Часть 81

Я проснулась от того, что в комнате стало слишком светло. Огромные окна, которые ночью казались черными провалами, теперь впускали в спальню безжалостное, холодное утреннее солнце. Голова гудела. Шея ныла тупой, тягучей болью. Я попыталась сглотнуть — горло отозвалось протестом, напоминая о вчерашнем. Но все равно было заметно лучше. На прикроватной тумбе стоял поднос. Значит, кто-то приходил, пока я спала. Неужели сам снизошел? Или все же не стал унижаться и прислал горничную? Вопрос интересный. Я разглядывала поднос. Тот же безупречный сервис, та же забота, от которой сводило челюсти. Стакан апельсинового сока и конверт из плотной бумаги. Никаких цветов — видимо, он понял, что в этой реальности его веники уже не сработают. Я села, прижимая ладонь к шее. Взгляд упал на конверт. Обычный, правда отличного качества. Ну конечно, у него все должно быть по высшему разряду, даже бумага, которая потом полетит в помойку. И что там интересно. Неужели стихи? С него станется – кукуха то улетела… Внутри не было стихов. Там лежала короткая записка: «Дверь открыта. Я знаю, что ты не любишь неопределенность. Приходи завтракать, когда будешь готова. Д.» Эффектно, что уж говорить. Я усмехнулась. Вполне в его духе. Он провоцировал меня. Он знал, что я не выдержу, что моя жажда информации сильнее страха. Очень хотелось узнать, что с Пашкой, с остальными... С Сергеем... Я выдохнула. Страха никакого не было. Было ожидание. И полная готовность. Да, пока я не понимала совсем, как мне быть и что делать. Но была уверена – момент настанет. Когда я узнаю все и смогу уйти отсюда. Единственный момент, который меня беспокоил, и сильно – насколько сдержан будет владелец «Глобал Кинтек» в отношении меня. Целовать силой он меня уже пытался. Что дальше? Я вздрогнула от этой мысли и мурашек, пробежавших по позвоночнику от затылка до поясницы. Он явно сильнее меня физически и шансов у меня не будет никаких. Расслабиться и получать удовольствие, как посоветовал какой-то психолог, – тоже не вариант. Опасно…Очень опасно… Тут надо было хорошо подумать… Я заставила себя встать, приняла душ. Сразу почувствовала себя гораздо лучше. Вышла из ванной, замотанная в большое махровое полотенце. И что дальше? Надевать снова грязную одежду, в которой я успела поваляться на асфальте в радиоактивном лесу? Не хотелось, конечно… Я подошла к зеркальному шкафу-купе. Отодвинула створку. Ну естественно…Все есть. Когда успел то? Неужели я так крепко спала, что не слышала вообще ничего? Я вспомнила вчерашний укол. Наверное, какое-то снотворное. Иначе я объяснить это не могла. Но пусть. Если учесть, что несколько ночей до этого я не спала, стресс от происходящего – мне просто необходимо было выспаться. Так что, все к лучшему. Я перебрала вещи. Халат – точно не вариант – слишком интимно, слишком уязвимо. Вся одежда была отличного качества – тут он расщедрился, конечно. По прикидкам в шкафу сейчас находилась пара-тройка годовых бюджетов среднестатистической московской семьи. Я усмехнулась. Он не мелочился. Выдвинула ящик – белье. Даже об этом подумал. Взяла комплект наугад – какой попроще. Вытащила из шкафа мягкие домашние брюки и свитшот. Оделась. Мой размер. Ткань давала приятное тепло. Стало гораздо лучше. Но благодарности к Киняеву я не испытывала ни на грамм. Демонстративно сидеть в этой комнате я тоже не собиралась. Никому ничего не докажу своими протестами. Пусть лучше видит, что мне похрен. На всё… И на него в том числе. Я вышла из спальни и направилась в гостиную. Нашла Киняева в просторной столовой. Он сидел за длинным мраморным столом, просматривая что-то в планшете. Перед ним стоял кофе. Он был в домашнем — тонкий кашемировый джемпер, расслабленная поза. Если бы я не знала, что этот человек вчера душил меня силой мысли, я бы приняла его за обычного успешного мужчину. Но я знала… Когда я подошла, он поднял взгляд. Его глаза на секунду задержались на моей шее, а затем переместились на лицо. — Выглядишь лучше, — произнес он. Голос ровный, без вчерашней хрипоты. — Садись. Кофе еще горячий. Я опустилась на стул напротив. Смотрела на него в упор, слегка наклонив голову набок, чуть улыбалась. И молчала. Не хотела