Часть 87

Москва-Сити, Башня «Федерация» Сорок восьмой этаж. Аппартаменты-люкс – его тайное убежище. Панорамное окно от пола до потолка. Москва внизу казалась микросхемой, по которой лениво теплели огни ночных машин. Деррик Флетчер стоял у стекла, сжимая в руке стакан с виски. Лед давно растаял, разбавив напиток, но он не замечал вкуса. Не замечал ничего, кроме пульсирующей боли в висках и этой проклятой пустоты в груди. В отражении стекла он видел свое лицо — осунувшееся, с темными тенями под глазами, с нервно дергающейся мышцей на скуле. Не брился второй день. Не спал толком неделю. В голове до сих пор пульсировал звук лопастей Ми-8 и визг мониторов в «Лапино». И ее голос. Всегда ее голос. «Врага можно только переиграть». Ее слова звенели в ушах, как пощечина. Нет — как удар ножом между ребер, медленный, точный, смертельный. Переиграла. Она не просто ушла, она выставила его дураком, влюбленным мальчишкой, который позволил обвести себя вокруг пальца с помощью аптечного йода. С помощью чертового йода! Он засмеялся — коротко, зло, срываясь на хрип. Смех эхом отразился от холодного стекла и умер в тишине квартиры. Он вспомнил, как ворвался в ее палату, как сорвал эти чертовы датчики. В тот момент, когда он хватал ее, когда чувствовал, как она обмякает в его руках — легкая, хрупкая, еле живая, — он действительно хотел, чтобы она.... Чтобы она осталась его — пусть даже мертвой. Пусть холодной. Но его. Только его. Деррик прижал ладонь к стеклу. Холод обжег кожу. Он помнил тепло ее тела, ускользающее с каждой секундой. Помнил, как колотилось его сердце — от ужаса или от ярости, он не знал. Не хотел знать. Но ее глаза... этот ледяной, вызывающий блеск даже сквозь пелену боли, даже когда кислорода не хватало, когда она едва дышала. Она знала, что он не сможет. Она чувствовала эту брешь в его броне лучше, чем он сам. Она играла на ней, как на струне, извлекая звуки, от которых он сходил с ума. — Тварь... — прошептал он, и его дыхание оставило мутное пятно на холодном стекле. Слово висело в воздухе. Он сжал стакан сильнее. Хрусталь заскрипел под пальцами, грозя лопнуть. Деррик расслабил хватку, глядя на побелевшие костяшки. Он ненавидел себя за этот момент слабости в боксе реанимации. За то, что отпустил ее руку. За то, что позволил ей снова спасти себя. Это было высшее унижение — принять жизнь из рук женщины, которая ненавидит тебя так, что рискнула здоровьем, лишь бы сбежать. Лишь бы не быть твоей. Она знала, что он не уйдет с ней на руках. Знала, что он выберет свободу. Или знала, что он выберет ее жизнь? Мысль пронзила его, как осколок стекла. Деррик застыл. Что, если она рассчитывала именно на это? Что, если она знала его лучше, чем он знал себя сам? Что, если... — Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет... Он коснулся пальцами своих губ — медленно провел. Он всё еще чувствовал её вкус — йод, медь и холодный расчет. Она спасла его, отдав себя в руки его заклятому врагу. Иронично. Чертовски иронично. Вчера ему удалось уйти от Костенко и его своры. С большим трудом, это надо признать. В последнюю секунду. Еще мгновение — и его бы взяли. Но он выскользнул... Он сжал стакан в руках. Ярость. Вот что он чувствовал сейчас. Ярость, такая жгучая, что она заглушала все остальное — страх, боль, даже эту проклятую тоску. Он снова её потерял. Потерял именно тогда, когда она была в его руках. Когда он держал её, чувствовал её тепло, её дыхание, её сердцебиение под своей ладонью. Когда она была его. Полностью. Беззащитная. И это осознание рвало его на куски. От злости. От ярости. От невозможности быть с ней. От невозможности вырвать ее из своих мыслей, из своей крови, из своей проклятой души. Деррик резко развернулся и отошел от окна. Шаги гулко отдавались в пустоте комнаты. Он сел за стол, на котором стоял его ноутбук. В комнате было темно. Единственным источником света был экран монитора, на котором застыл стоп-кадр с камеры наблюдения в «Лапино»: Костенко выносит Леру на руках. Деррик впился взглядом в изображение. Пальцы сжались на краю стола, побелели. Челюсть свело судорогой. Она лежала на руках у проклятого генерала. Голова безвольно откинута назад. Волосы распущены. Тело расслаблено. Доверчиво. Так она никогда не лежала у него на руках. Никогда. Угол рта нервно дернулся. Деррик провел рукой по лицу, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Ненависть. К Костенко. К себе. К ней. Ко всему этому чертовому миру. Он смотрел на изображение, не видя его. Вспоминал… Она выскочила перед капотом его машины тогда, в чернобыльском лесу. Он до сих пор помнил, как затормозил — резко, почти врезавшись в дерево. Помнил стук собственного сердца, когда увидел ее силуэт. Она