Часть 92

Когда мы подъехали, я увидела Пашку. Сердце замерло, потом забилось так сильно, что я услышала стук в ушах. Он был здесь. Живой. Он сидел на каменной тумбе. Рядом, поддерживая его под руку, сидела Аня. Её лицо было напряженным, губы сжаты в тонкую линию. Неподалеку Гоша смотрел на воду, но обернулся, услышав шум покрышек по асфальту. Метрах в двадцати ссорились Леша и Настя – их приглушенные голоса доносились отрывками. Все в сборе, живые и относительно здоровые. Сергей остановил машину в нескольких метрах от каменной тумбы. Двигатель замолчал, и в наступившей тишине я слышала плеск воды о набережную, далекие голоса, биение собственного сердца. Я вгляделась в Пашку. Он был очень бледен – лицо серое, словно пепельное, осунувшееся. Скулы выступали резко, под глазами темные круги. В странной одежде, явно с чужого плеча. Держался рукой за бок, и даже в тусклом свете фонарей я видела, как напряжены его пальцы. Боль. Ему было больно. Выскочила из машины первой,  под резкий окрик Костенко: — Куда?! Мне было плевать. Подбежала к Пашке, обняла его – осторожно, но крепко, вдыхая знакомый запах, смешанный с чем-то чужим – потом, кровью, страхом. Почувствовала, как он напрягся под моими руками, как вздрогнул всем телом – видимо, я причинила ему боль. Я сразу ослабила хватку, но не отпустила. Не могла отпустить. Осторожно взяла его за плечи. — Пашка! – выдохнула я, и к горлу подкатил ком. Голос сорвался. Слезы жгли глаза, застилая зрение. Я снова прижала его к себе, стараясь быть аккуратной, обнимая так, будто боялась, что он исчезнет, растворится, если я отпущу. — Пашка… Уткнулась ему в плечо, чувствуя, что в глазах стоят слезы, застилая мир пеленой. Но было наплевать на все. Он живой. Это главное… Единственное, что имело значение в этот момент. Я чувствовала каждую деталь: как поднимается его грудь при дыхании – неровном, прерывистом; как дрожат его плечи под моими руками; как колотится его сердце – я ощущала этот стук сквозь ткань куртки. — Лера… — брат говорил с трудом, каждое слово давалось ему мучительно, — Лер, слава богу… Ты в порядке… Киняев сказал… что ты с ним... Его голос был хриплым, слабым. — Киняев – долбанутый идиот, пусть горит в аду, — ответила я, не отрываясь от его плеча, — Как ты? Что с тобой случилось? За спиной послышались шаги – уверенные, размеренные, тяжелые. Костенко. Я почувствовала его присутствие всем телом, хотя не видела. Воздух сгустился, напрягся. Опасность. Я ощущала исходящую от него опасность – для Пашки, для всех нас. Я оторвалась от брата и посмотрела через плечо. Сергей шел к нам, на ходу расстегивая кобуру. Движение привычное, автоматическое. Шаги уверенные, взгляд холодный – это был не тот мужчина, который целовал меня час назад. Это был генерал ФСБ, офицер на задании. Я заслонила брата собой, не отходя от него. — Сергей, — поприветствовал его Пашка, и в его голосе слышалась попытка звучать нормально. Едва держась на ногах, он пытался выпрямиться, собраться. Костенко остановился в паре метров от нас. Я видела его напряженное лицо, сжатую челюсть, руку на рукоятке пистолета. Готовность к действию в каждом мускуле. — Мы должны тебя бояться? – спросил Костенко, пристально глядя на Пашку. Глаза словно пронзали его насквозь, сканировали, оценивали угрозу. Я видела этот взгляд – профессиональный, безжалостный. Взгляд охотника, оценивающего добычу. — Я не знаю, — ответил брат честно, едва удерживая равновесие. Он покачнулся, и я инстинктивно подхватила его под локоть, ощущая, как слабо он держится. Почти весь свой вес он переносил на меня. - Он ничего не помнит с того дня, как потерял сознание на дороге в