лишний раз травмировать связки. Знала, что он ждал моих вопросов. Про Пашку, про остальных. Хочет оказаться хозяином положения. Ничего у него не выйдет, конечно. Он хотел, очень хотел, чтобы я заткнулась. Я доставлю ему такое удовольствие. Только не уверена, что он будет в восторге. Когда то Сергей сказал, что я манипуляторша и провокаторша. Так оно и было. И дам почувствовать это Киняеву по полной. Он просто охренеет от моих талантов в этой области. Я продолжала молча смотреть на него с легкой усмешкой. Мои пальцы лежали на краю стола — расслабленные, спокойные. Я видела, как его взгляд скользнул по ним, задержался на запястье, поднялся к локтю. Он изучал меня, словно пытался прочитать по языку тела то, что я отказывалась произнести вслух. Он отложил планшет, медленно отпил кофе и посмотрел мне прямо в глаза. - Чего ты так смотришь? – спросил и кивнул на кофейник, - Пей кофе, пока не остыл. Я слегка улыбнулась и качнула головой. Я не любила кофе. Терпеть не могла. Но он об этом не знал. Пусть шевелит мозгами, угадывает без слов, что мне надо. Сергей мог… От воспоминания о нем, внутри все сжалось. Но я заставила себя затолкать эмоции поглубже. Сейчас не время и не место. Я видела, он гадал. Пытался по лицу определить, что не так. Но, пока не получалось. - Не хочешь есть? – выдал он наконец версию. Я подняла бровь, губы дернулись в улыбке. - Нет,  - он нахмурился,  - Хочешь… Что? Что не так? Злился…На свою беспомощность. Отлично. Это только начало. Это я еще разминаюсь… Киняев подался вперед, оперевшись локтями о мрамор стола. Его идеальный мир, где он — архитектор реальности, начал давать трещину об эту мою тишину. Он привык к моим хлестким ответам, к статьям кодекса, к сарказму. А сейчас он видел перед собой зеркало, в котором отражалось только его собственное замешательство. — Ты решила поиграть в молчанку? — голос стал суше. — Думаешь, если ты не будешь со мной разговаривать, я внезапно раскаюсь, растрогаюсь и отвезу тебя обратно в лес? Я только шире улыбнулась, не разжимая губ, и медленно, демонстративно отодвинула от себя кофейник. Коснулась кончиками пальцев края стола и посмотрела на него так, словно он — интересное, но крайне нелогичное насекомое. Деррик проследил за моим жестом. Его взгляд потемнел. — Тебе не нравится кофе. Понял. Он резко поднял руку, щелкнул пальцами. Где-то в глубине квартиры бесшумно материализовалась горничная в строгой серой форме. Она даже не взглянула на меня — смотрела только на него. — Чай. Зеленый. И принеси меню завтраков, раз уж я не угадал с предпочтениями моей... гостьи. Горничная исчезла так же быстро. Киняев снова перевел взгляд на меня. Его желваки заходили под кожей — признак того, что я попала в цель. Он ненавидел проигрывать, даже в мелочах. — Я мог бы заставить тебя говорить, Лера, — вкрадчиво произнес он. — Ты же знаешь, я могу залезть тебе в голову. Хочешь, чтобы я вытащил твои мысли силой? Чтобы я сам узнал, что ты обо мне сейчас думаешь? Я даже не моргнула. Наоборот, я чуть подалась вперед, подставляя лицо, словно приглашая его. «Ну давай, — читалось в моем взгляде. — Попробуй. И посмотри, что ты там найдешь…». Улыбнулась широко, закатила глаза. Вспомнила, как в прошлый раз, когда он пытался влезть мне в голову, я заблокировала свои мысли и показала ему нашу близость с Сергеем. Вспомнила его реакцию. Посмотрела на него пристально, улыбаясь с вызовом. Он замер. Его рука на планшете сжалась. Видимо, тоже вспомнил. Угол его рта дернулся, по лицу пробежала тень. Но он тут же скрыл эмоции под привычной маской. Самообладание у него  на уровне, конечно. Это надо признать. Но…все решаемо… — Не буду, — бросил он, откидываясь на спинку стула. — Это слишком просто. Ну конечно… Это прозвучало почти как расписка в собственной неполноценности. Принесли чай. Я вдохнула аромат — хороший, дорогой. Но не двинулась с места. Смотрела все так же. С улыбкой и легким ожиданием. Продолжаем, Деррик? Он уставился на меня снова. Изучал. Не выдержал. - Что опять не так? Я откинулась на спинку стула и пожала плечами. Мой свитшот чуть сполз с одного плеча, обнажая ключицу, и я не стала его поправлять. Видела, как его взгляд метнулся