пришла к нему сама, сдалась. Пусть не от любви, а из-за страха за брата, но пришла. Села к нему в машину. Добровольно. Казалось бы, вот он, его триумф, его победа. Но нет. Все пошло не так. С ней никогда всё не шло так, как надо. Она снова начала играть на его нервах. На его чувствах. Методично, хладнокровно, виртуозно. За те несколько недель, когда он не мог её найти, он успел забыть, как больно она может его ранить. Как мастерски она выводила его из себя одним взглядом, одним словом, одной усмешкой. Но то, что было между ними раньше, не шло ни в какое сравнение с тем, какой жестокой она стала сейчас. Невыносимо жестокой. Беспощадной. Проклятье! Он резко отставил бокал в сторону. Громкий стук стекла о дерево разорвал тишину. Виски плеснуло на полированную поверхность стола, растекаясь янтарной лужицей. Деррик помнил свои ощущения, когда она лежала в его руках без сознания в том лесу. Вес её тела — такой легкий, почти невесомый. Бледность лица. Синеющие губы. Красные пятна на шее — его следы. Ощущение полной власти над ней. Той власти, которую он так жаждал. Которую он видел в своих снах, темных, запретных, от которых просыпался с колотящимся сердцем и жесткой эрекцией. То, чего он так хотел, вдруг стало реальностью. Она была беззащитна. Безвольна. Его. И это возбуждало. Боже, как это возбуждало. Он помнил, как напряглось тело, когда он нес ее к машине. Помнил желание — острое, животное, почти непреодолимое. Хотелось бросить ее прямо здесь, на землю, среди опавших листьев и радиации, и взять. Просто взять, наплевав на все. Но не смог. Потому что даже бессознательная, даже беспомощная, она имела над ним власть. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Снова вгляделся в экран. Костенко. Этот чертов Костенко держал ее так, как должен был держать только он. Деррик провел языком по губам. Рот пересох. Он потянулся за бокалом, но тот был пуст. Швырнул его обратно на стол. Хрусталь зазвенел жалобно. Он получил её. Привёз её в свой пентхаус, в свою крепость. Она была полностью в его власти. Ей некуда было деться. Он запер ее здесь, как птицу в клетке. И думал — глупец! — что этого будет достаточно. Но… снова всё пошло не так. Деррик ударил кулаком по столу — резко, с такой силой, что ноутбук подпрыгнул, а в запястье пронзила острая боль. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что грызла изнутри, пожирала его, превращала в безумца. Она не хотела быть в его власти. Она упиралась, сопротивлялась, выводила его из себя снова и снова. Её молчание. Её холодные взгляды. Её усмешки. Её бесконечные провокации… Каждый день. Каждый час. Каждую проклятую минуту, пока она была здесь. Каждое её движение было рассчитано на то, чтобы свести его с ума. И самое страшное — это работало. Это чертовски работало! Деррик усмехнулся — зло, скрипнув зубами. Засмеялся — коротко, надрывно. Она вызывала своими действиями ещё более сильное желание обладать ею. Сломать её. Заставить признать его. Заставить любить — или хотя бы захотеть. Он протянул руку к графину на столе. Плеснул виски в бокал. Поднес к губам. Алкоголь обжег язык. Когда-то он думал, что возьмет её силой. Просто. Без раздумий. Как брал других. Как брал все, что хотел в этой жизни. Он никогда не спрашивал разрешения. Он просто брал. Но… не смог. Не с ней. Слишком… любил? Вот это было страшно. Невыносимо. Унизительно. Деррик посмотрел на остатки льда в бокале. Они медленно таяли, превращаясь в ничто. Он знал, что любил её. Любил так, что не смог сломать. Хотя раньше это не составило бы проблемы. Ему нравилось… ломать людей. Видеть, как они сдаются, признают его власть. Это возбуждало его почти так же сильно, как секс. Власть. Контроль. Абсолютное подчинение. А с ней он не смог. Потому что эта проклятая любовь делала его уязвимым. Пробивала в его броне огромную брешь, через которую она могла ранить его смертельно. И самое страшное — она знала об этом тоже. И виртуозно пользовалась этим знанием, чтобы ранить ещё сильнее. Снова. И снова. И снова. Он отпил глоток из бокала и снова посмотрел на застывшее изображение с камеры. Костенко держал ее. Его Леру. Его. Он видел ее в своей спальне, в своей кровати… После того, как она очередной раз довела его до грани. До той черты, за которой начиналось безумие. Четыре слова на экране: «Я хочу к Костенко». Деррик сжал челюсти. Мышцы лица напряглись до боли. Он помнил ту ярость — слепую, всепоглощающую. Он хотел ее убить тогда. Задушить голыми руками. Сломать ей шею.... Она была слишком… невыносима. Но ограничился стулом и разбитым окном. Лучше бы убил… Лучше бы тогда, чем страдать сейчас. Он вспомнил, как вернулся тогда домой из спортзала, где колотил грушу до исступления, стараясь