Часть 80

Сознание возвращалось медленно, словно я всплывала из тёмной, вязкой воды. Из глубины, где не было ни света, ни воздуха, ни боли. Только пустота. Первым вернулся звук — плотный, вибрирующий гул, который бился в висках и отдавался во всём теле. Этот ритмичный рокот нельзя было спутать ни с чем. Вертолёт. Я попыталась вдохнуть – и горло тут же обожгло коротким, резким спазмом. Боль вспыхнула огнём, пронзила насквозь. Память услужливо напомнила: салон машины, побелевшие пальцы Киняева на руле и невидимый ошейник, медленно, методично сдавливающий мне горло. Его лицо. Холодное. Безжалостное. Руки инстинктивно дёрнулись, пытаясь схватиться за шею, проверить, цела ли она. Но плечи были намертво прижаты к спинке кресла жёсткими ремнями. Я попыталась дёрнуться сильнее – бесполезно. Паника вспыхнула на секунду, но я задавила её. Не сейчас. Не при нём. — Не делай резких движений, Лера, — раздался рядом голос Киняева. Бархатный. Почти нежный. — Твоё горло ещё не пришло в норму. Не хочу, чтобы ты навредила себе ещё больше. Забота в его словах звучала издевательски. Это он придушил меня. Это его вина. Я заставила себя открыть глаза. Веки были тяжёлыми, непослушными. Мир качнулся, поплыл. За панорамным стеклом вертолёта под пугающим углом уходила вниз серая пелена облаков, прошитая редкими иглами сосен. А напротив сидел он. Деррик выглядел безупречно. Никаких следов недавней вспышки ярости, никакого бешенства, никакой потери контроля. Он сидел, расслабленно откинувшись в кожаном кресле, в авиационных наушниках, небрежно спущенных на шею. Рубашка идеально отглажена. В его руках был стакан с водой – хрустальный, дорогой. На дне позвякивал лёд – единственный звук, который умудрялся пробиться сквозь рёв двигателей. Он смотрел на меня. Это был взгляд коллекционера, который только что едва не разбил уникальную вазу и теперь с болезненным любопытством изучает трещины. Проверяет, насколько серьёзны повреждения. Можно ли это ещё починить. В его глазах не было раскаяния. Там было тёмное, густое удовлетворение. Собственничество. Обладание. Он наконец-то добился своего: я заткнулась. Я была пристёгнута. Я была полностью в его пространстве, в его власти. Беспомощная. — У тебя на шее останутся покраснения, — произнёс он почти нежно, медленно подаваясь вперёд. Голос низкий, интимный. — Хотя я старался быть... осторожным. Контролировать силу. Ложь. Он не старался. Он душил меня яростно, жестоко, пока я не отключилась. Я поняла – Киняев придушил меня не потому, что хотел убить. Убить он не мог – я была ему нужна. Живая. Но это был единственный способ заставить меня замолчать, чтобы не сойти с ума самому. Потому что я вывернула его наизнанку, разорвала на части словами. И он просто выключил меня. Он протянул руку – медленно, нарочито медленно, давая мне время увидеть его движение. Его пальцы коснулись моей щеки – лёгкое прикосновение, едва ощутимое. Скользнули по скуле, по губам, вниз, к подбородку. Я попыталась отстраниться, вжаться в спинку кресла. Но ремни не дали, держали намертво. Я была в ловушке. Кончики его пальцев были холодными, как лёд в его стакане. Они медленно обвели контур моих губ – разбитых, припухших. Задержались на ранке, где он меня укусил. Я почувствовала, как он слегка надавил – больно, намеренно. Я дёрнулась, но он удержал моё лицо. Большой палец провёл по нижней губе, размазывая засохшую кровь. — Ты сама этого хотела, — его голос стал тише, приобретая ту самую вкрадчивую, опасную мягкость. — Ты так старательно подносила спичку к пороховой бочке... Провоцировала. Издевалась. Тебе ведь нравится видеть меня таким? Неконтролируемым? Бешеным псом, как ты выразилась? Он чуть сжал пальцы на моём подбородке – крепче, болезненнее, заставляя смотреть ему прямо в зрачки. Я не могла отвести взгляд, не могла вырваться. В глубине его глаз, за маской спокойствия, всё ещё догорали угли той ярости, которую я в нём разожгла. Тлели, готовые вспыхнуть снова. — Теперь мы летим домой, — продолжил он, не отпуская моё лицо. — В место, где никто не вспомнит фамилию Костенко. Где некому будет оставлять на тебе их метки. Где ты будешь принадлежать только мне. Я хотела ответить. Хотела выплюнуть ему в лицо очередную порцию яда. Сказать, что его «метки» — это всего лишь травмы жертвы, а не право мужчины. Что я никогда не буду его. Никогда. Но горло выдало только сиплый, надсадный хрип. Боль в шее напомнила о себе пульсирующей, обжигающей волной. Говорить я не могла. Физически...