? Почему он не стреляет? Чего ждёт? Стреляй же! Киняев взмахнул руками – резко, пытаясь использовать телекинез. Я зажмурилась, ожидая, что Сергея подбросит или швырнёт. Но ничего не произошло. Я открыла глаза. Сергей продолжал приближаться, как ни в чём не бывало. — Что? — резко сказал Костенко насмешливо. — Не работают твои фокусы? Всё, конец тебе, мразь. Зачем он так много говорит? – вертелось в голове паническими кругами. – Почему не стреляет? Просто стреляй! Твою ж мать! Осознание пришло внезапно, как удар под дых. Это не Костенко! Это его фантом! Снова! Но как?! Кто его создал? Явно не Киняев – он сам охренел от появления Сергея, это явственно читалось на его лице. Кто тогда? Я посмотрела на Пашку. Он лежал, слегка приподнявшись на локте. Рука вытянута вперёд, словно он что-то держит в ней, что-то невидимое. Всё тело напряжено до предела, дрожит от усилия. Ё-моё! Это Пашка! Пашка создал фантома Сергея! Зашибись. Меня прошиб холодный пот. Как он это сделал? Как научился? Я снова посмотрела на фантома Сергея. Он дошёл до поваленного дерева и остановился, целясь в Киняева. Но больше ничего не делал – не приближался, не стрелял. Это было понятно. Фантомы избегали физического контакта – они не могли прикасаться к реальным объектам. А больше он сделать ничего не мог. Он был всего лишь иллюзией, миражом, созданным разумом моего брата и силой Зоны в нем. Киняев прекратил бесполезно махать руками. Внимательно присмотрелся к Костенко – изучающе, прищурившись. До него тоже дошло. — Невероятно, — он ошеломлённо повернулся к Пашке, и на лице появилось что-то похожее на восхищение. — Ты создал фантома! Ты научился делать это! У меня на это ушло тридцать лет! Внезапно фигура Сергея заколебалась, как изображение на неисправном экране. Растворилась в воздухе и исчезла без следа. А Пашка упал на асфальт – резко, как подкошенный. Без сознания. — Нет! — я едва сдержала крик, зажав рот ладонью. Киняев подошёл к Пашке, лежащему на асфальте. Смотрел на него изучающим взглядом – с интересом, почти с уважением. Затем медленно поднял глаза на лес. На то место, где стояла я. Губы его слегка изогнулись в улыбке. — Выходи, Лера, — крикнул он негромко, но голос разнёсся по лесу отчётливо. — Я знаю, что ты там. Я чувствую тебя... Du riechst so gut... Я стояла, не двигаясь, прижавшись спиной к дереву. Закрыла рот рукой, боясь даже дышать. Опять он вспомнил "Rammstein"..."Ты так хорошо пахнешь". Песня про охотника, преследующего жертву. Про инстинкт. Про хищника. Как раз про него. Только я не хотела быть жертвой. — Если ты не придёшь ко мне сама, — продолжил он спокойно, деловито, — твой брат пострадает. Можешь не сомневаться. Я лихорадочно соображала. Убить Пашку он не мог – разум улья, Зона, всё это дерьмо. Означало ли это, что он блефует? И Пашке ничего не угрожает? Или я ошибаюсь? — Я знаю, о чём ты думаешь, Лера, — насмешливо крикнул Киняев снова, и в голосе прозвучала почти нежность. — Ты думаешь о том, что я не могу его убить, да? Сердце подскочило. Он читает мысли? Или просто хорошо меня знает? — Ты права – не могу, — подтвердил он. — Но сделать его жизнь невыносимой и причинить ему боль я сумею, поверь мне. Ты же не хочешь, чтобы твоему брату было... больно... Очень больно, Лера. Я умею это делать. Знаю, как мучить, не убивая. В этом у меня не было ни малейших сомнений. Тут он безусловно профи. И был способен на что угодно. — Иди сюда, дорогая, — позвал он мягче, почти ласково. — Я жду. Не заставляй меня ждать слишком долго. У меня внутри всё тряслось. Не от страха – от ярости. От бессилия. От осознания, что выбора нет. — Как хочешь, Лера, — он пожал плечами. - Это твой выбор... Нагнулся, поднял Пашку и загрузил в свой внедорожник, как мешок с картошкой – небрежно, без церемоний. Брат так и не пришёл в себя, голова безвольно болталась. — Его страдания будут на твоей совести, — добавил Киняев, оборачиваясь в мою сторону. Я видела, как он сел в машину. Завёл двигатель. Закрыла глаза, сжимая кулаки до боли. Нет. Я не могла стоять здесь. Если он причинит Пашке вред... я не прощу себе этого. Никогда. Я