Часть 91

Прочитал вслух: — «Паша с нами». Секунда. Две. Слова доходили до моего сознания, пробираясь сквозь туман желания и адреналина. Паша. С. Нами. Я подскочила на кровати, словно она была раскалена добела. Головокружение накатило волной, но я не обратила внимания. Пашка! Пашка с ребятами! Живой. Он жив. Это единственное, что имело значение. Сергей уже набирал номер Ани, и я видела, как напрягся его корпус, как сжались плечи. Перешел в рабочий режим мгновенно. Жестом показал мне молчать – резким, властным. Генерал, а не любовник. Я замерла рядом с ним, прижав руки к груди, пытаясь унять дрожь. Холод, который я не замечала минуту назад в пылу страсти, теперь пробирал до костей. Я все еще была полуобнажена, кофта валялась где-то на полу, но мне было все равно. — Аня? – сказал Костенко, и в его голосе звучала сталь. – Где он? Потом слушал Антонову. Я слышала только голос – высокий, взволнованный – но не могла разобрать слова. Мне кажется, даже не дышала. Легкие словно сжались, отказываясь работать. Я смотрела на профиль Сергея, пытаясь прочитать хоть что-то по его лицу. Но он был непроницаем, как гранит. Только челюсть напряглась сильнее, и я поняла – что-то не так. Что-то не просто не так. — Да, я понял, – сказал он через паузу, и я уловила в его голосе что-то… тревогу? напряжение? – Я знаю, где это. Буду через полчаса. Отключил телефон и посмотрел на меня. В его глазах читалась борьба – между долгом и... чем? Заботой обо мне? Желанием защитить? — Паша с ребятами, он ранен, но живой. Ранен.  Я прижала ладонь к животу, чувствуя, как внутри все сжимается. — Аня оказала ему первую помощь, у нее есть навыки. Назначили встречу на набережной. Через полчаса. Мне надо ехать. Он говорил спокойно, отстраненно, но я видела напряжение в каждой линии его тела. — Что значит, тебе надо? А я? – воскликнула я громче, чем хотела. Голос сорвался на высокой ноте. Я чувствовала, как паника поднимается волной, угрожая захлестнуть. — А ты остаешься дома, — ответил он, и в его тоне не было места для возражений. – Ты еще слабая, только утром я забрал тебя из госпиталя, откуда тебя не хотели отпускать, забыла? Он посмотрел на меня, и в его взгляде была забота, смешанная с твердостью. Он не отступит. Я это видела. — Да щас! – зло ответила я, чувствуя, как внутри вспыхивает ярость. – Это ты, по-моему, забыл, что речь идет про моего брата, моего раненого брата, твою мать. Я еду с тобой. И ничего не говори даже. Я схватила кофту с пола, натягивая ее на себя трясущимися руками. Ткань липла к разгоряченной коже. — Лера! – он повысил голос, и я вздрогнула от резкости. – Ты еле держишься на ногах! Он был прав. Ноги действительно дрожали, голова кружилась, и я чувствовала остаточную слабость во всем теле. Но какое это имело значение? — Это не мешало тебе пять минут назад хотеть меня трахнуть, — резко и грубо ответила я. Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Грубые, злые, несправедливые. Я видела, как он поморщился, словно я ударила его. Но мне сейчас было абсолютно плевать на его чувства. Главное – это был Пашка. Мой брат. Раненый и, возможно, умирающий. Он смешался, провел рукой по голове – он был в растерянности. Открыл рот, закрыл. Что он мог сказать? Я была права, и он это знал. — Ладно, — коротко бросил он после паузы. – Одевайся. И вышел из спальни, закрыв за собой дверь. Не хлопнул – просто закрыл, но в этом жесте была такая окончательность, что я почувствовала укол вины. Но не сейчас. Разбираться с чувствами буду потом. Я скинула домашнюю одежду, швыряя ее на кровать. Руки дрожали так сильно, что я едва могла расстегнуть пуговицы. Достала из шкафа новые джинсы и теплый свитер. Меня немного качало, когда я наклонялась. Пришлось присесть на край кровати, чтобы натянуть джинсы. Но адреналин делал свое дело, разгоняя слабость. Или, по крайней мере, заставляя меня игнорировать ее. Я оделась и вышла в гостиную на ватных ногах, придерживаясь рукой за стену. Сергей тоже успел переодеться в джинсы и рубашку. Стоял у окна спиной ко мне и смотрел на город. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Я видела его отражение в стекле – лицо жесткое, непроницаемое. — Поехали, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Он обернулся, окинул меня взглядом – оценивающим, профессиональным. Словно видел насквозь, замечал каждую слабость, каждый признак недомогания. — Не раньше, чем ты доешь свой суп. Я подогрел, — сказал он ровно. Что?! Какой, нахрен, суп?! — Нет времени! – с отчаянием в голосе крикнула я. Каждая секунда могла быть критичной. Пашка ранен, возможно, истекает кровью. А он говорит о супе?! — Вот именно, поэтому поторопись. Его голос был спокоен, но непреклонен. Я знала этот тон. Бесполезно спорить. — Я не голодная! — Лера, — он потер переносицу, и я увидела усталость в его глазах. — Я не хочу, чтобы ты свалилась в голодный обморок в самый неподходящий момент. Ты никуда не поедешь, пока не поешь. Он сказал это твердо и жестко, и я поняла – не шутит. Так и будет стоять здесь, пока я не выполню его требование. А время идет. Каждая секунда... — Черт с тобой, — зло сказала я, прошла на кухню. Ноги почти не слушались. Я чувствовала его взгляд на себе, видела, как он заметил мою неуверенную походку. Но промолчал. На столе стояла моя тарелка с супом – теплая, пар еще поднимался над ней. Он действительно подогрел. Нашел время в этом хаосе позаботиться об этом. Я села на стул и стала торопливо, почти захлебываясь, впихивать в себя еду. Суп обжигал горло, которое и так болело. Я глотала, не жуя, давясь. Главное – быстрее. Он снова отвернулся к окну. И то хорошо, что не смотрел и не контролировал. Я не выдержала бы его взгляда сейчас. Я с трудом доела, чувствуя, как суп комом лежит в желудке. Вытерла рот салфеткой дрожащей рукой и вскочила. Голова закружилась, пришлось схватиться за спинку стула. — Всё! Доволен? – с сарказмом сказала я, демонстрируя пустую тарелку. Голос звучал злее, чем я хотела. Но я не могла сдержаться. Каждая минута промедления могла стоить Пашке жизни. — Вполне, — он спокойно кивнул и направился в прихожую. — Поехали. Его спокойствие бесило. Как он мог быть таким невозмутимым, когда мой брат истекает кровью где-то там? Мы спустились к его машине – черный внедорожник с тонированными стеклами. Он открыл мне дверь, и я скользнула внутрь, вдыхая запах кожи и его одеколона. Он выглядел спокойным и сосредоточенным – профессионал на задании. У меня же внутри все тряслось. От остаточной слабости и от тревоги за Пашку. И еще от того, что произошло между нами несколько минут назад. Я откинулась на сиденье, закрывая глаза. Тело все еще помнило его прикосновения. Кожа горела в тех местах, где он целовал меня. Это было неправильно – думать об этом сейчас. Но я не могла остановить поток воспоминаний. Машина тронулась, и я открыла глаза. Ехали по вечерней Москве – огни проносились мимо, сливаясь в светящиеся полосы. Город жил своей жизнью, не обращая внимания на наши маленькие драмы. Молчали. Снова между нами нависло напряжение – тяжелое, давящее. Костенко хмурился, смотрел на дорогу. В плечах напряжение, губы сжаты в тонкую линию. Руки крепко сжимали руль. Я украдкой смотрела на него, изучая профиль в неровном свете уличных фонарей. Сильная челюсть, прямой нос, волевой подбородок. Так похож на моего Сергея. И так отличался. Воспоминания о том, что