лесу, - сказала Аня – Мы должны ему помочь. Костенко перевел на меня тяжелый взгляд, весомый, оценивающий, проверяющий. Видимо, снова вспомнил свои подозрения на счет того, что я помогла Киняеву сбежать. - А что, если он врет? – спросил он, продолжая сверлить меня взглядом насквозь, и не убирая руки с пистолета. Пальцы лежали на рукоятке – расслабленно, но готовые в любой момент выхватить оружие. Я знала, насколько быстрым может быть это движение. Видела. - Если б это было так, мы бы вряд ли вели этот прекрасный разговор, - сказал Пашка, и в его голосе прорезалась ирония. – Я как будто включился… Ко мне вернулось сознание…А до этого я что то делал, как то действовал…Но ничего из этого не помню. Он говорил с трудом, делая паузы между фразами, чтобы отдышаться. Я чувствовала, как он дрожит – от слабости или от боли, а может, от того и другого. Напряжение чувствовалось в воздухе. От Сергея отходили прямо таки волны недоверия и подозрительности, отдавая холодом, который пробирал до костей. - А почему сейчас, что произошло? – спросил он, взгляд его был напряжен. - Я не знаю, - Пашка говорил с трудом, каждое слово вырывалось из груди. Меня ранили, я чуть не умер… И тут до меня дошло. Его ранили…Кровь! Ну конечно! Он потерял очень много крови и Зона в нем ослабла. Это логично…Из-за этого он такой бледный. Слишком много крови… Поэтому к нему и вернулось обычное сознание…Но, скорее всего, это только на время… Что же будет с Пашкой потом? Холод пробежал по спине волной, сердце стукнуло сильнее, пропуская удар. Я непроизвольно сжала руку Пашки сильнее, и он тихо вздохнул от боли. Я сразу ослабила хватку, но не отпустила. Костенко продолжал сверлить Пашку взглядом, не моргая, не отводя глаз. — У меня к тебе много вопросов, – сказал он, и в голосе была сталь. — Какие вопросы, — вмешалась я, чувствуя, как внутри вспыхивает ярость. — Ты посмотри на него, он еле стоит на ногах! Он ранен! У него большая кровопотеря! Я говорила громче, чем хотела, почти кричала. Эмоции захлестывали, выплескивались наружу. Пашка весь вес перенес на меня, и я чувствовала, как он слабеет с каждой секундой. Сергей бросил на меня мрачный взгляд, плечи напряглись еще сильнее. Я видела, как сжались его кулаки, как напряглась челюсть. Он злился – на меня, на ситуацию. Понизил голос и спросил, не сводя с брата напряженного взгляда: — Это ты организовал покушение на Голухова? Мне необходимо узнать, что там произошло. Голос был тихим, но в нем слышалась угроза. Опасность. Я знала этот тон – Сергей был на грани. — Я ничего не помню, — ответил Пашка. Он дышал тяжело, и каждое слово давалось ему с трудом. Грудь вздымалась, словно он пробежал марафон. Я чувствовала его дыхание на своем плече – горячее, прерывистое. — Мне нужно, чтобы ты вспомнил! – с нажимом сказал Сергей, делая шаг вперед. Но я заметила, что руку с пистолета убрал. Пальцы разжались, упали вдоль тела. Уже хорошо. Атмосфера сгущалась, воздух стал вязким, тяжелым. Я сжала Пашкину руку крепче, ощущая его слабость, усталость и дрожь. Его кожа была холодной, влажной от пота. Пульс частый, слабый – я чувствовала его под пальцами. Моё сердце разрывалось между страхом за него и отчаянным желанием защитить, прижать к себе, чтобы хоть на мгновение он почувствовал безопасность. Но я боялась сделать ему больно, усугубить рану. Леха с Настей подошли ближе, образуя напряженный полукруг. Гоша стоял поодаль, явно готовый бежать при первых признаках опасности. Всё происходящее напоминало какой-то нереальный, но очень плохой фильм. Напряжение буквально висело в воздухе, как грозовые тучи перед бурей. Мое сердце колотилось в груди, будто оно вот-вот