Часть 88

Меня разбудил ровный, едва слышный шелест кондиционера. Звук тихий, успокаивающий — как дыхание спящего дома. Свет в палате был мягким, приглушенным — здесь не было слепящих ламп «Лапино», режущих глаза белизной. Я лежала неподвижно, не открывая глаз, прислушиваясь к собственному телу. Горло саднило — острой, колющей болью при каждом глотке. Во рту стойкий, тошнотворный привкус йода, от которого подташнивало. Руки и ноги словно налились свинцом — ватные, чужие, не слушающиеся. В голове туман от димедрола, мысли текли медленно, вязко, как мед. Но я была жива. И не Киняевым. Мой план сработал. И это главное. Я попробовала пошевелить рукой и наткнулась на препятствие. Что-то теплое. Живое. Открыла глаза. Сергей сидел в кресле, придвинутом вплотную к моей кровати. Он спал, откинув голову на спинку, но даже во сне его пальцы продолжали сжимать мою ладонь. Крепко. Надежно. Словно боялся, что я исчезну, если отпустит хоть на секунду. На нем была простая черная футболка, обтягивающая широкие плечи. Джинсы. Ничего военного. Никакой формы. Просто мужчина. Уставший. Измотанный. Лицо, обычно собранное и жесткое, с этой непробиваемой маской генерала, сейчас выглядело бесконечно усталым. Тени под глазами. Складка между бровей, не разглаживающаяся даже во сне. Щетина на скулах . Я смотрела на него, не шевелясь, боясь нарушить этот момент. Генерал. Не мой Сережа. Но ближе него сейчас у меня никого не было. Никого в целом мире. А вина все равно грызла — острыми крысиными зубами, методично, не давая покоя. За мое предательство. За то, что позволяла себе чувствовать то, что чувствовала. За то, что тело отзывалось на его прикосновения, хотя не должно было. Не имело права. Теперь, когда угроза Киняева миновала — хотя я и понимала, что это временно, что он не оставит все так просто, — мои старые демоны вернулись и насели на меня с новыми силами. Память о моем Сергее. Измена… Генерал спас меня. Это факт. Но он не тот… И это факт тоже. И как мне с этим жить? Снова посмотрела на спящего Костенко. В этой черной футболке, с расслабленным, усталым лицом, с чуть приоткрытыми губами… я сейчас не видела разницы. Вообще. Те же черты. Те же скулы. Тот же упрямый подбородок. И это здорово пугало. Я чувствовала, что в моем сознании граница между ними постепенно размывается, стирается, превращая из двух разных в одного — моего. Единственного. Того, кого я любила всегда. Кого не могла не любить. Мне очень хотелось дотронуться до него. Провести пальцем по губам — медленно, ощущая его тепло. Поцеловать. Уткнуться лицом в его шею, вдохнуть запах его кожи, почувствовать себя в безопасности. Но… всегда было это проклятое «но». Потому что когда я закрывала глаза и вспоминала прикосновения… чьи руки я чувствую? Его? Или… Я резко оборвала эту мысль. Нет. Хватит. Это не он. Это другой человек. С другой жизнью. С другими воспоминаниями. С другой судьбой. И кроме того, мне не хотелось его будить. Пусть спит. Он явно не спал долго. Очень долго. Я снова прикрыла глаза, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Общее состояние было такое, словно меня переехали трактором. И не раз. Каждая мышца ныла. Голова гудела. Даже дышать было больно — горло отзывалось острой болью. Интересно, сколько сейчас вообще времени? Сколько я спала? День? Два? И где я, в принципе, нахожусь? Хотя, последний вопрос беспокоил не сильно. Я в безопасности — это я знала точно. Если рядом Костенко — значит, все хорошо. Значит, Деррик далеко. Значит, я дышу. Живу. Свободна. Я откинулась на подушки, дав себе разрешение расслабиться. Сил не было даже на то, чтобы волноваться. Пусть