погасить ту темную неконтролируемую ярость внутри, которую она вызывала. И ему почти удалось… почти. Руки болели. Тело ныло от усталости. В голове на мгновение воцарилась тишина. Но когда поднялся к себе в пентхаус, вдруг услышал из своей спальни знакомый грохот. «Deutschland». Тот чертов «Раммштайн» из колонок его стереосистемы. Музыка, которую он включал, когда хотел заглушить мысли. Его музыка. Их музыка… Не выдержал и вошёл. Она стояла у окна — в домашнем костюме, который он ей купил. Волосы растрепаны, распущены по плечам. Свет из окна обрисовывал её силуэт. И на мгновение ему показалось, что она — его. Полностью. Добровольно. Здесь. В его пространстве, в его одежде, слушает их музыку. И эта иллюзия была слаще любого наркотика, острее любого удовольствия. Он потерял голову. Подошёл, словно под гипнозом. Коснулся её плеч — осторожно, почти нежно. Зарылся лицом в её волосы, вдыхая её запах — чистый, женский, сводящий с ума. Провел губами по ее шее, чувствуя, как под кожей бьется пульс. Быстро. Слишком быстро. Деррик скрипнул зубами. Он вспомнил, как тело тогда откликнулось мгновенно — жёстко, требовательно, болезненно. Член напрягся так, что стало трудно дышать. Кровь ударила в голову. Руки сами потянулись обхватить ее, прижать к себе, не дать уйти. А она отстранилась. Повернулась. Посмотрела. И в её глазах не было ничего. Никакого желания. Только холодное любопытство. Словно она наблюдала за насекомым под микроскопом. Но он уже не мог остановиться. Он сорвался. Здравый смысл растворился в тумане желания и ярости. Подхватил её на руки, не обращая внимания на ее сопротивление, на ее попытки вырваться. Понёс на кровать. На его собственную кровать, где он спал один, думая о ней, представляя ее здесь, под собой. Он сжал стакан так сильно, что хрусталь треснул. Тонкая трещина пробежала по грани. Еще немного — и он лопнет. Ярость горела внутри, смешанная с желанием, возникшим только от одного этого воспоминания. Проклятье! Даже сейчас, даже здесь, в темноте этой квартиры, он не мог контролировать себя, думая о том, как она лежала под ним. Как её тело было так близко — мягкое, тёплое, живое. Как пахла ее кожа. И эта близость сводила его с ума сильнее любого наркотика. Как он целовал её шею, слышал её дыхание — частое, неровное, прерывистое. Чувствовал, как колотится ее сердце — так быстро, будто пыталось вырваться из груди. Её тело откликалось. Он чувствовал, как она вздрагивала от его прикосновений. Как напрягались её мышцы под его руками. Как выгнулась спина, когда он провел языком по ее ключице. Тело не врало. Тело хотело. Тело отзывалось. Он почти получил её. Всю. Полностью. Был так близко, что чувствовал ее жар через ткань. Еще немного — и она была бы его… Но нет… Она снова оказалась сильнее… Снова ударила по больному… По его чувствам… «…- Ну конечно, брать женщину силой, это так по-мужски. Разумеется, исключительно в твоем извращенном понимании, Деррик…» Насмешливо. Презрительно. Холодно. Ее голова оставалась такой же холодной и расчетливой, как и всегда, даже когда тело предавало ее. Деррик ударил кулаком по столу — снова, сильнее. Ноутбук задрожал. Экран мигнул. Он ненавидел ее тогда за то, что она имела над ним власть. Ненавидел так, что мог придушить голыми руками. И даже взял ее за горло… Рука Деррика непроизвольно сжалась в кулак. Он помнил ощущение — тонкая шея под его пальцами, хрупкая. Достаточно сжать — и все кончится. Вся эта мука прекратится. Не будет больше боли. Не будет больше унижения. Но не сжал. Потому что без нее было бы еще хуже. А потом — ледяной душ. Он вспомнил, как стоял под струями воды — такой холодной, что она обжигала, пронзала до костей, — пытаясь успокоить тело. Но не мог. Не мог! Потому что всё ещё чувствовал её. Тепло её кожи. Вкус её губ. Её запах. Ее волосы между пальцами. Ее дыхание. Бил кулаком по кафельной стене от ярости. Снова. И снова. И снова. Пока рука не занемела от боли. Пока костяшки не разодрались в кровь. Пока в глазах не потемнело. Вода смывала кровь. Она кружилась у его ног розовой спиралью и уходила в слив. Но ярость не уходила. Желание не уходило. Она не уходила из его головы ни на секунду. Он не смог ее сломать, хоть и был так близок. Он, человек, который строил и разрушал империи, который контролировал миллионы, который никогда не проигрывал, — не справился с одной строптивой дрянью. Деррик резко развернулся и швырнул стакан в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, осыпав дорогой ковер блестящим дождем. Виски стекало по обоям темными потеками. — Дмитрий Александрович? — в дверях мгновенно вырос охранник, рука на кобуре. Глаза настороженные, тело напряжено, готово к действию. — Вон! — рявкнул Деррик, даже