Часть 79

Весь мой план рассыпался на глазах, как карточный домик под порывом ветра. Пашка без сознания в руках Киняева. Аня одна где-то в лесу – живая, и на том спасибо. Что с Сергеем, я не знала. С его бойцами – тоже. В лесу стреляли. Кто? В кого? Хоть кто-то остался жив? И что с остальными ребятами – Лёшей, Настей, Гошей? Я вздохнула, уткнувшись лбом в холодное стекло. Одни вопросы. Ответов не было. Только пустота внутри и тупая, ноющая боль. — Что с ребятами? — спросила я, не поворачиваясь к нему. Голос прозвучал ровно, безэмоционально. Я не хотела показывать ему свою боль. Он усмехнулся – короткий, насмешливый звук. Но не ответил. Молчание тяжело повисло между нами. — Мы приехали с Пашкой, — продолжила я, глядя в окно. — Ты же этого хотел? Отпусти ребят. Я сказала это, не надеясь на чудо. Было понятно, что он их не отпустит. Никогда не отпустит. Они были нужны ему как рычаг давления, как способ заманить меня. А теперь они стали просто расходным материалом. — А зачем? — он широко улыбнулся и посмотрел на меня, на несколько мгновений отрываясь от дороги. — Какой в этом смысл, Лера? Он улыбался, но оставались холодными, расчётливыми. Реальности меняются, Киняев - нет. Я быстро взглянула на него – скользнув взглядом по его лицу – и снова отвернулась. — Они чужие в этом мире, — продолжил он с издевкой в голосе. — Никто. Фантомы из другой реальности. Их здесь нет. Как они будут жить? Костенко мёртв. Им никто не поможет. «Костенко мёртв». Эти слова обожгли внутренности, как кислота. Я усилием воли сдержала руки, чтобы не сжать их до боли, не показать реакцию. Не хотела демонстрировать никаких эмоций. Но он, видимо, всё же что-то почувствовал. Снова взглянул на меня – изучающе, жадно. Удовлетворённо дёрнул ртом. Улыбнулся – хотя больше это было похоже на оскал хищника, учуявшего кровь. Моя боль доставляла ему удовольствие. — Ты хочешь сказать, что, убив ребят, ты сделаешь им добро? — язвительно спросила я, поворачиваясь к нему. — У тебя извращённые понятия о благотворительности, Деррик. Как, впрочем, обо всём остальном тоже. Удар словами. Целенаправленный, жёсткий. Как раньше. — Нравится меня провоцировать? — спросил он чуть сдавленным голосом. Я видела, как напряглись его руки на руле, как побелели пальцы. Какая предсказуемая реакция. Я усмехнулась про себя. — Нет, — я дёрнула головой, изображая равнодушие. — Мне вообще не нравится ничего, что связано с тобой. Не фантазируй. Обычное любопытство, ничего большего. Переживаю за ребят. — За себя не переживаешь? — бросил он со злым интересом в голосе, прищурившись. — Нет, — я ответила спокойно, пожав плечами. Это была ложь. Страх в душе присутствовал – холодный, вязкий, парализующий. Но я не могла показать ему это. Страх делал меня слабой, а слабость – уязвимой. — Напрасно, — процедил он сквозь зубы. — Я ведь могу сделать с тобой всё, что захочу. А после всех твоих... Он не закончил. Я перебила: — Всех моих чего?.. — усмехнулась, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Оскорблений? Почему ты терпел их, Деррик? Я видела, как он сжал челюсть. Мышцы заходили под кожей. На мой вопрос не ответил – не мог ответить. Потому что ответ был слишком очевиден. Слишком унизителен для него. Он любил меня. Своей больной, извращённой любовью. И это делало его слабым. И он понимал это. И это жгло его, я видела. — После всех твоих попыток вывести меня из себя... — продолжил он свою мысль медленно, с нажимом, — я могу сделать многое... Вполне удачных попыток, между прочим, мрачно подумала я. А вслух сказала: — Смог сформулировать мысль? — едко усмехнулась. — Это хорошо. Это говорит о том, что ты всё же научился держать себя в руках... Прям прогресс не стоит на месте, да, Деррик? Йога? Медитация? Или пуля Костенко? Что помогло, поделись? Упомянула Сергея. Это было болезненно. Я знала, куда бью – в самое больное место. В его ревность. Сработало. Снова ожидаемо. Он резко ударил по тормозам. Меня рвануло вперёд, потом откинуло назад. Машина остановилась посреди дороги с визгом шин. Двигатель заглох. Он развернулся ко мне. В глазах бешенство – тёмное, опасное, едва контролируемое. Схватил меня за плечи – крепко, больно, пальцы впились в кожу сквозь ткань. Завтра будут синяки…. Если оно будет, это завтра…У меня, во всяком случае…Уверенности в этом не было. Но мне было все равно. Я смотрела на него спокойно, с вызовом. Не моргая. Не отводя взгляда. И вдруг он впился в мои губы – жадно, жестоко, почти с яростью. Поцелуй был не о нежности. Это было про обладание. Про власть. Про одержимость. Про желание подчинить, сломить, заставить покориться. Я не отстранилась. Просто безучастно сидела, как манекен. Не отвечала на поцелуй. Но и не отталкивала. Не отстранялась. Куда бы? В тесном пространстве салона машины? Чувствовала его жар, его запах – дорогой одеколон, от которого кружилась голова. Оказывается, я даже помнила этот запах. Надо же. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Его губы были горячими, требовательными. Рука зарылась в мои волосы, потянула, заставляя откинуть голову. Чувствовала нервами - мое равнодушие, отсутсвие реакции, выводило его из себя. Он прикусил мне губу – сильно, до боли. Я почувствовала металлический привкус крови во рту. Я даже не дрогнула. Может от стресса и правда реакции притупились. Оторвался от меня резко. Дышал тяжело, часто, как после бега. Секунду смотрел на меня – взглядом, полным тёмного голода. Потом оттолкнул – грубо, с силой. Меня швырнуло к двери. Голова ударилась о стекло. — Это всё, что ты можешь, Деррик? — я заставила себя засмеяться – коротко, с едким сарказмом. — Тогда мне действительно очень страшно, да. Ты безумно предсказуем... Я вытерла губы тыльной стороной ладони, демонстративно медленно. Покачала головой, наблюдая за ним с издёвкой. Его лицо исказилось. Что-то мелькнуло в глазах – боль? Ярость? Непонимание? Я снова смогла ударить его. Ранить. Это хорошо. Ему нельзя было оставлять холодную голову. Пусть горит. Пусть теряет контроль. Пусть совершает ошибки. - Ты не отстранилась, не оттолкнула… - тяжело дыша, сказал он. - А смысл? – я усмехнулась, - Ты физически сильнее меня, это факт. — На тебе теперь есть моя метка, — хрипло сказал он, прищурив глаза. Голос был низким, почти гортанным. Я потрогала губу пальцами. На них осталась кровь – ярко-красная, влажная. Усмехнулась, разглядывая её. Подняла на него взгляд. — Метки на мне оставлял Костенко, — медленно произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Он имел на это право. А ты... ты просто укусил. И всё. Это не метка. Это укус бешеного пса. Молчание. Он дёрнулся – всем телом отшатнулся от меня, как будто я ударила его физически. Лицо побледнело, потом покрылось красными пятнами. Дыхание сбилось. Несколько секунд он смотрел на меня таким ненавидящим взглядом, что мне казалось – снова ударит. Или убьёт прямо здесь, в машине. Воздух в тесном салоне сгустился настолько, что, казалось, его можно было потрогать рукой. Напряжение висело между нами, как натянутая струна, готовая лопнуть. Я сидела неподвижно, сжав руки на коленях. Сердце колотилось бешено, но я не показывала страх. Только холодное презрение на лице. Он тряхнул головой – резко, как зверь, сбрасывающий с себя наваждение. Его глаза бесцельно скользнули по салону машины, не фокусируясь ни на чём. Открыл дверь и вышел – быстро, рывком. Захлопнул её с такой силой, что машина качнулась. Отвернулся, прислонился спиной к автомобилю. Провёл рукой по лицу, по голове. Пытался взять себя в руки. Я воспользовалась моментом. — Пашка, — повернулась назад, тянясь к брату через спинку сиденья. Затормошила его за плечо, потрясла. Но он не очнулся. Голова безвольно болталась, глаза закрыты. Твою ж мать! Что с ним? Просто без сознания или что-то хуже? Дверь снова открылась. Киняев сел обратно за руль, тяжело опускаясь на сиденье. Дышал уже спокойнее, ровнее. Лицо снова стало маской – непроницаемой, холодной. — Продышался? — с сарказмом спросила я, поворачиваясь к нему. — Полегчало? Или нужно ещё погулять? — Лера, — медленно сказал он, глядя вперёд, на пустую дорогу. Пауза. Тишина. Только его тяжёлое дыхание. Потом он резко повернулся и заорал: — Почему бы тебе