так… Пусть генерал… Просто рядом. Хотя бы это. Хотя бы сейчас. Со смерти моего Сергея прошло три недели. Всего три недели. А мне казалось, что целая вечность. Жизнь разделилась на «до» и «после» — четко, безжалостно. И в этом «после» я уже натворила дел, предавая нашу с ним любовь. Или не предавая? Я не знала. Честно не знала. Зачем я вообще оказалась здесь, в этой реальности, где меня изначально не было даже в проекте? Какой в этом был смысл? Какая цель? Мы изменили прошлое, предотвратили аварию на Калверт Клиффс. Спасли тысячи жизней. Выполнили миссию. Но мы не вернулись в свою реальность. Мы вернулись в измененную — ту, где уже был другой Сергей. Тот, который стал генералом, а не капитаном КГБ. Тот, который помнил меня с 1995-го. Любил, но не так, как любил мой. Если бы мой Сергей был жив, мы не оказались бы здесь. Логика железная. Проклятая Система стремится к балансу, сводя нас с Костенко вместе любыми способами. В любых реальностях. В любых обстоятельствах. В этой реальности был Сергей, но не было меня. И я в ней появилась. Потому что в моей собственной реальности мой Сергей погиб. Баланс. Замена. Компенсация. И этой Системе, похоже, абсолютно пофигу, что для меня это разные люди. Костенко — и ладно! А капитан КГБ, бандит или генерал — уже нюансы, тонкости, ничего не значащие мелочи… Я выдохнула — тяжело, со стоном. Нет, это были не мелочи. Это намертво стояло стеной между мной и генералом. Хотя… не… уже не намертво точно… После того, что произошло у него в квартире. В кабинете. Когда он целовал меня. Когда я отвечала. Когда я чувствовала его руки на своем теле, его дыхание на своей коже, его желание — острое, безоговорочное, требовательное. Горло тут же отозвалось болью и сушью — воспоминание о руках Деррика на моей шее вернулось с пугающей яркостью. Я непроизвольно сглотнула, морщась от боли. Дико хотелось пить. Стакан с водой стоял тут же — на тумбочке, в пределах досягаемости. Но я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело не слушалось. Мышцы отказывались работать. А Сергей спал, крепко держа мою руку. Я не хотела его будить. Прикрыла глаза, пытаясь отвлечься от жажды. Пашка. Что с ним? Он до сих пор в розыске или его все-таки уже нашли? Живой? Здоровый? Где он? С кем? И снова ответ мог дать только Костенко. Всё, абсолютно всё сводилось к нему. Включая вопрос, где ребята и что произошло в Припяти после того, как мы так бездумно разделились. И что за выстрелы были в лесу? Я снова выдохнула. По-любому придется ждать его. Ждать, когда проснется. Ждать ответов. Ждать… чего-то еще. Чего-то неопределенного, что висело в воздухе между нами. Он пошевелился. Я замерла, наблюдая. Сначала напряглись пальцы на моей руке — инстинктивно, проверяя, что я все еще здесь. Потом дрогнули веки. Он вздохнул — глубоко, с облегчением — и открыл глаза. Повернул голову ко мне. Секунда. Две. Он смотрел на меня, словно не веря, что я наяву. Что это не сон. Потом улыбнулся. Слабо. Устало. Но искренне. — Привет, — сказал он, и его голос был хриплым от недосыпа. — Как ты? — Нормально, — ответила я, и мой голос прозвучал чужим — осипшим, слабым. — Только слабость. Он встал с кресла, не отпуская мою руку. Потянулся, расправляя плечи. Он явно просидел в этом кресле слишком долго. Подошел ко мне. Наклонился. Провел ладонью по моей щеке — медленно, нежно, будто боялся сделать больно. У меня по телу прокатилась дрожь. Неправильная. Но неизбежная. Тело реагировало на него, хотела я этого или нет. Каждая клетка откликалась. Кожа вспыхивала под его прикосновением. Дыхание сбивалось. Это не было предательством. Это было инстинктом. Памятью