туда, задержался на секунду дольше, чем следовало. - Проклятье! – вырвалось у него. Я видела, что он тут же пожалел о своей реакции. Снова задумался. Перебирал варианты в голове. Игра в угадайку начала мне нравится. Я наблюдала за ним, кажется даже слышала, как скрипят шестеренки в его мозгах. - Сахар? Мед? Молоко? Сливки? – вдруг выдал он, уставившись на меня, ожидая моей реакции. Я склонил голову на бок. Вопросов было слишком много, а правильный ответ один. Снова щелчок пальцами. Снова горничная. - Принеси сахар, мед, молоко, сливки, с чем там еще чай пьют, - резко бросил он, и в его голосе прорезалось раздражение. Он побарабанил пальцами по столешнице. И посмотрел на меня. Я смотрела на него и молчала. Ждала, когда принесут молоко.  Очень хотелось чаю. Горничная бесшумно поставила передо мной поднос - накрахмаленную салфетку, серебряный молочник, такой же со сливками, мед и сахар. Я чуть улыбнулась. Взяла молочник с подноса и тонкой струйкой влила молоко в чай. Цвет изменился на мягкий, карамельный. Именно так, как я любила. Киняев наблюдал за каждым моим движением. Когда я, наконец, поднесла чашку к губам и сделала первый глоток, он едва заметно выдохнул. Усмехнулся. Он считал это маленькой победой. Я опустила чашку и медленно провела языком по губам, снимая капельку чая. Видела, как его взгляд приковался к этому жесту. Как расширились зрачки. Как сбилось дыхание. Я чуть улыбнулась в ответ и открыла тяжелую папку в кожаном переплете – меню завтраков. Круто. Но похоже на пыль в глаза. Там не было просто «омлета» или «каши». Там были перечислены блюда, которые могли бы подавать на завтрак в лучших отелях Дубая или Лондона: яйца-пашот с трюфельной стружкой, каша из киноа на миндальном молоке с ягодами годжи, десерты из каких-то экзотических плодов, названия которых я видела впервые. В общем – полная фигня. Мне нужно было что-то проще – йогурт, яичница, бутерброд. Я захлопнула папку, даже не дочитав. Он слегка раздраженно посмотрел на меня. - Опять не то? Я кивнула и сделала маленький глоток. И снова посмотрела на него, приподняв бровь. Я все еще ждала завтрака. Его челюсть сжалась. - Я что-то устал от твоих закидонов, - зло сказал он, вставая со стула и подходя к панорамному окну. Быстро он сдался. Я улыбнулась. Может, наконец, свалит куда нибудь подальше. Но Киняев не уходил. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и я видела, как напряжены его плечи. Он смотрел на Москву, но я кожей чувствовала, что всё его внимание сосредоточено на звуке моей чашки, на моем дыхании. Думал. - Мне надоело играть в загадки, Лера, - не поворачиваясь ко мне, сказал он, - Думаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься? Тебе нравится играть на моих нервах. Я знаю…Но… Он повернулся ко мне. Я молча смотрела на него с легкой полуулыбкой. - Если ты не прекратишь…Просто останешься голодной… Я улыбнулась шире, кивнула и встала из-за стола. Не допив чай. Направилась к выходу из столовой. - Я тебя не отпускал! – раздался его голос за моей спиной. – Вернись! Но я даже бровью не повела. Просто ушла в комнату, которую он приготовил мне. Закрыла за собой дверь и села на кровать. Выдохнула. Усмехнулась. Он решил напугать голодом ту, с которой Костенко воевал намертво за каждую съеденную ложку еды, переживая, что я ничего не ем. Это было смешно. Дверь распахнулась. Без стука. Без предупреждения. Кто бы сомневался. На пороге стоял Киняев. Злой. С планшетом в руках. Я с любопытством посмотрела на него. Что он придумал? Он подошел ближе — резко, почти агрессивно — и протянул мне планшет. На экране светилась программа для набора текста. - Пиши, что ты хочешь, - потребовал он. Я молча посмотрела на него и улыбнулась. Но планшет не взяла. Просто осталась сидеть на кровати. Он возвышался надо мной, смотрел сверху вниз. Ярость уже ясно просматривалась в его глазах — он терял контроль, и это было прекрасно. — Пиши, Лера! — настойчиво приказал он снова, и планшет дрогнул в его руках. Я помотала головой и улыбнулась опять. Смотрела прямо на него. И он ничего не мог сделать. Он чувствовал, что проиграл этот раунд, и это бесило его. Он не мог уйти, но и оставаться было бессмысленно. Патовая