не оборачиваясь. Голос сорвался на крик, эхом отразился от стен. Дверь тихо закрылась. Снова тишина. Снова подошел к окну, вглядываясь в огни города, словно пытаясь увидеть, где она сейчас. Сжал зубы, вспоминая… Не мог не вспоминать… Это была пытка — но он не мог остановиться. Он наблюдал за ней, пока она спала. Сидел в кресле в темноте своей спальни и просто смотрел. Часами. Как поднимается и опускается ее грудь. Как подрагивают ресницы во сне. Как она иногда произносила что-то неразборчивое, поворачиваясь на бок. Это было болезненно — видеть ее такой спокойной, такой мирной. Знать, что стоит ей проснуться, и этот мир рухнет. Она снова будет ледяной сукой, которая презирает его. Как она проснулась и увидела его. Секунда замешательства — и маска вернулась на место. Раздражение в её глазах. Презрение. Усмешка. «Ты хочешь, чтобы я растаяла и упала к твоим ногам?» Да, он хотел… Боже, как он хотел! Хотел видеть ее на коленях. Хотел слышать, как она молит. Хотел, чтобы она смотрела на него с обожанием, а не с этой холодной насмешкой. А она встала с кровати и разделась перед ним. Демонстративно. Вызывающе. Медленно стаскивая футболку, оставаясь в одном белье. Стояла почти обнажённая, глядя на него с этой холодной усмешкой. «Нравится? Ты же этого хотел?» Деррик прижал лоб к холодному стеклу. Оно запотело от его дыхания. Он снова чуть не сорвался тогда. Нервы уже были оголены до предела, до живого мяса. Чуть не схватил её, не швырнул обратно на кровать, не взял прямо там, жестко и быстро, не обращая внимания на ее крики. Но она знала. Знала, что он не посмеет. Потому что это означало бы, что он проиграл окончательно. Что он — животное, которое не может контролировать себя. Что она управляет им, а не он ею. Он помнил каждое её слово. Каждый взгляд. Каждую усмешку. Как она методично била по его слабым местам, точно зная, куда ударить, чтобы было больнее всего. Он снова не выдержал. Схватил её. Поцеловал — грубо, жестко, впиваясь зубами в её губы до крови. Она ударила. Как тогда, в парке. Ладонью по щеке — резко, звонко, унизительно. Он стоял, чувствуя, как горит отпечаток ее руки на щеке, как пульсирует боль. И смотрел на неё. На её холодные глаза. На её торжествующую усмешку. Ненавидел ее тогда. За то, что она превращала его в животное, неконтролируемое, дикое. И думал, что убьет ее к чертям. Потому что себя ненавидел тоже. Ненавидел за слабость. За то, что не мог просто выкинуть ее из головы. Но нашел в себе силы просто уйти. Вышел. Закрыл за собой дверь. Сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. И это была его единственная победа в той войне. Единственная. — Дмитрий Александрович, — негромко произнес снова вошедший охранник. Осторожно, примирительно, словно боялся спровоцировать новый взрыв. — По Павлу Вершинину новостей нет. Его не было среди задержанных, и в моргах его тоже нет. Костенко ищет его так же активно, как и нас. Деррик медленно повернул голову. Глаза его блеснули нездоровым блеском в темноте. — Так ищите… — прошипел он, и в его голосе было столько злобы, что охранник невольно отступил на шаг. — Ищите лучше! — Да, — стушевался охранник, — Мы удвоим усилия… — Удвойте, утройте! — голос Деррика сорвался на крик. Он резко повернулся к нему. — Делайте, что хотите! Хоть разберите по камушку этот чертов город! Мне нужен Вершинин! Он задыхался. Грудь вздымалась. В висках стучало. Он провел рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки, и добавил уже другим тоном — тише, но не менее опасным: — И пришлите кого-нибудь… Приберите здесь… — Слушаюсь, Дмитрий Александрович, — кивнул охранник и вышел, стараясь не производить лишнего шума. Деррик снова уставился на огни. Москва мерцала внизу — равнодушная, холодная, чужая. Миллионы людей. Миллионы жизней. И где-то там, в этом муравейнике, была она. Павел сейчас был нужен ему, как воздух. Только через него он мог получить ее снова. Только этот мальчишка был ниточкой, связывающей его с ней. Но парень исчез. Растворился в многомиллионном городе, словно его никогда и не было. Как такое могло произойти? И почему он не чувствовал его, как обычно? Почему он не мог найти его через их связь? По крови Зоны? Раньше он всегда ощущал присутствие тех, кто был связан с Зоной. Чувствовал их, как чувствуют магнитное поле. Но сейчас — ничего. Пустота. Словно Павел вообще перестал существовать. Он дернул ртом. Всё летело к чертям. Этот сопляк все испортил. Человека, которого надо было просто связать с ними разумом улья, грохнули. Гребаная операция провалилась. И когда теперь решится вопрос со строительством в Припяти — неизвестно. Годы работы. Миллионы долларов. Все — псу под хвост. А виновник всего этого пропал… Растаял в