Часть 94

Я откинулась на спинку сиденья, глядя в окно. Деревья проносились мимо темными пятнами, сливаясь в единую черную полосу. Редкие фонари вспыхивали и гасли, как будто сама реальность мигала, напоминая о своей нестабильности. Ночь. Пустота. Тишина. И этот бесконечный путь в никуда. Сзади ребята притихли. Слышалось только ровное дыхание, редкий шепот, шуршание курток. Усталость взяла свое – они задремали, прижавшись друг к другу, доверчиво и беззащитно. Я завидовала им. Этой способности просто отключиться, забыться. У меня такого больше не было. Сон стал врагом – приносил только кошмары. Сергей вел машину уверенно, переключая передачи с практикой человека, знакомого с механикой. Движения отточенные, экономные. Я смотрела на его руки на руле – сильные, с длинными пальцами, с характерным шрамом у основания большого пальца. Знакомые до боли. До физической боли в груди. Как можно одновременно знать человека и не знать его совсем? Эти руки – я помнила их прикосновения. Но это были руки другого Сергея. Того, которого больше нет. А этот... этот сидит рядом, дышит, живой, теплый, настоящий. И одновременно – чужой. Я отвела взгляд, но ощущение его близости никуда не делось. Запах его одеколона смешивался с запахом кожаных сидений и бензина. Знакомый. Родной. "Эгоист" от Шанель. Сандал с нотками корицы. — О чем думаешь? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги. Голос низкий, чуть хрипловатый от усталости. Я вздрогнула, словно он прикоснулся ко мне. — О том, что снова еду в этот долбанный Чернобыль, — сказала я, и голос прозвучал резче, чем хотелось. Я скривилась, сжимая руки в кулаки на коленях. — Ты не представляешь, как я ненавижу это место. Но возвращаюсь туда снова и снова. В любое время, в любой реальности. И каждый раз это заканчивается все хуже и хуже. Как будто меня притягивает туда какой-то проклятый магнит. Ногти впились в ладони. Больно. Хорошо. Боль – значит, я еще жива. Еще чувствую. — Как вообще получилось, что ты там оказалась? — вдруг спросил Сергей, и в его голосе прозвучало что-то новое. Любопытство? Или попытка понять? — Из-за чего все началось? Я повернула голову, посмотрела на его профиль. Четкая линия скул. Напряженная челюсть. Концентрация на дороге. Но я чувствовала – он ждет ответа. Ему важно. — Из-за Сергея, — ответила я, и имя заставило сердце биться чаще. — Это такая странная, запутанная история. Долгая история. — У нас впереди много времени, — усмехнулся он, и уголок губ дернулся в горькой усмешке. — Так что, рассказывай все с самого начала. Хочу знать, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы ты в ней не появилась в 1985-м. Я выдохнула. Устала. Физически, эмоционально. Просто выдохлась, как батарейка. Было ощущение, что еду вникуда. Потерялась во времени, в пространстве, в самой себе. Потеряла всех, кто дорог. Покосилась в зеркало заднего вида, на спящих ребят. Почти всех. Потеряла свою жизнь, в конце концов. Кто я сейчас? Я уже сама не знаю. Вершинина Валерия Андреевна – блестящий молодой юрист, сотрудник крупной известной московской юридической фирмы, с перспективами, амбициями, планами на будущее... Неужели я была ею? Той уверенной девушкой в строгом костюме, которая разбирала дела, выигрывала суды, строила карьеру? Что со мной стало? Кто эта женщина, едущая посреди ночи к границе с Украиной, чтобы попасть в Зону отчуждения? Безумная идиотка, готовая умереть ради призрачного шанса вернуть то, что потеряла. И главное, есть ли надежда все вернуть? Или это только иллюзия, которой я предаюсь, чтобы не сойти с ума окончательно? Когда я успела потерять себя? Я закрыла глаза, и сразу всплыла картинка. Яркая, четкая, болезненная. Трава. Зеленая, сочная. И тело. Его тело. Мертвое, холодное, неподвижное. Это случилось тогда, когда я увидела мертвое тело моего Сережи, лежащее на траве около дома Мэттиссонов? Я сглотнула, борясь с подступающей тошнотой. Воспоминание было слишком живым, слишком реальным. Я помнила, как падала рядом на колени, как хватала его за плечи, гладила, говорила что-то. Как я не могла поверить, не хотела верить... Наверное, это случилось именно тогда. Часть меня осталась там, с ним, на этой траве. Умерла вместе с ним. А сюда, в 2013-й, вернулась только оболочка. Не способная любить, чувствовать, понимать. Функционирующая по инерции. Я провела ладонью по лицу. Кожа горячая. Внутри – бьет озноб. — Лера? — вопросительно протянул Сергей. — Чего молчишь? Его голос вернул меня в настоящее. Я открыла глаза, уставилась на дорогу перед нами. Белая полоса разметки убегала под колеса машины. Гипнотизирующе. Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Если бы ты не встретил меня в 85-м, то мы встретились бы в 86-м. Собственно, тогда-то все и началось. — Как вы вообще попали в Припять... в самый первый раз? — Он сбавил скорость, пропуская фуру. Она промчалась мимо, обдав нас волной воздуха, раскачав машину. — Какого лешего вы вообще туда поехали? — У родителей из сейфа пропали деньги... — начала я, и голос зазвучал механически, будто я рассказывала чужую историю. — И Пашка пришел ко мне за помощью. Ему нужна была машина, чтобы догнать вора. И я согласилась поехать. Тогда это казалось просто забавным происшествием. Приключением. Мы были уверены, что до Чернобыля мы даже не доедем. Но доехали... Я вспоминала ту, самую первую поездку. Как будто смотрела старый фильм. Подкастер с его нервными бегающими глазами. Беглый уголовник в кафе, пытавшийся меня изнасиловать. И Сергей, который спас меня тогда. Его прикосновение ко мне, когда я лежала полураздетая на земле... Я сглотнула, потому что к горлу подкатил ком, и стало трудно дышать. Грудь сжалась. Я уставилась на свои руки, сжатые на коленях. Пальцы побелели. Разжала с усилием. Выдохнула. Медленно. Считая про себя. Раз. Два. Три. — А потом? — настойчиво напомнил о себе генерал. Я закрыла глаза, словно возвращаясь туда, в чертову Припять. Пустые улицы. Заброшенные дома. Колесо обозрения, застывшее в немом укоре. И эта тишина. Мертвая, давящая тишина. Дом с фантомом Ани, который чуть не похоронил нас, обрушившись. — А потом было первое перемещение – Аня. - сказала я, - Она первая испытала на себе работу прибора. Случайно. А потом мы. Тоже почти случайно. Потому что мой дурной брат нажал на кнопку на приборе. И эта кнопка изменила всё. Всю нашу жизнь. Все реальности. Все возможные варианты будущего – рухнули и пересобрались заново. — А причем тут был... тот Сергей? — запинаясь, спросил Костенко, и я услышала напряжение в его голосе. Ревность? Боль? Что-то еще? Нет, я не права... Все началось именно с Сергея. Он был причиной. Точкой отсчета. Началом конца. Или все же я?.. — А он заманил нас туда, — ответила я, и в груди заныло. — Он хотел все изменить. Исправить прошлое. У него был план. Но, в общем, это все неважно. Я отвернулась к окну. В темноте, за стеклом, было ничего не видно. Только мое отражение – бледное, с темными кругами под глазами. Говорить дальше не хотелось. Или не могла... Там все было связано с Сергеем. Моим Сергеем. С которым мы обсуждали нашу свадьбу, лежа в старой машине священника, переплетясь телами. Который целовал меня по утрам. Который варил кофе и ругался на мою слишком открытую одежду. Которого не было со мной. Никогда больше не будет. Я закрыла глаза. Чувствовала, что слезы совсем близко. Горячие, жгучие, предательские. Не сейчас. Не время. Я стиснула зубы и резко выдохнула. Ногти снова впились в ладони. Боль помогала. Отрезвляла. Сейчас были проблемы важнее, чем мои воспоминания о том, что уже не вернуть. Нужно было думать о настоящем. О том, что будет через несколько часов. О том, как выжить. — Как мы перейдем границу? — резко переключившись, спросила я, и голос прозвучал слишком громко в тишине салона. — У нас нет документов. — Я знаю заброшенную дорогу, — медленно сказал Сергей. — Конечно, придется сделать крюк. Это займет лишних пару часов. Но другого варианта нет. — Поняла, — я вздохнула. Он переключил передачу, и я проследила взглядом за движением его руки. Уверенное, четкое. Мне вдруг захотелось протянуть руку, коснуться его пальцев. Почувствовать тепло. Убедиться, что он настоящий, живой, здесь. Поверить на пару секунд, что он мой. Я сжала руки