Проклятье... Киняев тонко, почти незаметно улыбнулся. Торжествующе. — Тише, — прошептал он, наклоняясь ближе. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. — Не напрягай связки. Тебе нужно беречь голос. Он взял стакан, поднёс к моим губам. Край холодного стекла коснулся моей нижней, разбитой губы. Холод воды был так близко, что я почти почувствовала его кожей. В горле словно развели костёр. Каждый сухой вдох впивался в лёгкие тысячами иголок. Хотелось пить так сильно, что слюна не вырабатывалась. Рот пересох полностью. Но я медленно, преодолевая сопротивление мышц шеи, отвернула голову к окну. Стакан замер у моих губ на секунду. Потом отодвинулся. — Какая поразительная гордость, — в голосе Деррика прозвучала опасная усмешка. Восхищение, смешанное с раздражением. — Впрочем, жажда — отличный учитель. Сломает даже самых упрямых. Я уже говорил тебе, Лера. Я терпелив. Я подожду. Я услышала, как он поставил стакан на столик. Металл о металл – звонкий, окончательный звук. Я не смотрела на него. Мой взгляд был прикован к панораме за стеклом, но мысли лихорадочно метались, натыкаясь на глухие стены. Я заставила себя осмотреть салон, насколько позволяли ремни и боль. Рядом со мной и напротив Киняева — никого. Только кожа, хром, дерево и безмолвные датчики. Роскошный интерьер частного вертолёта. Пашки нет. Сердце пропустило удар, а потом забилось в рваном, паническом ритме. Куда он его дел? Убить он его не мог. Значит Пашка остался там...В Припяти... Зачем? Невозможность спросить душила сильнее, чем телекинез Киняева. Я открыла рот, пытаясь вытолкнуть хотя бы имя брата, хоть какой-то звук. Но из горла вырвался лишь свистящий хрип. Боль обожгла. Я зажмурилась, сжав зубы. Киняев наблюдал за моими попытками с холодным любопытством. Как наблюдают за лабораторной крысой в клетке. — Ищешь брата? — он словно прочитал мои мысли. Или просто хорошо меня знал. — Не беспокойся. У Павла своя дорога. Но его общество тебе больше не понадобится. «Своя дорога». И что это означает? Это могло значить всё что угодно — от заброшенного реактора в Припяти до лаборатории «Глобал Кинтек». Особенно если вспомнить тягу Киняева к Пашкиной крови, к его способностям. И что с остальными? С Аней, которая осталась в лесу одна... Лёша, Настя, Гоша, которых мы даже не успели найти... Саша, Егор... И Сергей... Сергей. Слова Киняева о том, что они «перестреляли друг друга», пульсировали в голове кровавым набатом. Это ложь. Должна быть ложь. Он блефует, играет со мной, пытается причинить боль. Сергей не мог так просто попасться в его ловушку. Не он. Профессионал. Генерал ФСБ, черт побери! Человек, который выживал двадцать лет, охотясь на Киняева. Но я не знала наверняка. И это мучило сильнее, чем этот психопат, сидящий сейчас напротив. Вертолёт заложил крутой вираж. Меня качнуло в ремнях. Я увидела, как внизу проплывают бесконечные леса, сменяясь какими-то заброшенными промышленными зонами. Ржавые трубы, разрушенные здания. Мы летели в сторону цивилизации. Прочь от Припяти. Прочь от всех, кто у меня остался в этой неправильной реальности. Я снова повернулась к нему. Медленно, с усилием. Сейчас я ненавидела его так, что воздух между нами должен был воспламениться. Сгореть дотла. Я вкладывала в этот взгляд всё, что не могла сказать словами. Деррик поймал мой взгляд и улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой хотелось треснуть его чем-то потяжелее. Самодовольной. Торжествующей. — Тебе понравится наш новый дом, Лера, — произнёс он мягко, почти ласково. — Там нет прошлого. Нет твоих друзей-неудачников. И нет этого генерала, который так старательно пытался играть в героя. Боль вспыхнула в груди – острая, обжигающая. Он говорил о Сергее в прошедшем времени. Как