воздухе, как чертов фантом. Сорокин был в бешенстве. Деррик уже успел испытать на себе его гнев. И это было… хуже любой физической пытки. Он непроизвольно сжал виски, вспоминая, как тогда чертов призрак Зоны выжигал ему мозг. Боль была такой, что он упал на колени прямо в машине. Кричал. Терял сознание. Очнулся с кровью из носа и ощущением, что череп раскололи кувалдой. Сорокин не прощал ошибок. Никогда. Никому. Он ехал домой после этого, голова раскалывалась. Каждый звук отдавался болью. Каждый луч света был как удар ножом в глаза. Думал, что всё уже и так хуже некуда… Ошибся… Деррик сжал руки в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль — острая, отрезвляющая. Он вспомнил, как вернулся домой после той чёртовой конференции. Всё пошло не так. Костенко был близко. Слишком близко. Чувствовал его дыхание на затылке. И он был зол. На весь мир. На Сорокина. На себя. На неё тоже. Особенно на неё. Она продолжала свои провокации. Безжалостно. Равнодушно. Как будто сейчас его жизнь не висела на волоске. И он снова сорвался. Хотел схватить её, встряхнуть, заткнуть, заставить замолчать. А она взяла нож. И порезала себе руку. Прямо глядя ему в глаза. Медленно. Осознанно. Демонстративно. Кровь выступила ярко-красными каплями, потекла тонкими струйками вниз. «Ломаем куклу?» Деррик схватился за край стола. Костяшки побелели. Он помнил это чувство — как оборвалось дыхание. Как сердце пропустило удар. Как в голове стало пусто. Он дернулся к ней — инстинктивно, не думая. Схватить руку. Остановить кровь. Что она делает, какого черта?! Она превратила себя в оружие против него. И это оружие било наверняка. Кровь капала на белую скатерть, расплываясь красными цветами. А она смотрела с этой её проклятой торжествующей усмешкой. Он вспомнил её взгляд, когда она резала руку. Ни тени страха. Только холодное, садистское удовольствие от того, как его корёжит от вида её крови. Она превратила своё тело в поле боя, на котором он, профессиональный палач, проигрывал по всем фронтам. «Я предупреждала…». Он навалился на неё тогда. Прижал к столу, рассыпав тарелки. Фарфор разбился, осыпав пол белыми осколками. Целовал. Жадно, отчаянно, пытаясь стереть эту усмешку с её губ. Хотел взять прямо там, на столе среди разбитых тарелок и её крови. Не думая. Не контролируя себя. Расстегнул ей брюки. Рука скользнула под ткань. Горячая кожа. Он задыхался. Почти… «Ты мне должен». Три слова. Всего три слова — и он остановился. Замер, чувствуя, как внутри всё каменеет. В ушах снова зазвучал не голос Леры, а сухой щелчок предохранителя и тяжелое дыхание Костенко. Тот день в заброшенном бассейне, а Припяти. Момент, когда мир для Деррика сузился до черного зрачка дула. Костенко тогда не собирался брать его в плен. Он собирался поставить точку. Раз и навсегда. И тогда она заставила его опустить пистолет. Она не побоялась бешеного взгляда Костенко, не побоялась оружия. Она просто сказала «Нет». И Костенко опустил ствол. Деррик тогда выжил. Но в ту секунду он перестал принадлежать самому себе. Лера выкупила его жизнь у смерти, и теперь он был привязан к ней невидимой, раскаленной цепью. Он отпустил её тогда. Отшатнулся, словно обжёгся. Стоял, тяжело дыша, глядя на неё — растрепанную, с окровавленной рукой, с расстегнутыми брюками. И с этим проклятым торжеством в глазах. Идиот. Слабак. Жалкая пародия на себя прежнего. Он развернулся и вышел. Просто ушел. Потому что если бы остался — убил бы её. Или себя. Или обоих сразу. Деррик снова посмотрел на экран ноутбука. Костенко. Лера на его руках. Стоп-кадр, который он пересматривал уже сотый раз. Он увеличил изображение. Её лицо. Бледное. Безмятежное. Она выглядела… умиротворенной. Так она никогда не выглядела с ним. Он сжал челюсти так сильно, что зубы заскрипели. Где она сейчас? В квартире Костенко? В его постели? Он касается её? Целует? Она улыбается ему — настоящей улыбкой, а не этой холодной усмешкой? Мысли закрутились в спираль — темную, болезненную, невыносимую. Деррик резко захлопнул ноутбук. Тишина. Только гул города за окном. Только стук собственного сердца в ушах. Он встал. Подошел к бару. Достал новую бутылку виски. Плеснул в стакан — щедро, до краев. Выпил залпом. Обжигающая жидкость обожгла горло, разлилась жаром в груди. Не помогло. Налил еще. В дверь осторожно постучали. Вошла горничная с совком и тряпкой — молодая, испуганная. Начала собирать осколки, не поднимая глаз, стараясь быть незаметной. Деррик смотрел на неё, не видя. В голове проносились образы. Лера. Её руки. Её губы. Её тело под его руками. Её голос. Он любил её. Любил так, что это разрывало его изнутри. Так, что он готов был на всё — убивать, умирать, предавать. Всё. Горничная закончила уборку и