ситуация. В дверь тихо постучали. - Да! – крикнул он не обернувшись. - Вошла горничная с телефоном в руках. - Дмитрий Александрович! – прошелестела она, - Вам звонят. Это был выход для него красиво уйти. А жаль. Получилась почти ничья. Он резко обернулся к женщине. Потом его взгляд вернулся ко мне. - Мы не договорили, - бросил он и, развернувшись, направился к горничной. Взял из ее рук телефон и вышел из комнаты. Дверь закрылась. Я поняла, что устала. Улеглась на кровать и закрыла глаза. А через пару минут я уже спала. Проснулась я в сумерках. В пентхаусе царила гулкая, дорогая тишина. Голова была тяжелой, и хотелось есть. Я встала, поправила свитшот и вышла в гостиную. Свет не горел, только огни вечерней Москвы за окнами создавали причудливые тени на стенах. Киняева нигде не было видно. Тишина была мне на руку — я не собиралась ждать, пока мне снова подсунут меню с киноа. Кухню я нашла быстро —  холодный металл,  подсветка и идеальный порядок. Просто не кухня, а операционная. Здесь всё казалось настолько стерильным, словно еду здесь никогда не готовили, а просто синтезировали. Я открыла массивный холодильник. Внутри — стройные ряды упаковок, бутылок и контейнеров. Никакой привычной «домашней» еды, сплошной фуд-дизайн. Я поморщилась. Но в глубине, за какими-то затейливыми соусами, обнаружила обычную нарезку сыра, хлеб и ветчину. Видимо, горничные всё же ели что-то человеческое. Я достала доску и начала делать бутерброд. Спокойно, методично. Это простое действие возвращало мне чувство реальности. — Я думал, ты решишь умереть от голода из принципа. Я не вздрогнула. Хотя его голос раздался внезапно, прямо из темноты коридора и внутри все оборвалось от неожиданности. Я даже ножом не дернула – ему повезло. А ведь могла бы. Надо быть полным идиотом, чтобы подкрадываться в темноте к женщине с холодным оружием в руках. Но ему повезло. Я просто закончила резать сыр и только потом обернулась. Киняев стоял, прислонившись к дверному косяку. Он был в черном деловом костюме, но выглядел выжатым. Видимо, день в «Глобал Кинтек» прошел не так гладко, как ему хотелось бы. Он смотрел на меня, и в его взгляде была странная смесь раздражения и... желания. Он пожирал меня глазами, словно сам был голоден, но не до еды. Я посмотрела на него в упор, приподняла свой бутерброд, словно салютуя ему, и откусила кусок. Медленно. Глядя ему прямо в глаза. Он усмехнулся — на этот раз без издевки, скорее с горечью. — Значит, ветчина и хлеб. Мой шеф-повар завтра уволится от позора. Готовить надо нормальную еду, а не выставочные экспонаты, - подумала я, – тогда и увольняться не придется. Он зашел на кухню, нарушая мое личное пространство. Подошел к холодильнику, достал стеклянную бутылку с водой. Его движения были медленными, контролируемыми — но я чувствовала напряжение в каждой линии его тела. — Ты весь день проспала. Ты в курсе, что это защитная реакция психики? Ты просто сбегаешь от реальности, Лера. Но когда ты просыпаешься — я всё еще здесь. Когда это он успел психологом то стать? Я прожевала, запила водой из стакана, который нашла на стойке. Посмотрела на него, склонив голову набок, с легкой усмешкой. Мне было совершенно все равно, что он думал об этом. Он поставил бутылку на мрамор. Его пальцы скользнули по столешнице совсем рядом с моей рукой — слишком близко, слишком нарочито. Я отступила на полшага. Просто, чтобы он не давил присутствием. Он сделал шаг ближе. Теперь я чувствовала его тепло — жар его тела, запах дорогого одеколона, смешанный с чем-то более человеческим. Усталостью. Адреналином. Желанием. Он навис надо мной, загоняя в угол между холодильником и стойкой. Его лицо было так близко, что я видела, как дрожат его ресницы, как напряжена челюсть. — Ты моя. Вся. Со своими закидонами, со своим молчанием, с этой твоей невыносимой улыбкой. Он протянул руку и очень осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся моей щеки. Я не отстранилась — просто застыла, не глядя на него. — Ты ненавидишь меня, — прошептал он, почти касаясь моих губ своим дыханием. — Я это чувствую. Но ты всё равно здесь. И ты будешь здесь завтра, и послезавтра. Пока не поймешь, что я — единственный человек в