вырвется наружу. Я слышала каждый удар, громкий и болезненный. Пашка медленно закрыл глаза, и его лицо исказилось от напряжения. Я слышала, как его дыхание стало ровным, почти неслышным, но в этом ритме чувствовалась скрытая, глухая тревога. Он пытался вспомнить. Или боролся с чем-то внутри. — Это ты напал на Голухова? — резко повторил Сергей. Голос холодный и твердый, как сталь. Глаза сверлили Пашку насквозь, не давая укрыться, спрятаться. — Сергей, отстань от него, — потребовала я, поворачиваясь к нему всем телом. — Ему и так совсем хреново! Я не могла больше смотреть на это. На то, как мой брат страдает, как его допрашивают, когда ему нужна помощь, а не вопросы. — Лера, не лезь, — Костенко даже не взглянул в мою сторону. Его внимание было полностью сосредоточено на Пашке. Хищник, изучающий добычу. — Лер, все хорошо, — сказал Пашка, чуть сжав мою руку. Слабое сжатие, едва ощутимое. — Я попытаюсь вспомнить. Брат медленно закрыл глаза, и я видела, как его лицо напряглось. Брови сошлись, губы сжались. Он погружался в себя, в те воспоминания, которые были заперты где-то глубоко. Аня встала с тумбы: — Не могу на это смотреть, — сказала тихо, и в её голосе была боль. Она отошла в сторону, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от холода. Или от страха. Костенко повторил свой вопрос, с той же ясностью и решимостью, безжалостно: — Паша, это ты напал на Голухова? — Да, — тихо, без эмоций, ответил брат, не открывая глаз. — Зачем? — Нужно было перелить ему мою кровь, чтобы он подчинялся. — Так вот в чем дело, — тихо пробормотала я, и пазл сложился. — Подчинение через кровь. Разум улья… Об этом мне рассказывал Киняев, и именно это происходило, когда Пашка был под контролем Зоны. Кровь как проводник. Как способ связи. Как цепь, которая сковывает разум. Костенко обернулся ко мне, глаза сужены, во взгляде вопрос и требование: — Ты о чем? Я не ответила. Не могла. Слова застряли в горле комом. Как объяснить то, что звучит как бред? Он зло посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько всего – ярость, непонимание, требование объяснений. Но я просто отвернулась к брату и погладила его плечо. Сергей снова повернулся к Пашке, и я видела напряжение в каждой линии его тела. — Паша, — продолжил он, и голос стал тише, но от этого не менее требовательным, — Почему твоя кровь заставила его подчиниться? — Она связывает нас единой силой… Разум улья… — А Киняев? — Он тоже. — Сколько еще людей связаны? — Осталось двенадцать… Двенадцать. Господи. Двенадцать человек под контролем Зоны. Охренеть... Я не выдержала и влезла, шагнув вперед, почти между Сергеем и Пашкой: — Хватит! Ты не видишь, что он сейчас сознание потеряет? Ему нужно помочь сейчас, а не изводить вопросами! Сердце колотилось так сильно, что я слышала стук в ушах. Руки дрожали, но голос я пыталась держать твердым, хотя он предательски дрожал от напряжения. Костенко сурово глянул на меня, и в этом взгляде было предупреждение. Но мне было сейчас все равно. Пашка важнее. Мой брат важнее всего. — На четвертом блоке Чернобыльской атомной станции построена машина… — вдруг сказал Пашка, и голос его стал другим – отстраненным, далеким. — Машина, которая вернет его обратно… Она почти готова к запуску. Осознание ударило, как ледяная волна. Машина для разума… Ну, конечно! Я невольно посмотрела на Сергея, ощущая, как холодный страх ползёт по спине, сжимая сердце в кулак. Наши взгляды встретились, и на секунду в его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с тревогой. А «он» – это Сорокин – душа Зоны. Все снова повторялось. В этой реальности. Только с небольшим сдвигом во времени. И