быстро вышла, словно боялась, что он передумает и взорвется снова. Её шаги затихли в коридоре — быстрые, испуганные. Дверь закрылась с тихим щелчком. Деррик остался один. В огромной квартире. В темноте. С бутылкой виски и воспоминаниями, которые пожирали его заживо, кусок за куском, медленно, методично, беспощадно. Он подошел к столу и снова открыл ноутбук. Экран осветил его лицо холодным синеватым светом, выхватывая из тьмы осунувшиеся черты, лихорадочный блеск глаз. Снова уставился на фотографию, заставляя себя смотреть. Пытка. Но он не мог оторваться. Костенко. Лера на его руках. Он знал, что её Костенко погиб где-то в другой реальности, в другом времени. И это не могло не радовать. Смерть соперника — пусть даже в параллельном мире — грела душу, как хороший виски. Он представлял, как тот умирал. Надеялся, что долго. Надеялся, что мучительно. Но… Система балансировала сама себя. Проклятая, чертова Система. Ее выбросило в эту реальность, где он совсем не ожидал ее встретить. Реальность, где Костенко был не просто ее любовником — этого было бы достаточно, чтобы возненавидеть мужчину до дрожи в руках. Нет, этого Системе показалось мало. В этой реальности Костенко был его личным заклятым врагом, который преследовал его уже много лет. Слишком много лет. С тех пор, как тогда, в 95-м, он решил обезопасить Зону и себя самого, придумав гениальный план. Он сделал это самым радикальным способом – уничтожил тех, кто могли что-то изменить. Убил их всех еще младенцами. Маленьких. Беззащитных. Не способных сопротивляться. Он не жалел об этом. Никогда. Это была необходимость. Холодный, рациональный расчет. Выживание. И все было бы прекрасно, если бы не молодой майор Костенко, который вцепился тогда в это дело, как бешеный терьер. Не отпускал. Рвал. Грыз. Не сдавался, даже когда его пытались остановить — угрозами, переводами, подставами. И преследовал его, пытаясь раскрыть то старое дело, уже двадцать лет. Двадцать чертовых лет! И с каждым новым званием его возможности увеличивались, связи разрастались, и он подбирался к Деррику все ближе. Все ближе. Деррик сжал кулаки. Костяшки побелели. Он помнил каждую встречу с этим человеком — пусть и на расстоянии, через посредников, через экраны наблюдения. Помнил его упрямство. Его праведную ярость. Его чертову честность, которая бесила больше всего. А потом Система пришла в движение, и Лера с остальными снова появились в этой реальности. Появились там, где их быть не должно! Где он приложил все усилия, чтобы их не было. Где он убил их, еще едва родившихся. Но они появились. И снова все пошло не так. На самом деле — он признавал это в глубине души, — все пошло не так, когда он увидел ее у торгового центра. Тот день. Та секунда. Тот проклятый момент, когда он узнал ее. И снова потерял контроль. Слишком сильной стала его жажда обладать ею. Она затмила все — здравый смысл, осторожность, инстинкт самосохранения. Он забыл обо всем, кроме желания получить ее. Прямо сейчас. Немедленно. Любой ценой. Он наделал ошибок, он знал это. Слишком много ошибок. Слишком сосредоточился на ней. Слишком поторопился, слишком выдал себя. Действовал импульсивно, эмоционально, как неопытный мальчишка, а не как человек, который годами строил империю в тени. И слишком недооценил Костенко. И его возможности. И его связь с ней. Воспоминания об этом его бесили. Ярость поднималась волной, накрывала с головой, душила. И все пошло не по плану. Включая Павла, который, как оказалось, был сильнее его, Деррика. Сильнее! Этот сопляк, этот мальчишка с нестабильной психикой и детской наивностью — оказался сильнее. И Деррику просто повезло, что Вершинин не осознавал этого. Еще. Но это пока… Только пока. А он не привык полагаться на везение. Везение — для слабаков, для тех, кто не может контролировать ситуацию. Он всегда контролировал. Всегда. Но даже с Пашкой он прокололся. Слишком увлекся его сестрой и пустил события на самотек. Думал, что мальчишка — просто пешка. Инструмент. Средство давления. Ошибся. И вот результат. Деррик был в бешенстве. Ярость кипела в венах, как расплавленный свинец. Последняя выходка Леры чуть не стоила ему свободы. А может, даже и жизни. Он снова стиснул челюсть. Зубы заскрипели. Воспоминания били по живому, раз за разом, не давая передышки. Он зашел к ней в комнату после очередного холодного душа. Ледяная вода слегка привела мысли в порядок, остудила кровь, вернула подобие самоконтроля. Он мог с ней говорить без опасения придушить голыми руками. Мог. Почти. Но когда он увидел ее на кровати — бледную, мечущуюся в лихорадке, с горящими щеками и посиневшими губами, — у него внутри все оборвалось. Сердце провалилось куда-то вниз, в пустоту. «…Температура под