этом новом мире, которому ты не безразлична. Его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию моей челюсти, спускаясь к шее. Остановились на пульсирующей точке, где под кожей бешено колотилось сердце. — Чувствуешь? — его голос стал хриплым. — Твое тело не умеет врать так, как ты. Я медленно подняла руку. Он затаил дыхание, ожидая... чего? Пощечины? Ласки? Я просто аккуратно убрала его руку от своего лица. Отставила пустой стакан и, не проронив ни звука, прошла мимо него к выходу из кухни. У самой двери я обернулась. Посмотрела на него — он так и остался стоять у стойки, глядя мне в след. В его глазах было столько этой невыносимой, больной одержимости, что мне на секунду стало его почти жаль. Неправильное чувство, Лера, оборвала я себя. Нельзя жалеть врага. Я чуть заметно покачала головой и ушла в свою комнату. Не стала раздеваться. Да и проспав весь день, сон теперь вообще не шел. Просто скинула кроссовки и забралась с ногами в кресло у окна, глядя на мерцающую сетку московских дорог. В комнате было темно, и это давало иллюзию безопасности. Но эта иллюзия рассыпалась в прах, когда я услышала тихий шорох открывающейся двери. Он не стучал. Ну,  конечно! В его понимании — это его дом, его крепость, и здесь нет дверей, которые закрыты для него. Киняев зашел медленно. Он уже снял пиджак и галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки. В полумраке его силуэт казался еще массивнее, перекрывая слабый свет из коридора. Он не подошел вплотную, остановился у изножья кровати, глядя на меня. — Не спишь? — голос был тихим, вибрирующим. Тупой вопрос. С очевидным ответом. На что он рассчитывал? Я не ответила. Даже голову не повернула. Продолжала смотреть на огни города, хотя затылком чувствовала его тяжелый взгляд. Он прошел вглубь комнаты и сел прямо на край кровати, напротив моего кресла. Слишком интимно. Слишком нагло. Почему то я не удивлена. — Знаешь, о чем я думаю, глядя на тебя? — начал он, и в его интонациях появилась та самая опасная откровенность, от которой в офисе становилось не по себе. — Я думаю о том, сколько усилий ты прилагаешь, чтобы казаться безразличной. Ты ведь юрист, Лера. Ты мастер контроля. Но твой пульс... я слышу его даже отсюда. Я медленно перевела взгляд на него. В темноте его глаза казались абсолютно черными провалами. Я чуть приподняла подбородок, глядя на него. Молчала. Киняев подался вперед, упираясь руками в колени. Расстояние между нами сократилось до опасного предела. — Ты думаешь, что если ты замолчишь, я исчезну? Нет. Я заполню эту тишину собой. Я буду приходить сюда каждую ночь. Буду смотреть, как ты спишь. Буду изучать каждую твою реакцию, пока ты не начнешь отвечать мне хотя бы взглядом. Он вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь, лежащую на подлокотнике кресла. Его рука была горячей, почти обжигающей. Я не выдернула руку — это было бы признанием слабости. Я просто посмотрела на его пальцы, сжимающие мои, а потом снова на него. В упор. Ледяным, оценивающим взглядом. Но у меня почему то не было иллюзий, что он его остановит. — Тебе противно? — прошептал он, и в голосе мелькнула та самая "тень боли", которую я видела в кабинете. — Или ты всё еще сравниваешь? С ним? Господи! О чем он вообще? Как я могу его сравнивать с Сергеем? Или даже с генералом! Он сжал мои пальцы чуть сильнее, нарушая все границы дозволенного. — Его здесь нет, Лера. Костенко — это прошлое, которое рассыпалось в пыль в том лесу. А я — это твоё единственное настоящее. Смелое заявление. Я почувствовала, как внутри закипает ярость. Но я заставила себя аккуратно убрать его ладонь от своей. Скрестила руки на груди. Киняев замер. Потом поднялся. Навис надо мной, упираясь ладонями в подлокотники. Приблизился. Я чувствовала его горячее дыхание на губах. И отвернулась к окну. Он выпрямился, подошел к двери, задержался на пороге, не оборачиваясь. Но промолчал. Вышел и закрыл дверь. Я услышала тихий щелчок — на этот раз он, кажется, всё-таки запер её снаружи. Я осталась в темноте. Сердце колотилось в горле. Я посмотрела на свою руку, которую он сжимал. Кожа до сих пор горела. Снова эта проклятая реакция на него. Слишком сильная. Он того не стоил.