я на этот раз Сорокину была не нужна. Реальность, где он не умирал, у него уже была. Я сама создала ее тогда… — Паша, — донесся до меня голос Сергея, напряженный, требовательный, — Кого вернет обратно? Кого она вернет обратно? Ты меня слышишь? Пашкина рука в моей обмякла внезапно, как оборванная нить. Он стал заваливаться вперед, и я инстинктивно подхватила его, обхватив руками, не давая упасть. Вес его тела навалился на меня, почти сбив с ног. Пашка терял сознание. Его голова склонилась на мое плечо, дыхание стало поверхностным, едва ощутимым. — Пашка! — прошептала я, прижимая его к себе. — Пашка! И тут я буквально почувствовала, что что-то изменилось. Воздух сгустился. Потяжелел. Словно над нами что-то нависло – большое, темное, страшное. Присутствие. Чужое, враждебное, подавляющее. Мурашки пробежали по коже, волосы на затылке встали дыбом. Первобытный страх, идущий из глубины инстинктов. Тело брата вдруг напряглось в моих руках и выпрямилось. Мышцы стали твердыми, как камень. — Нет, — вдруг резко и коротко бросил Пашка.— Он тебя не слышит, разговаривай со мной… Но это был не его голос. Чужой, нечеловеческий голос, голос Зоны, который я уже слышала. Голос, от которого кровь стыла в жилах и хотелось бежать, бежать, бежать куда угодно. Все резко отпрянули, словно от удара током. Я чувствовала, как ладони становятся липкими от холодного пота, дыхание сбилось, запуталось в горле. Сердце стучало с дикой скоростью, грозя выпрыгнуть из груди. Мышцы напряглись до боли, готовясь бежать или драться. Твою ж мать! В Пашке снова проснулась чертова Зона! — Что с ним?! — в панике закричал Гоша, голос сорвался на высокой ноте. Костенко среагировал мгновенно – снова схватил пистолет, выхватив его из кобуры одним плавным движением. Пальцы напряглись на рукоятке, глаза сверлили Пашку, а тело было готово к мгновенному броску. Профессионал, оценивающий угрозу. Я встала между ними: — Не смей, — крикнула ему в лицо. — Лера, отойди, — сурово сказал он, поднимая пистолет. Дуло смотрело на меня. Я видела палец на спусковом крючке. Один неверный шаг, одно резкое движение – и… — Нет, — я покачала головой, не отходя. — Я не дам тебе убить его. Он опустил пистолет. — Пашка, — я снова повернулась к брату, стараясь говорить ровным голосом, но он дрожал от напряжения, срывался. — Открой глаза… Давай, Паш, постарайся… на счет три… Брат поднял на меня лицо медленно, словно против воли. И произнес все тем же страшным, чужим голосом, который не был его голосом: — На счет три, Лера, — он открыл абсолютно черные глаза. — Один из вас умрет… У меня внутри все похолодело и оборвалось. Дыхание застряло в горле. Сердце замерло на секунду, потом забилось с удвоенной силой. — Что происходит?!! – завопил Гоша, голос сорвался на крике. Пашка сидел не двигаясь, словно сосредотачивался на чем-то. Я чувствовала, как меня охватывает ужас – первобытный, всепоглощающий. Ледяные пальцы сжимали сердце, не давая дышать. — Он что-то делает, — медленно сказала я, не сводя с Пашки глаз, — Он что-то делает, что мы не видим… Внезапно, внедорожник Костенко у меня за спиной сам завелся. Включились фары – яркий свет ослепил, разрезал темноту. Взревел двигатель, взвизгнули покрышки по асфальту. Я обернулась, пытаясь понять, что происходит. Только увидела Аню, стоящую в свете фар – замершую от шока. Машина резко дернулась и поехала, быстро набирая скорость. Прямо на неё. Время замедлилось. Я видела каждую деталь с кристальной ясностью: широко раскрытые глаза Ани, её рот, открытый в беззвучном крике. Машину, несущуюся на неё. Свет фар, становящийся ярче, ближе. — Аня! — закричала я, но звук потонул в реве