сорок. Сердце не выдержит…» «…сильнейший стресс. Нервная лихорадка… Горло очень плохое… Сильный отёк… следы механического повреждения…» Механического повреждения. Его следы. Он душил. Это он сам чуть не убил ее. Деррик стоял, смотрел на нее и не верил в это. Не мог поверить. Не хотел. Держал ее ослабевшее тело в руках — такое легкое, хрупкое, горящее от жара. До последнего не мог согласиться везти ее в госпиталь. Не хотел выпускать из рук. Не хотел отдавать ее врачам. Глядел на нее, такую беспомощную, беззащитную… Вдруг поверил — идиот! безумец! — что действительно сможет ее удержать. А потом ей стало хуже. Дыхание участилось. Пульс стал нитевидным. По лицу врача он прочитал всё. Смертный приговор. Если не действовать сейчас — она умрет. Через час. Может, через два. Но умрет. Нёс её на руках в вертолет. По лестнице, через ангар. Прижимал к себе — сильно, отчаянно, словно мог удержать в ней жизнь одним только прикосновением. Чувствовал, как она горит, как ее тело сотрясает дрожь, и внутри всё сжималось от страха. Настоящего, животного, первобытного страха. Не умирай. Только не умирай. «Не смей умирать, Лера. Не смей…» Шептал это как молитву. Как заклинание. Как приказ, который она обязана выполнить. Думал, что сам умрет, если с ней что-то случится. Впервые в жизни думал о смерти как о реальности, а не абстракции. А она… Он резко выдохнул, чувствуя, как внутри все скрутило от ярости. Желчь поднялась к горлу, горькая, жгучая. Деррик зарычал — низко, утробно, почти по-звериному — и отшвырнул от себя ноутбук. Движение резкое, размашистое, неконтролируемое. Тонкий корпус устройства с грохотом пролетел через комнату и ударился о мраморную колонну. Раздался хруст — пластик, стекло, металл. Экран мигнул и погас, но образ Леры на руках Костенко остался выжженным на его сетчатке. Не исчез. Не мог исчезнуть. Он схватил тяжелую пепельницу из оникса — холодную, гладкую — и с размаху вогнал её в поверхность стола. Дерево треснуло с противным скрипом. Щепки брызнули в стороны. Снова. И снова. И снова. Удары отдавались в плече тупой болью, в локте прострелило острой иглой, но он не мог остановиться. Не хотел. Ему нужно было разрушать. Если он не мог добраться до её горла, до Костенко, до всего этого проклятого мира, он должен был уничтожить всё, что напоминало о его поражении. — Сука! — выдохнул он, тяжело дыша. Грудь вздымалась. Волосы спутались и прилипли к потному лбу. Рубашка промокла на спине. — Какая же ты... расчетливая сука. Она симулировала. Йод. Старый, примитивный трюк. Разыграла комедию, как по нотам. Как профессиональная актриса. И он — идиот — поверил. Поверил каждому вздоху, каждому стону, каждому судорожному выдоху. Она использовала его. Его страх за неё. Его любовь. Его чертову слабость, которую сама же и создала. Чтобы сбежать. И он повелся. Как последний кретин. Деррик схватил стул — тяжелый, дубовый, с резными подлокотниками — и с размаху швырнул его в огромный плазменный экран на стене. Дерево врезалось в стекло с оглушительным грохотом. Трещины побежали паутиной по экрану. Телевизор качнулся, сорвался с кронштейна и рухнул на пол, взрываясь осколками и искрами. Грохот. Звон. Треск. Музыка разрушения. Он стоял в том реанимационном боксе, держа её за руку. Тонкую, горячую, безвольную. Смотрел на её бледное лицо, на синяки под глазами. На капельницу, по которой медленно стекала прозрачная жидкость. На мониторы, отслеживающие каждый удар её сердца. Умирал от дикого страха за нее. От мысли, что она может не проснуться. Что он больше никогда не увидит её глаз — этих холодных, презрительных, прекрасных глаз. А потом услышал этот звук, который в момент изменил всё. Тяжёлый рёв армейского вертолёта Ми-8. Низкий, нарастающий, угрожающий. Костенко. Она как-то ухитрилась позвонить ему. Из госпиталя. Под его, Деррика, носом. Под охраной. В окружении его людей. Она всё спланировала. Каждый шаг. Каждую деталь. Йод. Температура. Обморок. Госпиталь. Звонок. Идеально… Ювелирно, твою мать! Второй стул полетел в стену с такой силой, что штукатурка обсыпалась белой крошкой. Тяжелый, дубовый. Но Деррик не чувствовал этой тяжести. Адреналин и ярость били в виски, как молоты. Пульс гремел в ушах. Она смотрела на него тогда — спокойно, холодно, со знанием победительницы. «У тебя нет выбора». Правда. Чистая, безжалостная правда. У него не было выбора. Костенко был уже здесь. Со спецназом. С автоматами. С людьми. С законом на своей стороне. Он недооценил генерала. И это сейчас могло стоить ему свободы или жизни. И недооценил эту тварь…Ох, как недооценил… — Сука! – выкрикнул он в пустоту квартиры, тяжело дыша. Голос сорвался на хрип, эхом отразился от стен и умер в тишине. Он поцеловал ее