сильнее. Нельзя. Это было бы нечестно. По отношению к нему. По отношению к памяти того Сергея. Хотя, я уже столько раз ее предавала. — Лер, что дальше было, — Костенко не унимался. В его голосе слышалась странная настойчивость. Ему действительно важно было знать. Понять. Нахрена ему эти знания? Чтобы убедиться, что я безнадежна? Что я принадлежу другому человеку, другой реальности? — Я не хочу говорить об этом, — я снова отвернулась к окну. Мое отражение смотрело на меня с укором. — Давай лучше поговорим о том, что будет, когда мы приедем туда. — Это ты мне скажи, — он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Что нас там ждет? Я повернулась к нему, посмотрела в лицо. Сильное, волевое. Шрам над бровью – я не помнила его. У моего Сергея такого не было. Детали, мелочи, штрихи его другой жизни, которые делали его не там человеком. — Мы, скорее всего, умрем, — честно ответила я, глядя ему в глаза. Зачем врать? Факты на лицо. Если не Киняев грохнет, так Сорокин со своей машиной подсуетится. Реальность схлопнется, и я не знаю, на что это будет похоже. Возможно, нас просто сотрет. Как будто мы никогда и не существовали. Он усмехнулся – коротко, без веселья. Уголок рта дернулся. — Оптимистка. — Реалистка, — поправила я. — Киняев не дурак. Он нас ждет. Он подготовился. У него преимущество. И огромные претензии ко мне и к тебе тоже. А мы едем туда на старой Волге с кучкой перепуганных подростков и полным отсутствием понятия, что делать. Я откинулась на спинку сиденья, и старые пружины скрипнули под моим весом. Закрыла глаза. Усталость навалилась свинцовой тяжестью. Хотелось просто провалиться в небытие. Не думать. Не чувствовать. Мы помолчали. Двигатель урчал ровно, монотонно. Шины шуршали по асфальту – мягкий, убаюкивающий звук. Гипнотизирующий. Я чувствовала, как напряжение понемногу уходит из тела. — Лера, — позвал он тихо, почти шепотом. — Что? — Когда мы доберемся туда... до машины Сорокина... — он замолчал, подбирая слова. Я слышала, как он сглотнул. — Ты собираешься ею воспользоваться, так? Вопрос застал врасплох. Я резко открыла глаза, напряглась, не ожидая, что он догадается. Пульс участился. Во рту пересохло. — С чего ты взял? — Ты же не просто за братом едешь, — сказал он, и в голосе не было осуждения, только усталое, горькое понимание. — Ты едешь вернуться. К нему. К тому Сергею. Черт. Слишком проницательный. Всегда таким был. И мой Сергей тоже. Умел читать меня, как открытую книгу. Я молчала, не зная, что ответить. Сердце колотилось. Врать? Или сказать правду? Он заслужил правду. Но правда ранит. Убивает надежду. — Я прав? — настаивал он, и я услышала дрожь в голосе. — Да, — выдохнула я наконец, и слово вышло хриплым. — Да, прав. Если будет возможность – я воспользуюсь машиной. Повисла тишина. Тяжелая, давящая, обволакивающая, как туман. Я чувствовала, как она заполняет салон, вытесняет воздух. Дышать стало труднее. — Понятно, — сказал он наконец. Голос был ровным, контролируемым. Но я услышала боль. Глухую, запрятанную глубоко. Он сжал руль сильнее, и я увидела, как побелели его руки. Как напряглись мышцы предплечий под рукавами рубашки. — Прости, — тихо сказала я, и сама не знала, за что именно. За то, что не могу его полюбить? За то, что использую его помощь, зная, что уйду? За то, что пришла к нему тогда, в 1985-м, и изменила его жизнь? За то, что он встретил меня, а не кого-то другого, кто смог бы ответить на его чувства? — Тебе не за что извиняться, — ответил он медленно, будто выдавливая слова. — Я понимал это с самого начала. Просто... надеялся, наверное. На что? Что я передумаю? Что останусь здесь, в этой реальности, с ним? Да, я дала ему миллион поводов для этой надежды. Приходила к нему ночами, прижималась к нему, искала утешения в его объятиях. Целовалась с ним, позволяла касатья, владеть. Использовала его тело, чтобы забыться в иллюзии. Его тепло, чтобы не замерзнуть окончательно. И все это время знала, что уйду. Что он – не тот, кого я люблю. Твою ж мать. Он точно не заслужил этого. Мне надо было сейчас ему что-то сказать. Как то объяснить... — Сергей... - нерешительно начала