двигателя. Антонова обернулась – слишком медленно, слишком поздно. Сергей внезапно бросился в сторону – быстрее, чем я могла отследить взглядом. Почти под колеса, с силой оттолкнул её в сторону, прикрывая своим телом. Они вдвоем упали на асфальт, покатились. Внедорожник пролетел мимо – я видела, как он проносится в каких-то сантиметрах от них. Едва сама успела отскочить в сторону. Но споткнулась о неровность на асфальте и упала на бок, чувствуя, как холодный камень врезается в руку и бедро болезненным ударом. Боль вспыхнула острой вспышкой. Ладонь ободрало, бедро заныло. Сердце бешено колотилось, адреналин обжигал вены. Машина, пробив ограждение с грохотом разрывающегося металла, упала в воду с громким всплеском. Звук был оглушающим – скрежет, треск, потом глухой удар и взметнувшиеся вверх фонтаны воды. Я медленно поднялась, сжимая кулаки, не в силах пошевелиться нормально. Руки и ноги не слушались, будто чужие. Дыхание рвалось, хрипело в горле. Ладони дрожали так сильно, что я не могла их контролировать. Тело словно парализовало – мышцы застыли, отказывались подчиняться. Мысли кружились в хаосе. Я слышала шум воды, плеск, бульканье тонущей машины и стук собственного сердца – настолько громкий, что казалось, все вокруг должны его слышать. Я рванулась к Ане и Сергею, спотыкаясь, едва держась на ногах. Он уже поднялся на ноги, отряхивая пальто резкими движениями. Подал Ане руку, помогая подняться ей. Она тряслась всем телом, цеплялась за его руку, как за спасательный круг. Я подбежала к ним, хватая Аню за плечи, осматривая – цела ли, не ранена ли: — Ты в порядке? Аня, ты в порядке?! Голос срывался, руки дрожали. Я ощупывала её, проверяя, нет ли крови, переломов. — Что это было? – стуча зубами, спросила девушка, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В них был шок, непонимание, ужас. Она не осознавала до конца, что только что произошло. — Павел пытался тебя убить, — зло пояснил Костенко, почему-то глядя на меня, а не на Аню. Смотрел так, словно это я сидела за рулем его внедорожника пару минут назад. Обвинял. Как будто это я виновата. — Это невозможно, — прошептала Аня, качая головой. Посмотрела на меня растерянно, ища подтверждения, что это какая-то ошибка, что этого не может быть. — Лера, этого не может быть. Я обняла ее, прижала к себе крепко, чувствуя, как она дрожит в моих руках. Пытаясь собрать разлетевшиеся мысли в кучу, заставить мозг работать. Еще как может, увы… Пашка уже второй раз пытался убить Аню. Первый раз тогда, в Припяти. Теперь снова. Чем-то Аня здорово мешала Зоне. Кто сейчас управлял Пашкой? Сам Сорокин? Или Киняев? А может, Антонова просто была самой удобной жертвой, чтобы переехать её машиной? Она стояла буквально перед ней, прямо на траектории. Я оглянулась на остальных, все еще обнимая девушку, чувствуя её учащенное сердцебиение. Настя стояла, держась за Лешу с круглыми от ужаса глазами. Лицо белое, как мел. Гоша отскочил к ограждению набережной, прижавшись спиной к металлическим прутьям, тоже с выпученными глазами, дыша часто и прерывисто. Пашка сидел на той же каменной тумбе – прямо, неподвижно, смотря перед собой, словно не происходило ничего экстраординарного. Глаза были закрыты. — Что происходит, Лера? – резко дернул меня за рукав Костенко, почти отрывая от Ани. — Объясни, черт подери, что происходит! Пальцы впились болезненно, сжимая ткань свитера и кожу под ней. Я почувствовала силу его хватки, ярость, которую он едва сдерживал. В его голосе была сталь, требование, угроза. Глаза горели – не страстью, как раньше, а яростью и отчаянием. — Я не знаю! – я вырвала руку резким движением, чувствуя, как на