о мёртвом. — Там будем только мы, — продолжал Киняев, откидываясь в кресле. — И тишина, которую ты наконец-то научишься ценить. Ты будешь молчать. Слушать. Повиноваться. Он закрыл глаза, демонстрируя, что разговор окончен. Ему было плевать на мои вопросы, на мою боль. Он наслаждался своей властью над моим молчанием. Упивался этим. Я прижалась лбом к холодному иллюминатору. Стекло обжигало холодом, но я не отстранялась. Боль отвлекала от мыслей. Где-то там, внизу, осталась моя жизнь. Моя любовь. Моя война. А здесь, в этой стерильной железной коробке, я была лишь вещью в руках безумца, который всерьёз верил, что сможет заставить меня забыть всё, что было «до». Но он ошибался. Ох, как он ошибался... Плохо он меня знает... Молчание – не капитуляция. Это просто передышка перед новым боем. Вертолёт летел в неизвестность, унося меня прочь от всего, что я любила. Но война ещё не окончена. Она только начинается. Вертолет начал снижаться. Сквозь мутную пелену облаков проступили огни. Слишком много огней. Я присмотрелась, пытаясь унять дрожь в руках. Это была не Зона. Это была Москва. Огромная, равнодушная, залитая неоном. Мы садились на крышу одного из небоскребов в центре. Огромная буква «H» на вертолетной площадке ослепила меня прожекторами. Киняев легко поднялся, отстегнул свои ремни и шагнул ко мне. Его движения были плавными, торжествующими. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Добро пожаловать домой, Лера, — прошептал он. "Гори в аду!" - подумала я. И это тоже горело неоном на моем лице. Он усмехнулся. Его пальцы коснулись замка на моих ремнях. Щелчок — и я была свободна, но тело почти не слушалось.  Киняев подхватил меня под локоть, буквально вытягивая из кресла. Я попыталась оттолкнуть его, но руки были бессильны, а горло выдало лишь болезненный судорожный вдох. Он вывел меня из вертолета. Ветер на крыше был колючим и злым, он трепал мои волосы, швырял в лицо запах большого города и авиационного топлива. Киняев вдруг подхватил меня на руки, прижимая к себе, понес к стеклянным дверям лифта. Я не могла заставить себя обнять его за шею. Даже для того, чтобы удержаться, если вдруг он меня не удержит. Слишком ненавидела. Но зря беспокоилась – он нес меня легко, словно я ничего не весила. Лифт скользнул вниз почти бесшумно. Я видела свое отражение в зеркальных панелях: бледная, с дикими глазами. На шее отчетливо проступали багровые пятна — не от рук, а от того самого невидимого давления. Зашибись. Выгляжу, как привидение в человеческой одежде. Когда двери бесшумно разъехались, Киняев не спешил опускать меня на пол. Он вошел в гостиную так, словно вносил законный трофей в свой замок. Здесь было тихо. Пугающе тихо после рева вертолета. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночную Москву, которая в этой реальности была для меня чужой и холодной. Деррик осторожно опустил меня в кресло — глубокое, обитое серой мягкой кожей. Я тут же попыталась отодвинуться от него, но спинка кресла не пускала. Он не ушел. Он опустился на корточки передо мной, оказавшись на одном уровне. Это было хуже всего — видеть его лицо так близко, чувствовать его торжествующее дыхание. — Тебе нужно отдохнуть, — произнес он, и в его голосе прорезалась та самая фальшивая забота, от которой меня тошнило. — Я попросил, чтобы тебе подготовили спальню. Твою спальню, Лера. Пока отдельную. Тебе надо придти в себя. Я не такой монстр, как ты думаешь. Я смотрела сквозь него. Он даже не представлял, что я о нем думаю. Но его слова про спальню напрягли. Все не могло быть так плохо...Черт, черт, черт... Горло все еще пульсировало болью, и я даже не пыталась говорить. Я просто изучала его — его безупречную стрижку, дорогую ткань рубашки, его глаза. Он выглядел как человек, который купил себе всё, что хотел. Наивный до обморока. Неужели думает, что вот этим всем он как то сможет на меня повлиять? Забыть Сергея? Если даже генерал – его точная копия во всем, во внешности, в запахе, в жестах, в любви ко мне  - не смог этого сделать… — Ты думаешь о Костенко? — его голос стал чуть жестче, а пальцы коснулись края моего кресла, опасно близко к моей руке. — Забудь. Здесь нет никакого Костенко. Ни твоего уголовника, ни генерала, который скорее всего, уже не увидит никого. Я смотрела на него, и внутри шевельнулась надежда. Он сказал "скорее всего"...