я. — Не надо, — резко перебил он. — Я не прошу объяснений. И не пытаюсь переубедить. Ты имеешь право вернуться к тому, кого любишь. Я это понимаю. Но понимание не делало больно меньше. Я видела это по тому, как он стиснул челюсть. По тому, как смотрел только на дорогу, избегая моего взгляда. — Даже если тебе больно от этого? — спросила я тихо. Меня, как это ни странно, грызла совесть. Острая, неприятная. Это, в принципе, случалось редко, а в последнее время почти никогда. Но тут меня накрыло. Волной вины, которую я не могла остановить. Проклятый Сорокин с его феноменальной способностью сдохнуть в любой реальности! Если не в реакторе, так под колесами грузовика. Не мог же он просто жить? Быть счастливым? Нет, обязательно надо было создать реальность, где он живой. Я хотела, как лучше, а получилось совсем плохо. Откуда в реальности этого Сергея – Киняев? Да еще так совпало, что именно он расследовал дело об убитых младенцах в 1995? По всему выходило, что мы все как-то связаны, сквозь реальности, сквозь время, сквозь пространство. Невидимыми нитями судьбы, которые нельзя разорвать. Только если у нас с Костенко неизбежное притяжение, любовь, которая повторяется снова и снова... то Киняев в любой реальности ненавидит Костенко и пытается его убить. Закономерность, которую я не понимала, но не могла отрицать. Я вдруг протянула руку и накрыла ладонь Сергея на руле. Просто очень захотелось вдруг почувствовать его тепло. Убедиться, что он здесь, рядом... Живой... Он вздрогнул от прикосновения – мелко, едва заметно. Но не убрал руку. Наоборот, я почувствовала, как пальцы под моей ладонью слегка сжались, словно он хотел удержать мое прикосновение. Быстро взглянул на меня, и я поймала этот взгляд. Темный, полный боли и надежды одновременно. Потом снова на дорогу. Мы ехали дальше в тишине. Я не убирала руку с его, чувствуя тепло его кожи, твердость костяшек пальцев под моей ладонью. Ощущала, как бьется пульс в его запястье – ровный, сильный. Он не отстранялся, хотя должен был. Но не мог. Никогда не мог. В этом была его трагедия. Любить того, кто не может ответить. Быть рядом, зная, что недостаточно близко. Два человека, едущие в неизвестность. Связанные притяжением, которого не понимали. Обреченные на разлуку, даже если выживут. Господи, о чем я думаю! Я просто хотела вернуться домой. Чтобы Сергей, мой Сергей, был рядом, в моей квартире, в моей постели. Чтобы я могла уткнуться лицом в его грудь и почувствовать запах его кожи, смешанный с его одеколоном. Чтобы он пил свой дурацкий кофе на моей кухне по утрам,а я могла придти к нему, растрепанная и сонная. И варил свои кошмарные пельмени, которые я терпеть не могла. Чтобы он возил меня на работу, положив руку мне на бедро, и ревновал к каждому столбу. Контролировал мои звонки, мои встречи, мою жизнь. Пусть! Я готова была терпеть все его паранойю, весь контроль, всю ревность – только бы он был рядом. Только бы вернуться домой. Найти способ остановить долбанную Зону. Вычеркнуть ее из памяти. Жить нормальной жизнью. Ну, насколько это возможно после всего что произошло. Но это звучало, как несбыточная мечта. Дурацкая фантазия. Я понимала это. Даже после прошлого перемещения, когда я была уверена, что все закончилось, все повторилось снова. Зона не отпускала. Я убрала руку с руки Сергея, и мне сразу стало чего-то не хватать. Неуловимого, но важного. Он вздохнул – тихо, почти неслышно. Но я услышала. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо деревья, на редкие огни деревень, мелькающие в темноте, на бесконечную черноту за стеклом. На собственное отражение – чужое, незнакомое. Где-то впереди была граница. Припять. Киняев с его безумными глазами и жаждой мести. Машина Сорокина – ключ ко всему, или окончательная петля на шее. Ответы. Или смерть. Или и то, и другое. Потому что я знала Киняева. Знала его одержимость, которая не знала границ. Его жестокость, которая не нуждалась в оправданиях. И понимала, что идем мы в ловушку, из которой может не быть выхода. Я положила руку на стекло, и холод обжег ладонь. За окном проносилась ночь. Бесконечная. Беспощадная.