запястье останется синяк. – В Пашке – Зона, снова активизировалась. — А до этого почему он был адекватным? – напряженно спросил он, делая шаг ближе. Давил, требовал ответов. — Потому что его ранили, — пояснила я, отступая на шаг. — Большая кровопотеря. Зона временно перестала действовать. А потом он потерял сознание и все, она снова завладела им. Я могу объяснить это только так. Я сама слышала, как безумно это звучит. — Кто им управляет? Киняев? — Я не знаю! Там есть еще один тип – Сорокин – инженер, погибший на станции. Слова вырвались раньше, чем я успела подумать. Я видела, как лицо Сергея изменилось – недоверие. — Лера, что ты несешь? – разозлился Сергей, голос повысился. – Как он может управлять им, если он умер еще в 86-м! Он смотрел на меня так, будто я сошла с ума. Может, так оно и было. Может, все это был психоз, галлюцинация, и я сейчас в палате с мягкими стенами. Я его понимала. Всё, что я говорила, звучало как полный бред сумасшедшего. Мёртвый инженер управляет людьми через Зону. Кровь как способ подчинения. — Он и есть Зона, в каком-то смысле, — попыталась объяснить я, понимая бесполезность попытки. — Его душа дала разум Зоне. — Это какой-то бред, — Костенко провел рукой по голове. Он не мог поверить. Не хотел верить. Его рациональный ум, его обучение, весь его опыт восставали против этой информации. Я медленно приблизилась к Пашке. Я знала, что надо было сделать – ударить его, сильно, чтобы Зона, хотя бы на время, отключилась. Как в прошлый раз в бассейне, как в апельсиновом саду. Боль разрывала связь, пусть и ненадолго. — Если ты сейчас это сделаешь, он умрет, — сказал вдруг Пашка голосом Зоны, так и не открыв глаза. Словно прочитал мои мысли. — Я поддерживаю в нем жизнь. По спине пробежали мурашки. Я замерла в шаге от него, рука застыла в воздухе. Умрет. Если я ударю его, Пашка умрет. — Господи, что тебе нужно? – спросила я, голос сорвался. Медленно опустилась рядом с братом на каменную тумбу, чувствуя холод камня сквозь джинсы. Тело ныло от удара, от стресса, от отравления. Каждая мышца отзывалась болью, голова гудела от хаоса происходящего. — Мне нужен Павел, чтобы закончить начатое, – ответила Зона через Пашку. — Машина для разума? – горько спросила я, уже зная ответ. Все повторялось. Снова. — Ты всегда была очень умной, Лера, — Пашка слегка улыбнулся. — Да, мне осталось совсем немного. «Мне осталось»… Значит, все-таки Сорокин. Не Киняев. Сам Сорокин говорил через моего брата. — Снова хочешь уничтожить мир, схлопнув его своей машиной? – напряглась я, сжимая кулаки до боли. Ногти впились в ладони. — Ты знаешь, это неизбежно… — он усмехнулся, и эта усмешка была такой знакомой. – Побочный эффект… Сорокин. Тот же тон, те же интонации, что и тогда, в другой реальности. — Твою ж мать! Ты понимаешь, что говоришь? — В любом случае, пара дней у вас еще есть. Пара дней. Всего пара дней до уничтожения этой ветки реальности. Вокруг царило оцепенение: Настя, Леша, Гоша… все словно замерли в собственном страхе, застыли, как статуи. Не двигались, почти не дышали. Аня стояла, обняв себя руками, не в силах поверить в происходящее, а Костенко направился к нам медленно, держа руку на пистолете. Я видела его краем глаза – напряженного, готового к действию. Хищника, оценивающего ситуацию. Вдруг нас ослепил яркий свет фар. Я зажмурилась, прикрывая глаза рукой. Свет был настолько ярким, что слезились глаза, больно смотреть. На набережную ворвались сразу несколько машин – темные внедорожники, без номеров. Визг тормозов срезал воздух острым звуком, резина скрипела по асфальту. Адреналин взорвал мою кровь новой волной, сердце рванулось галопом. Мы