тогда, понимая всё. Понимая, что это конец. Что он проиграл. Что она переиграла его снова. Последний раз. Финальный аккорд в их извращенной игре. Сломался. Сдался. Отпустил. А надо было удавить. Прямо там, в реанимации, на глазах у врачей. Чтобы ему, Костенко, она не досталась тоже. Чтобы никому не досталась. Но не смог. Потому что любил. Проклятая, блядская, всепоглощающая любовь. А теперь… Он закрыл глаза, но это не помогло. Перед глазами всплыл образ — яркий, детальный, мучительный: она в объятиях Костенко. Он держит её. Бережно. Нежно. Целует её лоб, её волосы, её губы. Говорит ей что-то — тихо, ласково. А она… она счастлива. Улыбается. Настоящей улыбкой, не этой холодной усмешкой, которую дарила ему. Прижимается к Костенко, доверчиво, безбоязненно. Целует его в ответ. Боль пронзила так резко, что Деррик схватился за грудь. Физическая боль. Настоящая. Будто кто-то воткнул нож между ребер и медленно поворачивал лезвие. Эта тварь выжгла себя в его душе так глубоко, что шрамы останутся навсегда. До самой смерти. И даже после. — «Игра только начинается», — прошипел он, повторяя свои же слова, брошенные ей в палате. Обещание. Угроза. Проклятие. Он подошел к бару, сорвал пробку с новой бутылки виски — движение грубое, нетерпеливое — и пил прямо из горлышка, не чувствуя жжения. Алкоголь обжигал горло, желудок, но не приносил облегчения. Только добавлял ярости к ярости, боли к боли. В голове пульсировала кровь — тяжело, настойчиво, как набат. Сорокин...  Зона... Провал на конференции... Поиски Павла... Всё это меркло перед осознанием одного факта: Лера сейчас просыпается в чужих руках. Она дышит тем же воздухом, что и Костенко. Спит в его постели. Ест за его столом. Смотрит на него — тепло, мягко. И она улыбается — Деррик был уверен в этом — своей холодной, победившей улыбкой. Его ярость постепенно сменялась ледяным, расчетливым бешенством. Температура внутри падала — от кипящей лавы к абсолютному нулю. Холод разума. Холод решимости. Он больше не будет пытаться её «завоевать». Не будет унижаться. Не будет просить. Не будет ждать её добровольного «да», которого никогда не будет. Любовь сделала его уязвимым? Значит, нужно выжечь эту любовь. Вырезать, как раковую опухоль. Вместе с самой Зоной, если понадобится. Деррик снова нажал кнопку вызова охраны. Его голос был сухим и безжизненным, как пепел после пожара. — Подготовьте вертолет. Мы вылетаем к Периметру через час. — Дмитрий Александрович, Сорокин приказал... — начал было голос в трубке. Осторожно. Испуганно. — Плевать на Сорокина! — сорвался на крик Деррик. Контроль треснул, как натянутая струна. — Мне нужен Вершинин! И мне нужна она! Он швырнул телефон в окно. Тот описал дугу в воздухе, глухо ударился о бронированное стекло и упал на ковер, экран вниз. Деррик медленно подошел к зеркалу в прихожей. Шаги тяжелые, неровные. Он едва держался на ногах — от усталости, от алкоголя, от этой всепожирающей ярости. Он смотрел на свое отражение — на безумный блеск в глазах, на красные пятна на щеках, на судорожно сжатые челюсти, на вздувшиеся вены на висках. Рубашка расстегнута. Волосы в беспорядке. На костяшках — ссадины и запекшаяся кровь. Он выглядел как человек, который уже пересек черту. Который перешагнул через последнюю грань между цивилизацией и хаосом. Хорошо. Пусть. — Ты хотела поиграть, Лера? — он коснулся своего отражения. Стекло холодное под пальцами. — Ты хотела, чтобы я стал монстром, которого ты во мне видишь? Пауза. Тишина. Только его дыхание — тяжелое, хриплое. — Хорошо. Слово упало в тишину, как камень в воду. — Я им стану. Обещание. Клятва. — Я найду твоего брата и использую его как приманку. Как заложника. Как оружие против тебя. И когда Костенко привезет тебя в Зону… Он усмехнулся — зло, торжествующе. — Я заберу тебя из рук твоего генерала. Тебе больше не поможет ни нож, ни йод. В Зоне никто не услышит, как ты торгуешься. Никто не придет на помощь. Там мои правила. Мои законы. Пальцы сжались в кулак. Он ударил по зеркалу — не сильно, скорее символически. Трещина побежала по стеклу, исказив его отражение. — А если не получится… — голос стал тише, опаснее, — я сожгу этот чертов лес. Вместе с вами обоими. Пепел. Только пепел останется. Он развернулся и вышел из апартаментов, не оборачиваясь. Шаги твердые, решительные. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим звуком — финальным, как крышка гроба. За его спиной оставался разгромленный люкс в Москва-Сити — памятник его слабости, которую он твердо решил оставить здесь, в мире людей. Разбитая мебель. Осколки стекла и хрусталя. Следы крови на полу. Запах виски и разрушения. Впереди была Зона. И там он собирался закончить эту игру. На своих условиях. Любой ценой.