выдохнула – долго, судорожно. Машина дёрнулась и медленно тронулась с места. Я рванулась к дороге, не думая о последствиях. Выскочила прямо перед капотом – отчаянно, безрассудно. Внедорожник резко затормозил с визгом шин. Через ветровое стекло я видела торжествующее лицо Киняева. Победу в его глазах. Тёмное удовлетворение. Я стояла перед машиной, тяжело дыша, понимая, что выбора у меня нет. Он открыл дверь и вышел – медленно, не торопясь. Насладжался моментом. Обошёл машину вокруг и открыл мне переднюю пассажирскую дверь – джентльменским жестом, издевательски вежливым. — Прошу, дорогая, — он кивнул внутрь салона, голос был бархатный. — Садись. Нам пора. Я не двигалась. Только сверлила его глазами, вкладывая в этот взгляд всю свою ненависть. — Обожаю этот твой взгляд, — он усмехнулся, и в глазах вспыхнуло что-то горячее, хищное. — Очень заводит, ты знаешь... Эта ненависть в твоих глазах... она почти как страсть. Почти как ...любовь... Он сделал шаг ближе, нависая надо мной. Я почувствовала запах его одеколона. — Садись... Сама... — его голос стал жёстче, требовательнее. — Делай свой выбор, дорогая. Покажи мне, что ты выбираешь. Выбор... Чудесное слово... когда он есть. Я сцепила зубы. Упрямо продолжая стоять. Он смотрел на меня потемневшими глазами – голодными, всепоглощающими. Ждал терпеливо, как хищник ждёт, когда добыча сама войдёт в клетку. — Ты проиграла, Лера, — сказал он тише, почти нежно. — Признай это наконец. Прими. Ты всегда была моей. С самого начала. Шах и мат, дорогая...Моя... Я медленно, с усилием выдохнула. И пошла к машине. Села на пассажирское сиденье. Кожа, запах нового автомобиля. Бросила короткий взгляд на Пашку – он всё так же без сознания лежал на полу заднего ряда. Даже не на сиденье – просто брошен туда. — Меня всегда восхищало твоё самообладание, — усмехнулся Киняев, захлопывая дверь. Звук глухой, окончательный. — Эта ледяная выдержка. Но я знаю, что под ней кипит огонь. Я видел его. Я его ощущаю... Я почувствовала себя в ловушке. Клетка захлопнулась. Он обошёл машину и сел за руль. Но не двигался с места. Повернулся ко мне почти всем корпусом, не заводя двигатель. Смотрел, не отрываясь – жадно, голодно, как будто пытался насытиться этим зрелищем. Видеть меня рядом, в его машине, в его власти. А потом хрипло, с тёмным торжеством сказал: — Я же говорил тебе... Ты придёшь ко мне... Сама... Всегда знал, что так будет. Я не смотрела на него. Сидела, уставившись в ветровое стекло, сжав руки на коленях. Что толку? С этим я уже не могла ничего поделать. Я думала про Сергея. Про выстрелы в лесу, которые слышала раньше. Я даже не знала, жив ли он. И что с Егором? С Сашей? Всё пошло совсем не так, как я предполагала. У меня было ощущение, что я всё испортила. Что это моя вина. Что я привела их всех к гибели. Боль сжала сердце так сильно, что стало трудно дышать. Я подумала про Аню. У неё хватило мозгов и самообладания не высовываться. Слава богу. Хоть она останется жива. Хоть кто-то. — Посмотри на меня, Лера, — вдруг сказал он тише, интимнее. Я не собиралась этого делать. Ещё сильнее отвернулась к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло. Он рассмеялся – коротко, с восхищением. — Да... Ты неисправима... — в голосе звучало что-то похожее на нежность. Тёмную, собственническую нежность. — Но так даже интереснее. Ломать тебя будет... приятно. Он переключил передачу, и машина двинулась по дороге. Я смотрела в окно, на проплывающий мимо мёртвый лес. И молилась – молилась, чтобы Сергей был жив. Но надежды почти не было. Киняев везёт меня куда-то. Скорее всего к станции. И что он сделает со мной, когда мы туда доберёмся? Я не хотела об этом думать. Но мысли лезли сами – навязчивые, страшные. Его одержимость. Его тёмная любовь, которую он называл чувствами. То, как он смотрел на меня – как на добычу, на вещь, на объект желания. Я сжала руки сильнее, впиваясь ногтями в ладони. Боль отвлекала от паники. Машина ехала по разбитой дороге, подпрыгивая на ухабах. А я сидела рядом с человеком, который охотился на меня через реальности. И теперь поймал.