не заткнуться?! Голос сорвался, прорезал тишину, разнёсся эхом. Отлично! Справиться с собой до конца он всё же не сумел. Трещины в его самообладании расширялись все сильнее. — Правда глаза колет, да, Деррик? — я, конечно же, не заткнулась. Продолжала давить, играть на его нервах, как на инструменте. — Ты даже убить его сам не смог. Один на один. Испугался? Понял, что проиграешь ему? Он снова повернулся ко мне. В глазах горел холодный огонь – опасный, смертоносный. Но голос был спокойным. Слишком спокойным. — Нет, Лера, — сказал он медленно, отчеканивая каждое слово. — Я сделал по-другому. Я управлял им. Я сделал так, что они сами перестреляли друг друга. Это гораздо интереснее, понимаешь? Видеть, как он подчиняется моему плану, моей игре. Идёт в ловушку, которую я ему расставил. Фантомы – очень сильный инструмент. Даже я повёлся на несколько секунд. Он усмехнулся – самодовольно, торжествующе. Потом коротко взглянул назад, на лежащего там Пашку. — И мне даже не пришлось тратить патрон на твоего генерала. – усмехнулся он, поворачиваясь снова ко мне. Боль вспыхнула в груди – острая, обжигающая. Он убил Сергея. Устроил всё так, чтобы они перестреляли друг друга. Хладнокровно, расчётливо. Но я не показала боли. Только рассмеялась – громко, издевательски. — Сэкономил? — спросила я язвительно. — Ты обнищал, что ли, Деррик? Дела в «Глобал Кинтек» идут не так гладко? Кризис? Или твое бездарное управление сказалось? Продолжала издеваться уже открыто, жёстко. Била словами, как ножами. Зачем? Сама уже не понимала. Вымещала на нём всё – боль от смерти своего Сергея. От своей измены ему с этой версией. От гибели генерала, который любил меня двадцать восемь лет. От того, что всё пошло не так, как я планировала. От собственного бессилия. И сейчас мне было абсолютно всё равно, что со мной будет. Накатило такое равнодушие – полный эмоциональный вакуум, выжженная пустыня внутри. Остался только сарказм и желчь. Для Киняева – точно. Я снова сбила ему дыхание. Не ожидал такого. Я видела, как руки сжались в кулаки на руле. Как побелели костяшки. — Что? — спросила я фальшиво заботливо, наклоняясь к нему. — Давление подскочило? Снова надо проветриться? — Обойдусь, — он переключил передачу и тронул машину вперёд. Голос жёсткий, контролируемый. — Но ты играешь с огнём, Лера. — Деррик, — я откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза. — Ты не устал это повторять? Ну скучно, ей-богу! Или красноречие закончилось? Или ты при виде меня теряешь дар речи? Я открыла глаза, посмотрела на него с насмешкой. — Ты там, помнится, что-то тогда про любовь говорил... Что это было, дай припомнить? «Возможно, вы называете это любовью»? Жалкая попытка оправдать свою долбанутость и одержимость. Прямое попадание. Я видела, как дёрнулась мышца на его щеке. — Чего ты добиваешься? — вдруг спросил он, и в голосе прозвучала усталость. Почти человеческая. — Чтобы я тебя ударил? Так я ударю... — Я помню, — перебила я его, усмехнувшись. — Твоё проявление любви... Да... Такое оригинальное и извращённое, как ты сам. Бить женщину – это, конечно, признак настоящего мужчины. Его ладони сжались на руле так сильно, что я услышала скрип. Машина поехала медленнее. А я вдруг почувствовала, что дыхания стало не хватать. Словно чьи-то невидимые руки сжались на моём горле, перекрывая кислород. Давили, душили, не давали вдохнуть. Я инстинктивно схватилась за шею. Хватала ртом воздух. Но в лёгкие ничего не поступало. Голова закружилась, и перед глазами всё поплыло. В ушах зашумело – нарастающий гул, заглушающий всё остальное. Перед глазами замелькали огненные точки, яркие вспышки. Он душил меня. Своей силой. Телекинезом. Не прикасаясь. Я пыталась вдохнуть, но горло было сдавлено невидимой хваткой. Паника захлестнула волной. Тело билось в конвульсиях, руки царапали собственную шею, пытаясь разжать то, чего там не было. Мир меркнул. Темнота наползала с краёв зрения, сужая его до узкого туннеля. Последнее, что я увидела, – его лицо. Холодное. Безжалостное. С тёмным удовлетворением в глазах. А потом всё померкло. Я провалилась в темноту.