тела, которое помнило другого Сергея. Которое не видело разницы между ними. Он наклонился ниже и накрыл мои губы своими. Медленно. Осторожно. Рука скользнула под голову, легла на затылок — теплая, большая, надежная. Он целовал меня бережно, как что-то невероятно хрупкое, что может разбиться от неосторожного движения. А я… отвечала. Не могла не ответить. Губы сами потянулись к нему. Рука — та, что была свободна от капельницы — поднялась, легла ему на грудь. Я чувствовала под ладонью удары его сердца — частые, сильные. Просто на секунду представила, что он — другой… мой… Что это тот Сергей вернулся. Что все остальное — кошмар, от которого я наконец проснулась. — Сережа, — прошептала я ему в губы, не открывая глаз, цепляясь за иллюзию. — Ты меня нашел… Он замер. Секунда тишины — тяжелой, напряженной. Потом оторвался от меня. Посмотрел мне в глаза — внимательно, изучающе, словно пытался прочитать что-то в моем взгляде. Провел пальцем по моим губам — медленно, задумчиво. — Лер, — его голос был мягким, но в нем слышалась боль, — я чуть не рехнулся тогда, когда ты пропала в Припяти. Мы обыскали город вдоль и поперек. Каждое здание. Каждый подвал. Каждый чертов угол. Но вас с Пашей не нашли. «Мы» - я сконцентрировала с на этом слове. Значит, кто-то еще остался жив? Облегчение накрыло волной — теплой, успокаивающей. — Мы? — переспросила я, цепляясь за это слово. Какое счастье. Какое невероятное счастье, что не все погибли. — Мы с ребятами нашли Аню в лесу, — пояснил Костенко, не убирая руку с моей щеки. Большой палец медленно поглаживал скулу — успокаивающе, механически. — Напуганную, но живую. И одну. Она рассказала про Киняева. А потом мы засекли на дороге машину с его бойцами. Обезвредили. Он замолчал. Челюсть напряглась. Я видела, как вздулись мышцы на скулах. — Они показали нам дорогу к бункеру, — продолжил он тише, и в его голосе прозвучало что-то темное. — Где мы нашли остальных ребят - Мадышеву, Горелова и Петрищева. — Значит, все живы? — я откинулась на подушки, закрывая глаза от облегчения. — Слава богу. — Да, все под присмотром и под охраной, — подтвердил Сергей. Пауза. — Кроме Паши. Я открыла глаза. Посмотрела на него. — И тут нам поговорить надо, Лер. Я тяжело вздохнула. Конечно. Пашка. Моя главная боль. Он сел рядом на кровать — осторожно, чтобы не потревожить капельницу. Взял мою руку в свою. Погладил по тыльной стороне ладони — медленно, задумчиво, словно не зная, как начать разговор. Его прикосновения были такими… знакомыми. Такими правильными. И это пугало сильнее всего. — Я знаю уже, — сказала я, не глядя на него. Его прикосновения отвлекали от разговора. Заставляли что-то внутри сжиматься — не от страха, а от чего-то другого. Теплого. Опасного. — Паша причастен к расстрелу людей на конференции по атомной энергетике, — продолжила я тихо. — И он в розыске. — Да, — Костенко кивнул. Пальцы сжались на моей руке — чуть сильнее, напряженнее. — Лера, скажи, где он может быть? Я подняла на него удивленные глаза. — Я не знаю! Неужели он думает, что я скрываю Пашку? Что знаю, где он? — Лер, это важно, — настойчиво повторил Сергей, еще сильнее сжимая мою руку. Не больно. Но ощутимо. — Очень важно. — Я правда не знаю, — ответила я, закрывая глаза, чувствуя, как подкатывает обида. Этот Сергей… генерал… следователь в нем явно победил романтика. Он допрашивал меня. Вежливо. Мягко. Но допрашивал. — Аня сказала, что Киняев увез вас двоих на машине, — продолжил он. — Да, — подтвердила я. — Но я не знаю, что случилось с Пашкой. Я была без сознания большую часть времени. Киняев… он… Я запнулась. Горло сжалось — не от боли, а