Значит, он был неуверен в смерти Сергея... Значит, шансы есть...Уже неплохо... Взгляд Киняева скользнул по моей шее, по разбитой губе. — Не смотри на меня так, Лера. Костенко мертв. Твоя прошлая жизнь стерта фантомами. Ты теперь в Москве, со мной. Привыкай. Он встал и подошел к бару, наливая себе виски, уверенный в своей абсолютной победе. А я сидела посреди этого сверкающего великолепия и чувствовала, как во мне, вопреки боли в горле и слабости, начинает закипать та самая ярость, которую он так любил. «Ярость – почти любовь…» Я встала и подошла к огромному панорамному окну. Москва под ногами пульсировала миллионами огней, артериями дорог, гулом жизни. Где-то там люди спешили домой, ссорились, любили, оставляли следы. А я стояла здесь. В этой реальности меня не было. Мои друзья в этом мире учились, работали и никогда не слышали имени «Лера». Даже Сергей... тот генерал-майор ФСБ Сергей Костенко, которого Киняев якобы уничтожил... он не мой Сергей. Мой остался там, в другой реальности. Этот — чужой. Человек с тем же лицом, тем же запахом, теми же жестами… но с другой памятью, другой жизнью. Я посмотрела на своё отражение в стекле. Бледное пятно на фоне ночного города. Киняев подошел сзади. Положил ладони мне на плечи. Я дернулась, но он не убрал руки. Я видела его отражение за своей спиной, чувствовала кожей исходящую от него уверенную, довольную силу. — Красиво, правда? — его голос звучал совсем рядом. — Ты понимаешь, Лера, что я для тебя сейчас — единственная точка опоры? В этом мире тебя не существует. Тебя не найдет полиция, тебя не отследит никакое ФСБ. Тебя нет. Я резко повернулась к нему, горло отозвалось резкой болью, я скривилась на секунду. Он наслаждался этим. — Я могу стереть тебя в порошок, — продолжал он, проводя ладонями вниз по моими рукам. — Или могу дать тебе всё. Имя, документы, жизнь. Ты можешь стать кем угодно. Ты можешь начать здесь с чистого листа. Со мной. Я усмехнулась. «Со мной». Совсем долбанулся... Он прижался ко мне вплотную. Я чувствовала тепло его тела, ощущала спиной частое биение его сердца. Видела, как он смотрит на мое отражение в стекле. — Теперь ты — моя тайна, Лера. - он зарылся лицом мне в волосы. - Самая дорогая и самая охраняемая. Потом отстранился, выпуская мои плечи. Я не двинулась с места, продолжала смотреть на него в отражении в окне. — Врач будет через полчаса. Осмотрит твое горло. Постарайся не... провоцировать его. Он просто делает свою работу. Надо же! Даже врача вызвал! Сам покалечил, теперь готов лечить...Урод... Киняев развернулся и пошел к бару, на ходу снимая пальто. Он был уверен, что я никуда не денусь. Тут он прав, к сожалению... Я прижала холодные ладони к горящему горлу. Где-то в глубине души, за слоями ненависти и боли, я знала одно: я найду способ превратить этот пентхаус в его личный ад. Быть невыносимой - это я умела лучше всего. От меня тогда даже Костенко сбежал. Костенко, который любил меня больше жизни...И тот не выдержал... А этот...я усмехнулась про себя... У него не было шансов... Только бы не перестараться...Тогда шансов не будет уже у меня... В спальне было тихо — той стерильной, вакуумной тишиной, которая бывает только на вершинах небоскребов. Я не спала. Сидела на кровати, укрывшись одеялом. Ждала. Знала, что придет. Он не мог не придти. Когда дверь бесшумно открылась, я даже не шелохнулась. Он был так предсказуем. Я чувствовала его приближение не по звуку шагов, а по тому, как наэлектризовался воздух. Это была его Сила — тяжелая, темная, пульсирующая в такт его дыханию. Киняев подошел к кровати. Я чувствовала его взгляд — он буквально обжигал кожу, медленно сканируя мое лицо, плечи, пальцы, сжимающие край одеяла. Я открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Холодно. Прямо. Без тени той паники, которую он, вероятно, ожидал увидеть. Он замер. Я видела, как дрогнули его плечи — едва заметно, но мне хватило, чтобы увидеть. Медленно сел на край кровати, и матрас просел под его весом. Я не отодвинулась. Не подалась назад. Просто продолжала смотреть — изучающе, с насмешкой. Пусть это выводит его из себя. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но глаза... в них металось то самое безумие, которое он так тщательно прятал под маской миллиардера. Одержимость, смешанная со страстью и чем-то еще — болезненным, саморазрушительным желанием. — Ты не спишь, — произнес он хрипло. Провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Я знал, что ты будешь ждать меня. Деррик протянул руку. Его пальцы замерли в паре сантиметров от моей шеи, там, где под кожей все еще горели следы его ярости. Я видела, как едва заметно дрогнула его кисть — он боялся прикоснуться. Боялся почувствовать тепло моей кожи и не выдержать. — Ты ненавидишь мои прикосновения, — прошептал он, и это прозвучало как признание на исповеди. — Но ты здесь. В моем доме. В моей реальности. Его пальцы всё же коснулись моей кожи. Медленно, невесомо, ведя линию от уха к ключице, обходя синяки. Я не вздрогнула и не отвернулась. Я продолжала смотреть ему в глаза и видела, как его зрачки расширяются, как он жадно ловит каждое мое дыхание. Я положила свою ладонь поверх его руки. Не оттолкнула. Не сбросила. Просто накрыла — холодными пальцами. И медленно, очень медленно, передвинула его руку обратно к моему горлу. К тем самым отметинам. Пусть почувствует. Пусть запомнит. Деррик замер, словно его ударило током. Его дыхание сорвалось в рваный, судорожный ритм. Я видела борьбу в его глазах — желание отдернуть руку боролось с жаждой продолжить, углубить контакт. — Лера... — его голос стал почти угрожающим. — Не играй со мной в эти игры. Ты знаешь, чем это может кончиться. Но не сейчас...Мне не нравятся сломаные вещи. Сломаная вещь, значит. Я чувствовала, как мои глаза непроизвольно сузились. Давай доломаем... Я сжала его ладонь сильнее, заставляя надавить на поврежденное горло. Боль пронзила меня острой иглой, и я невольно поморщилась, но не отпустила. Мои глаза блестели в полумраке — беспощадно, жестоко. Боишься? Тогда зачем пришел? Зачем притащил меня сюда, если не можешь вынести последствий? Он резко выдернул руку, словно обжегся. Отшатнулся, вскочил с кровати, прошелся по комнате, приглаживая волосы. Его силуэт метался у окна — напряженный, готовый сорваться. — Ты хочешь довести меня до края, — выдохнул он, поворачиваясь ко мне. В его глазах плескалась опасная смесь ярости и боли. — Ты думаешь, если я потеряю контроль, то ты... что? Сбежишь? Убьешь меня? Я медленно села на кровати, одеяло сползло ниже, обнажая голые плечи. Я не пыталась прикрыться. Наоборот. Я подалась вперед, опираясь на руки, и мой взгляд стал откровенным вызовом. Знала, что сейчас он ничего не сделает. Я нужна была ему в идеальном состоянии. Не такой - с синяками на шее... Деррик замер, глядя на меня так, словно я была наваждением. Его губы приоткрылись, и я различила сбившееся дыхание. Он сделал шаг вперед. Еще один. Словно под гипнозом. Оказался рядом. Опустился на колени перед кроватью, и теперь его лицо было на уровне моего. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его одеколона, смешанный с чем-то более темным — адреналином, яростью, желанием. — Позови меня, — прошептал он, и его губы почти коснулись моей скулы. — Я знаю, тебе больно. Но скажи... Не «Деррик»... А другое... мое... Я приблизила лицо к его уху. Мои губы едва касались его кожи, и я чувствовала, как он весь напрягся, ожидая слов, которые никогда не услышит. Мое дыхание было горячим, обещающим. Я провела кончиками пальцев по его скуле, спустилась к шее, почувствовала, как бешено колотится пульс под кожей. А потом резко сжала пальцы — не больно, но ощутимо — в том самом месте, где проходит сонная артерия. Он слишком расслабился. Я усмехнулась - все ожидаемо... Деррик застыл. Я видела, как расширились его глаза, как в них вспыхнула и погасла надежда, уступая место чему-то разрушительному. Его рука метнулась к моему запястью, сжала до боли, вырывая мою ладонь от его горла. Он