было в спальне, накатывали волнами. Его руки на моей коже. Его губы на моей шее. То, как он смотрел на меня – с такой страстью, таким желанием. И я ответила ему. Полностью. Без остатка. Я отвернулась к окну, чувствуя, как краснеют щеки. Что это было снова? Минутная слабость? Потребность в утешении? Или... Нет. Не буду думать об этом сейчас. — Куда мы едем? – спросила я, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Голос прозвучал глуше, чем я ожидала. Я прокашлялась, и горло начало раздирать. Он назвал адрес. Странное место – набережная. Почему такой выбор? Много народу вечером, или, наоборот, пустынно? И кто этот выбор сделал? Пашка? Если он пришел к ребятам, Зона перестала над ним действовать? Как тогда, когда Сергей ударил его, и Пашка вышел из-под контроля Киняева на несколько минут? Столько вопросов! И ни одного ответа. — Ты сидишь в машине, — приказным тоном сказал Сергей, и я вздрогнула от резкости. — Пока я не разберусь, что к чему. Генерал, а не тот мужчина, который целовал меня минут двадцать назад. — Нет, — коротко ответила я и отвернулась, не желая ему ничего доказывать. Сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала сосредоточиться. — Лера, так будет безопаснее для тебя, — он попытался договориться, и в голосе промелькнула мягкость. – Мы не знаем, с чем имеем дело… От его заботы было тошно. И это делало все только сложнее. — Нет, — снова ответила я, глядя в окно на проносящиеся огни. — Не хочу, чтобы ты причинил Пашке вред. Повисла пауза. Тяжелая, наполненная невысказанным. — Не доверяешь мне? – глухо сказал он. Я услышала боль в его голосе и почувствовала укол вины. Но это была правда. — Ты генерал ФСБ, у тебя есть долг и обязанность, — я пожала плечами, не отвечая на его вопрос прямо, все еще не поворачиваясь к нему. Не могла смотреть ему в глаза сейчас. Боялась того, что увижу там. Он усмехнулся. — А то, что я поехал один, тебе ни о чем не говорит? Я обернулась к нему, и наши взгляды встретились на секунду. В его глазах была усталость. Он прав. Он поехал один. Не вызвал спецназ, не взял группу захвата. Рискует собственной карьерой, собственной шкурой. Ради меня. Ради Пашки. — Говорит, – я кивнула, опуская взгляд. — Я ценю это, правда. Но… Я замолчала, подбирая слова. Как объяснить то, что творится у меня в голове? — Я в курсе, что ты и без спецназа можешь многое. Так что не расслабляюсь. Это было слабым оправданием, и мы оба это знали. Он промолчал, снова сосредоточившись на дороге. Я смотрела на его профиль в неверном свете приборной панели. Видела напряжение в каждой линии его тела. Он злился. На меня. На ситуацию. На себя. Мы молчали остаток дороги. Молчание было тяжелым, давящим. Я чувствовала его физически – как груз на груди, не дающий вдохнуть полной грудью. Я смотрела в окно, следя за огнями города, но не видела их на самом деле. Видела Пашку – раненого, истекающего кровью. Видела Аню, перепуганную, пытающуюся остановить кровотечение. Видела Сергея, целующего меня, и не понимала, что со всем этим делать. Мой мир рассыпался на части, и я не знала, как собрать его обратно. Машина свернула к набережной, и мое сердце забилось чаще. Сейчас. Сейчас я увижу Пашку. Узнаю, насколько все плохо. Я сглотнула, чувствуя сухость во рту. Руки вспотели. Я вытерла их о джинсы. — Лера, — он обернулся ко мне, и в его глазах была серьезность. — Что бы ни случилось, ты остаешься в машине, пока я не позову. Обещай мне. Я смотрела на него, и что-то сжалось в груди. Он боялся. За меня. — Не могу обещать то, что не смогу выполнить, — честно ответила я. Его челюсть напряглась. — Лера... Но я упрямо отвернулась, смотря в окно, показывая, что разговор окончен.