от воспоминания. — Он придушил меня… слегка… Я показала на шею, где виднелись синяки - багровые, отчётливые. Хотя, думаю, он и без моей подсказки все увидел. Видел с самого начала. Его рука сжала мою ладонь — резко, до боли. Я вскинула на него глаза. Его лицо изменилось. Потемнело. Челюсть сжалась так, что мышцы вздулись узлами. Глаза стали почти черными. Ярость. Чистая, неразбавленная ярость. И что-то еще. Что-то, от чего внутри все сжалось. — Где ты была, Лера? — спросил он, и голос был напряженным, с еле сдерживаемой яростью. — Я знал, что Киняев вернулся в Москву. Но среди его людей никто не сообщил нам, что он вернулся не один. — Значит, у вас плохие информаторы, — я отвернулась, не в силах смотреть на него, чувствуя, как учащается сердцебиение. Воспоминания проникли в голову помимо воли. Пентхауз. Панорамные окна. Его кровать — огромная, белая. Он надо мной — тяжелый, горячий, желающий. Его руки на моем теле. Его дыхание на моей шее. Его губы… Тело непроизвольно дернулось — словно пытаясь сбросить с себя невидимый груз. Но воспоминание осталось. Засело под кожей, как заноза. И что страшнее всего — оно было не только пугающим. Оно было… возбуждающим. Тело помнило его прикосновения. Помнило жар его кожи. Помнило, как оно отзывалось — помимо воли, помимо разума, помимо страха. Я ненавидела себя за это. Ненавидела Деррика за то, что он заставил меня чувствовать это. Ненавидела свое тело за предательство. — Где ты была? — повторил Костенко настойчиво, и я услышала в его голосе то, чего там быть не должно. Страх. Он боялся ответа. — У Киняева в гостях, — ответила я, снова поворачиваясь к нему. Посмотрела прямо и вызывающе в его глаза. — Жила в его пентхаусе в Москва-Сити несколько дней. Он напрягся — всем телом, как перед прыжком. Челюсть сжалась еще сильнее. Я слышала, как скрипнули зубы. — Он… — он замолчал, словно не решаясь договорить. Сглотнул. — Он сделал тебе что-то? Вопрос прозвучал неуверенно. Словно он боялся ответа больше всего на свете. Его глаза потемнели еще сильнее — почти черные, непроницаемые. Я видела в них то, что видела в глазах у своего Сергея постоянно — ревность. Тяжелую, жгучую, всепоглощающую. Ревность, которая могла подтолкнуть на убийство. И это… это было так знакомо. Так до боли узнаваемо. Мой Сергей смотрел на меня так же. Точно так же. И…Киняев тоже… И внутри что-то екнуло. Больно и...сладко одновременно. — Нет, — выдохнула я, и это была правда. Почти правда. Деррик не изнасиловал меня. Не взял силой. Хотя был близок к этому. Слишком близок. Но он… он делал другое. Он проникал под кожу. В голову. В душу. Он оставлял следы там, где их быть не должно. Я видела, что Сергей немного расслабился. Плечи опустились. Дыхание стало ровнее. Он наклонился ко мне. Обнял — осторожно, бережно, словно я могла рассыпаться от неосторожного прикосновения. — Лера, — он зарылся лицом в мои волосы, и я почувствовала, как дрогнул его голос. — Я думал, что снова потерял тебя. «Снова». Это слово повисло между нами — тяжелое, многозначительное. Что он имел в виду? Потерял — когда? В 1995-м, когда я исчезла после нашего безумства? Или… он помнил что-то? Чувствовал связь, которой быть не должно? Он выдохнул — долго, облегченно, словно сбросил невыносимый груз. Потом выпрямился. Снова сел на кровати, не отпуская мою руку. — Зачем ты и Паша были ему нужны? — спросил он. Снова включился следователь. Генерал, ведущий расследование. — В Паше кровь Зоны, — напомнила я. — Он демонстрировал тебе свои способности. Киняев хотел использовать его. Для чего-то… большого. — А ты? — он тяжело смотрел на меня, и я чувствовала вес этого