рванул меня на себя, и я почти упала с кровати, оказавшись в его объятиях. Его руки впились в мою спину, прижимая к себе с отчаянной, почти судорожной силой. Я чувствовала, как бьется его сердце — быстро, неровно, — и эта близость была, удушающей. Я не обняла его в ответ. Мои руки остались безжизненно висеть вдоль тела, и это отсутствие реакции ранило его сильнее любых слов. Деррик зарылся лицом в мои волосы, и я услышала, как он сглатывает — тяжело, судорожно. — Я могу дать тебе всё, — его голос дрожал. — Всё, что ты захочешь. Хотя бы притворись... Я откинула голову назад, заставляя его посмотреть на меня. Наши лица были так близко, что я различала каждую ресницу, каждую тень в его глазах. Я медленно подняла руку и коснулась его губ кончиками пальцев — легко, почти нежно. А потом провела ногтем по его нижней губе, царапая. Не сильно. Ровно настолько, чтобы осталась тонкая красная линия. Он вздрогнул. Его зрачки расширились до предела. Я видела, как в нем борются два порыва — оттолкнуть меня или притянуть еще ближе, до полного растворения. — Ты хочешь разрушить меня, — прошептал он, и в его голосе прорезалась почти детская обида. — Ты хочешь, чтобы я сломался первым. Да. Именно этого я и хочу. И сделаю, будь уверен. Потому что умею и могу... Деррик застонал — тихо, сдавленно — и прижал меня к себе еще сильнее, до боли в ребрах. Его губы коснулись моего виска, спустились к скуле, замерли у уголка рта. Он дышал мной, впитывал, жадно ловил каждое мое движение. — Я не отпущу тебя, — прошептал он в мои губы. — Даже если ты ненавидишь меня. Даже если я для тебя чудовище. Ты останешься. Потому что у тебя нет другого выбора. Я наклонилась еще ближе, и наши губы почти соприкоснулись. Почти. Я чувствовала, как он замер в ожидании — весь напряженный, готовый сорваться. Его дыхание смешалось с моим. И я резко отстранилась. Деррик застыл с приоткрытыми губами, с диким, непонимающим взглядом. Я откинулась на подушки, укладываясь обратно, и медленно потянула одеяло на себя, закрываясь от него. Смотрела на него холодным, равнодушным взглядом — как будто его здесь не было. Как будто он для меня — никто. И отвернулась к окну. — Лера... — его голос сорвался. Он замер на коленях перед кроватью. Я слышала его рваное дыхание, чувствовала, как он борется с желанием схватить меня, встряхнуть, заставить посмотреть на него. Но он этого не сделал. Медленно поднялся. Его силуэт качнулся, словно пьяный. Он постоял еще мгновение — смотрел на меня. Потом наклонился надо мной, сокращая дистанцию до опасного предела. Я чувствовала жар, исходящий от него, и видела, как расширились его зрачки. Он был рабом этой близости. Его затягивало в воронку собственного желания, и он ненавидел себя за это. Я молчала, глядя, как он медленно теряет над собой контроль. Мои губы слегка дрогнули… Им можно было управлять. Деррик зарылся пальцами в мои волосы, слегка оттягивая голову назад. В этом жесте была жажда обладания, доведенная до предела, но он замер, так и не решившись на большее. Но хотел, я чувствовала это. — Ты можешь молчать сколько угодно, — он провел большим пальцем по моей разбитой губе, и в этом жесте было столько болезненной чувственности, что воздух, казалось, заискрил. — Но я буду приходить сюда часто. Я буду смотреть, как ты засыпаешь. Я буду ждать, пока ты сама не захочешь... А может и  не буду…Как знать… Он резко отстранился, словно обжегся. Встал, оправляя рукава рубашки привычным, отточенным жестом. Маска «хозяина положения» вернулась на место, но я видела, как тяжело вздымается его грудь. — Спи, Лера. Тебе нужно отдохнуть и вернуть голос. Мне слишком скучно воевать с тишиной. А потом развернулся и вышел, а я осталась лежать, глядя на закрывшуюся дверь. Страха не было. Было четкое понимание: он на крючке. Его одержимость — это его самая слабая точка. Я закрыла глаза. Игра уже началась. Я дам ему всё, кроме того, чего он жаждет больше всего. И в этой пустоте он сгорит сам. Услышала, как за дверью что-то с грохотом разбилось — стекло, фарфор, не важно. Улыбнулась. Он срывался. Терял контроль. Я уже выиграла первый раунд.