замерли, тела застыли в неестественных позах. Дыхание рвалось, прерывалось. Сердце колотилось так сильно, что грудь болела. Из машин выскочили человек десять – в черном, в масках, профессионалы. Автоматы в руках блестели холодным металлом в свете фар. Движения четкие, отработанные. Один из них дал короткую очередь в воздух – хлопки эхом разорвали вечер, разлетелись по набережной. Я вздрогнула всем телом, инстинктивно пригибаясь. — Бросить оружие! – скомандовал он, голос усиленный, искаженный маской. Сергей медленно положил пистолет на землю, движение плавное, без резкости. Руки поднял перед собой, показывая, что не представляет угрозы. Но я видела напряжение в каждой линии его тела, готовность среагировать в любой момент. Я чувствовала, что паника и тревога сливаются, накатывают волной, сводя мысли в тугой клубок ужаса. Они приехали за Пашкой. Я осознала это абсолютно точно. Инстинкт, интуиция – называйте как хотите. Но я знала. — Не пытайтесь мне помешать, — все тем же страшным голосом сказал Паша, вставая с тумбы. И направился к вооруженным людям. Медленно обернулся к нам, открывая глаза. Те же черные провалы вместо глаз. Холодные, бездонные, пустые. Его взгляд скользнул по мне, и я почувствовала ледяной ужас, сковавший все тело. Это был не мой брат. Это было что-то другое, смотрящее на меня из его глаз. Потом отвернулся и пошел к машинам – медленно, шатаясь, держась за бок. Каждый шаг давался с трудом, но он шел упрямо, не останавливаясь. К вооруженным людям. К тем, кто приехал за ним. И в душе было какое-то оцепенение… Просто смотрела, как он уходит… Смотрела на его спину, на то, как неуверенно он ставит ноги, как покачивается. На вооруженных людей, которые расступались, пропуская его. И я ничего не могла сделать. Не могла его остановить. Ноги будто вросли в асфальт. Голос застрял в горле, не мог вырваться наружу. Мое сердце, кажется, остановилось, и мир сузился, сконцентрировавшись в узком пространстве между мной и уходящим братом. Он дошел до ближайшей машины, и кто-то открыл ему дверь. Помог забраться внутрь. Я видела, как он болезненно морщится, как тяжело дышит. А я стояла и смотрела. Просто смотрела. Рядом раздался звук – Сергей шагнул вперед, но автоматы мгновенно нацелились на него. Он замер, поднимая руки выше. — Лера, — позвал он тихо, но я не могла оторвать взгляд от машины, в которую уходил Пашка. Дверь захлопнулась с глухим стуком, таким окончательным. Двигатели взревели. Машины начали разворачиваться – быстро, четко, профессионально. Я сделала шаг вперед, потом еще один. Ноги наконец-то послушались. Сорвалась с места: — Пашка! Крик вырвался из груди, разорвал горло. Руки Сергея обхватили меня сзади, остановили, прижали к себе. Я рвалась, пыталась вырваться. — Отпусти! Отпусти меня! Голос сорвался, превратился в рыдание. Слезы лились по щекам горячими ручьями, застилали зрение. — Лера, остановись, — говорил Сергей, крепко держа меня, не давая упасть. — Лера, пожалуйста… Машины уже скрылись за поворотом. Звук двигателей затих вдали. Исчез. Как будто их и не было. Я обмякла в руках Сергея, перестала сопротивляться. Ноги подкосились, и только его руки держали меня, не давали упасть на асфальт. — Он ушел, — прошептала я в пустоту. — Он ушел, и я ничего не сделала… — Ты ничего не могла сделать, — тихо сказал Сергей, прижимая меня к себе крепче. Я чувствовала его тепло, его сердцебиение у себя за спиной, его дыхание в моих волосах. Но это не помогало. Ничто не могло заполнить пустоту, что разверзлась внутри. Пашку забрали. Снова. И на этот раз я не знала, увижу ли его еще раз. И если увижу – будет ли это он или то, что им управляет?