взгляда. Я молчала. Что на этот вопрос можно было ответить? А он глядел так, словно этот ответ уже знал. Просто ждал подтверждения. — Лера? — он был настроен вытащить из меня ответы. Любой ценой. Я закрыла глаза. Вздохнула. — Киняев меня любит, — глухо сказала я, не глядя на него. Тишина. Долгая. Тяжелая. Звенящая. От неожиданности он выпустил мою руку. Она упала на кровать. Вскочил на ноги — резко, словно его подбросило. Сделал пару шагов по палате — быстрых, нервных. Провел рукой по бритой голове. Я видела его спину — напряженную под черной футболкой. Видела, как сжались в кулаки его руки. — Почему ты не сказала мне раньше про него? — спросил он, не оборачиваясь. — До поездки в Припять. — Потому что ты не взял бы меня туда, — ответила я, глядя на его спину. — Не взял бы, конечно! — он развернулся, и я увидела ярость в его глазах. — Ты хоть понимаешь, на что ты нарвалась?! На кого ты нарвалась?! — Мне надо было туда, — упрямо сказала я, не отводя взгляда. — Зачем?! — он сделал шаг ко мне. — К нему?! Вопрос прозвучал как обвинение. Как приговор. Пауза повисла между нами — тяжёлая, наполненная невысказанным. Я подняла на него глаза. — Долго думал, прежде чем спросить? — сказала я зло. И, саркастично усмехаясь, добавила, кивая на синяки на своей шее: — Конечно, к нему! А это… следы нашей страсти! Слова вылетели прежде, чем я успела их остановить. Злые. Ядовитые. Несправедливые. Видела, как потемнели его глаза. Как побелели костяшки сжатых кулаков. Он бросился ко мне — стремительно, почти яростно. Обнял. Прижал к себе — сильно, отчаянно, словно пытался слиться со мной в одно целое. — Лер, прости, — его голос был хриплым, срывающимся. — Прости меня… Я просто за эту неделю чуть с ума не сошел. А потом Пашка на конференции. И твой звонок из госпиталя. Я думал… я думал, что не успею. Что ты… Он не договорил. Не смог. Я чувствовала, как бьется его сердце — часто, сильно, почти болезненно. Чувствовала жар его тела. Чувствовала его страх — настоящий, живой, человеческий. И что-то во мне дрогнуло. Сломалось. Рассыпалось. — Ты очень быстро все организовал, — сказала я тихо, нерешительно поднимая руку и кладя ему на спину. — И успел. Вся моя комедия висела на волоске. — Зачем ты наглоталась йода? — вдруг почти зло сказал он, отстраняясь и глядя мне в глаза. — Ты понимаешь, чем это могло закончиться?! Я понимала. Еще как понимала. Если бы я этого не сделала, это закончилось бы изнасилованием. Еще неизвестно, что хуже — йодное отравление с температурой под сорок и отказом сердца… или страсть Деррика Флетчера, умноженная на его одержимость. Я вспомнила его тяжесть на своем теле, когда он прижимал меня к кровати. «Ты же всё сделала, чтобы это произошло». Его дыхание на моей шее — горячее, прерывистое. Его руки, расстегивающие на мне брюки — требовательные, не знающие отказа. Его губы на моей коже. Его голос — низкий, хриплый: «Ты моя. Всегда была моей». Внутри что-то дрогнуло и замерло тут же. Страх. Желание. Ненависть. Притяжение. Все смешалось в один клубок, который я не могла распутать. Сергей это почувствовал — я не знала как, но он почувствовал. Поднял голову. Посмотрел на меня — внимательно, изучающе, словно пытался прочитать мои мысли. — У меня не было другого плана, как вырваться оттуда, — тихо сказала я, отводя взгляд. Но он не отпускал. Пальцы легли под мой подбородок, заставляя посмотреть на него. — Ты понимаешь, как ты рисковала? — он покачал головой, и в его глазах я увидела не гнев, а страх. Чистый, неприкрытый страх. — Ты могла умереть, Лера. Прямо у меня на руках. Твое сердце могло не выдержать. — Если бы я не сделала этого, — я сглотнула, чувствуя, как горло отзывается болью, — ты никогда бы меня не нашел. Слова вырвались зло, резко — как защита. Он замер. Смотрел на меня долго — так долго, что мне стало не по себе. Потом снова притянул к себе. Крепко. Отчаянно. — Лера, — он снова уткнулся лицом мне в шею, и я почувствовала его дыхание на своей коже — горячее, неровное. — Прости меня. Прости, что не смог тебя уберечь. От его прикосновения, от его близости меня пробила дрожь — сильная, неконтролируемая. Тело помнило. Всегда помнило. Его запах — чистый, мужской, с легким его одеколона и чего-то еще, неуловимого. Точно такой же, как у моего Сергея. Его тепло — обжигающее даже через ткань футболки. Текстуру его кожи под моими пальцами. Все это было таким знакомым, что внутри все сжималось от боли. — Ты смог, — я нерешительно погладила его рукой по спине, ощущая напряжение мышц под ладонью. — Ты пришел, и это главное. Он не отстранялся. Держал меня. Просто держал — крепко, надежно, словно боялся, что я исчезну, если отпустит. Я закрыла глаза, позволяя себе этот момент слабости. Позволяя себе чувствовать его близость. Его защиту. Его любовь. А я? Что чувствовала я?   Любовь?  Нет. Это было что-то другое. Притяжение. Химия. Отголосок той связи, что существовала в другой реальности между другими версиями нас. Но даже понимая это, я не могла оттолкнуть его. Мы молчали долго — он обнимал меня, я лежала неподвижно, чувствуя, как его сердце бьется у меня под ухом. Ровно. Сильно. Успокаивающе. Постепенно его дыхание выровнялось. Напряжение начало уходить из его тела. Он выпрямился. Посмотрел на меня — внимательно, изучающе. — Тебе больно? — спросил он тихо, и его пальцы осторожно коснулись синяков на моей шее. Прикосновение было легким, почти невесомым, но я все равно вздрогнула. — Не очень, — солгала я. Болело. Еще как болело. Каждый глоток давался с трудом. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что грызла изнутри. Его пальцы скользнули по моей шее — медленно, осторожно, обводя каждый синяк. — Я убью его, — сказал он тихо, и в его голосе не было ярости. Только холодная, абсолютная уверенность. — Когда найду — убью. Своими руками. А я сомневалась в этом. Не в нем... Сергей не бросал слов на ветер. Никогда. Ни мой. Ни этот. Только получалось совсем не так, как они планировали. Я вспомнила бассейн и тот…пятый выстрел… — Он не остановится, — прошептала я, и страх, который я гнала от себя все это время, вырвался наружу. — Он не отпустит меня просто так. Он... одержим. Слово прозвучало страшно. Потому что это была правда. Деррик был одержим мной. Я видела это в его глазах. Чувствовала в каждом его прикосновении. Слышала в каждом слове. Эта одержимость пугала больше всего. Потому что она была иррациональной. Непредсказуемой. Опасной. — Я знаю, — Сергей кивнул. — Поэтому ты будешь под охраной. Постоянно. Пока мы его не возьмем. У меня не было иллюзий на этот счет. Киняев достанет меня откуда угодно. Но сейчас была проблема важенне, чем он. — А Паша? — я снова вернулась к теме брата. — Его тоже надо найти. Пока Киняев не добрался до него первым. Если Деррик найдет Пашку раньше... Я не хотела даже думать об этом. — Мы ищем, — заверил меня Сергей. Очень хотелось верить, что Костенко найдет его первым. Потому что шансов бегать долго у Пашки было немного. Не тогда за ним не охотился Деррик Флетчер со всеми его ресурсами. — Он под воздействием Зоны, — сказала я. — Он не понимает, что с ним происходит. Что он... что он сделал. Сергей сел рядом со мной на кровать — ближе, почти вплотную. Взял мою руку обеими своими. — Лера, — его голос стал мягче, — я понимаю, что он твой брат. Но ты должна знать правду. То, что произошло на конференции... это не было случайностью. И не было следствием паники. Я замерла. — Что ты имеешь в виду? — Павел действовал целенаправленно, — медленно произнес Сергей, глядя мне в глаза. — Он выбирал цель. Конкретного человека. А остальные... остальные просто оказались не в то время не в том месте. Он замолчал, словно не зная, как продолжить. — Говори, — потребовала я, чувствуя, что он что-то не договаривает. И как внутри все холодеет. - Потом, скрываясь от погони он убил еще двоих полицейских, которые пытались его задержать. Сам. С помощью своих способностей. Швырнул в них полицейскую машину. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я чувствовала, что это тоже еще не всё. — Сережа, что? Что ты не договариваешь? — прошептала я. — Лер, он ранен, — ответил Сергей, и чуть запнувшись, продолжил. — Один из полицейских подстрелил его из табельного оружия. На стене арки, куда он сбежал, кровавый отпечаток руки. Он зажимал рану. Я закрыла глаза. Невыносимо. — И Киняев ушел тоже. И он будет охотиться на Пашу, — продолжил Сергей. — Мы должны найти его первыми, — я открыла глаза и посмотрела на Сергея. — Любой ценой. Пожалуйста. Он кивнул. — Найдем. Обещаю. Я верила ему. Хотела верить. А потом в голову пришла мысль, которая заставила похолодеть. А вдруг мой брат уже мертв? Нет, это невозможно. Я тряхнула головой, стараясь сбросить с себя эти мысли. — Тебе надо отдыхать, — сказал Сергей, осторожно укладывая меня обратно на подушки. — Врачи говорят, что организм восстанавливается, но тебе нужен покой. — Нет, я хочу уехать отсюда, — я попыталась возразить. Мне необходимо было понять, что с Пашкой. И где его искать. Он усмехнулся — тепло, мягко. — Ты пока должна быть под присмотром врачей. Надо быть уверенными, что все хорошо. Ты здесь меньше суток. Сутки. Всего сутки? Мне казалось, что прошла вечность. — А ты? — я посмотрела на темные круги под его глазами, на усталость в лице. — Ты спал? — Спал, — он кивнул на кресло. — Здесь. — Это не считается, — буркнула я. — Считается, — он погладил меня по щеке. — Я рядом с тобой. Это главное. Его слова согрели что-то внутри — там, где, казалось, уже ничего не могло согреться. Я снова закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает волной. Но оставаться здесь я не хотела. Не сейчас. Да и не было смысла. — Сережа, — сказала я. — Забери меня отсюда. Со мной все хорошо. Я чувствую. — Лера, это опасно. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится, — он взял мою руку, переплетая наши пальцы. — Поспи. Я здесь. И буду здесь, пока ты не проснешься. - Нет. Я хочу домой, - твердо сказала я. И прикусила язык. О чем я говорю? Не было у меня дома в этой реальности. Ничего у меня тут не было. Кроме Пашки и ребят. И Сергея… Костенко покачал головой. - Сережа,  - я продолжала убеждать, - Мне надо встретиться с ребятами. Я не могу тут лежать бревном. При том, что я нормально себя чувствую. Мы теряем время – мы должны найти Пашку! - Лера, не уговаривай.   - Сережа, пожалуйста, - я почувствовала слезы на глазах, - Сделай это … ради меня… Он дернулся. Я понимала, это был удар ниже пояса. Манипуляция в чистом виде. И он сдался. - Ну хорошо, я поговорю с врачом, - он провел рукой по голове. – Поедем домой. Он сказал это так естественно, что у меня внутри все сжалось. Домой…Я полагаю – к нему домой… Ну…пусть так… Это в любом случае лучше, чем здесь. Он выдохнул и встал. Посмотрел на меня и вышел из палаты. Я откинулась на подушки. Мне снова надо было придумать какой-то план. На этот раз, чтобы найти брата.